EvilEvgesha

Но на остановке было пусто.

В бабушкином доме пахло ладаном и воском. Гроб стоял в единственной комнате, она же служила и залом, и спальней. Соседки и старухи весь день читали молитвы, но к ночи все разошлись по домам. Дарья не хотела оставлять мать одну в пустом доме. Хотела побыть с ней как можно подольше. Но и уложить пятилетнего сына спать в одной комнате с усопшей она не могла, боялась за него. Поэтому, когда стемнело, она отвела Егора к двоюродной тётке, что жила не далеко. Та согласилась приютить мальчика на ночь, а сама Дарья вернулась в бабушкин дом.

Тётка Аглая была старая, молчаливая, с тёмным платком на голове. Она постелила Егору в маленькой комнате с окном в сад, погасила свет и ушла в свою каморку. Мальчик долго ворочался, глядя на голые ветки яблони, скребущиеся по стеклу.

Проснулся он от стука. Тук-тук-тук. Костяшками. В окно.

За стеклом, в лунном свете, стояла бабушка.

Егор похолодел. Мама же сказала, что бабушка умерла. Что она больше никогда не встанет. А она стоит под яблоней и смотрит прямо на него. Мальчик нырнул под одеяло, сжался в комок и зажмурился изо всех сил. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю деревню.

Утром он всё рассказал Дарье. Она выслушала, вздохнула и покачала головой:

— Приснилось. Скажешь тоже, ожила. Мёртвые не ходят, Егор. Запомни. И окно на ночь не открывай, сквозняком простудит. Понял?

— Понял, — прошептал Егор.

На следующую ночь всё повторилось. Дарья снова ушла. Егор лежал в тёмной комнате у тётки Аглаи и смотрел на шторы. Он повторял про себя: мама сказала не открывать.

Тук-тук-тук.

Сердце бухнуло в грудь. За окном стояла бабушка.

— Егорушка, — позвала она, и голос её был точно такой, как при жизни.— Я пришла попрощаться. Меня завтра закопают, и я тебя больше никогда не увижу. Открой окошко. Всего на секундочку.

— Мама не велела, — прошептал Егор в одеяло.

— Мама просто боится. А я же тебя люблю. Помнишь, как мы с тобой пирожки пекли? Ты муку рассыпал, а я смеялась. Я тебя никогда не ругала. Потому что люблю. Очень-очень.

У Егора по щекам потекли слезы. Ему так хотелось обнять её в последний раз.

— Бабушка, — всхлипнул он. — Это правда ты?

— Я, родненький. Открой. Я только тебя обниму и всё. Как всегда обнимала при встрече.

Егор подумал: «Может, это правда бабушка?»

Он сполз с кровати. Босые ноги зашлёпали по холодным половицам.

Открыл окно.

Бабушка подалась вперёд, и в комнату хлынул запах. Сырой, могильной земли, перемешанной с чем-то сладким и гнилым. Улыбка на её лице стала расти, медленно, неумолимо, открывая острые зубы. Уголки губ поползли к ушам, кожа натянулась и треснула. Там, где были глаза, раскрылись чёрные провалы.

Существо не произнесло больше ни слова. Оно просто смотрело. А потом протянуло руки.

Пальцы, восковые, с чёрными ногтями и землёй под ними, сомкнулись на запястье Егора. Мальчик не смог даже закричать, голоса как будто не стало. Хотел вырваться, но хватка была нечеловеческой.

Существо молча дёрнуло его на себя. Окно захлопнулось за ними. И наступила тишина.

Когда утром Дарья вернулась, кровать была пуста. Одеяло сбито. Окно закрыто. В комнате пахло сырой землёй.

Тётка Аглая ничего не слышала.

Егора искали очень долго. Обыскали всё. Лес, пруд, старые колодцы, ни следа. Дарья не уехала из деревни. Она почти не спала. Всё сидела у окна и ждала.

А через две недели, глухой безлунной ночью, в окно постучали.

Тук-тук-тук. Костяшками.

Дарья вздрогнула и подняла голову. За стеклом стоял Егор. Её мальчик. В той самой пижаме, в которой она уложила его спать в доме тётки Аглаи. Он смотрел на неё.

— Мама, — позвал он.

— Мама, открой. Я вернулся. Мне холодно. Бабушка меня отпустила. Открой, мам.

У Дарьи перехватило дыхание. Слёзы хлынули сами собой. Она вскочила, бросилась к окну, не помня себя от счастья. Пальцы схватились за оконную ручку.

И в этот миг Егор улыбнулся. Медленно, жутко, неестественно. Улыбка поползла вверх, почти до самого глаза, обнажая острые, нечеловеческие клыки.

Но Дарья уже распахнула окно.

Спасибо, что дочитали рассказ до конца ♥️

И однажды такой человек нашёлся.

Он присел на корточки, достал из кармана кусочек колбасы и протянул мне на раскрытой ладони. Я радостно завилял хвостом. Подошёл к нему. А он схватил меня за шкирку, швырнул в клетку и увёз.

Сначала я не понимал, что происходит. Думал, это такая странная игра. Меня кормили, хоть и скудно. На шее появился ошейник, тяжёлый, с шипами. Меня заставляли бегать за тряпкой, висеть на палке, вцепившись зубами. Я старался. Думал, если буду хорошо играть, меня погладят. Но меня не гладили. Меня дразнили. Кричали. Били палкой, когда я уставал. Я всё ещё не понимал.

Потом меня начали стравливать с другими собаками. Сначала на коротких сворках, просто понюхать. Потом ближе, ближе. Однажды мне разодрали ухо, а человек, который приманил меня колбасой, просто стоял и смотрел. И улыбался.

А потом меня привели на первый бой.

Подвал. Круг из людей. Рёв. Запах крови, старой и свежей. Напротив меня стоял пёс, такой же затравленный, но уже сломленный. Он смотрел на меня и рычал, но в глазах его был тот же страх, что и у меня. Нас толкнули друг к другу. Он вцепился мне в лапу, я, не понимая, что делать, укусил в ответ. Мы катались по грязному бетону, а люди орали, бросали деньги, топали ногами. Я не хотел этого. Я скулил, пока кусал. Я пытался отпустить, но меня били криком. И тогда до меня дошло. Это не игра. Это не тренировка. Меня не просто так кормили и дразнили. Меня готовили убивать.

В тот вечер я впервые увидел смерть. И понял, что следующим могу быть я.

Ночью я сбежал. Прогрыз гнилую доску в сарае, прополз под сеткой, ободрал спину до мяса. Никто не заметил. Им было всё равно — они праздновали выигрыш. Я бежал долго, пока бетон под лапами не сменился землёй, а вонь подвала не растворилась в ночном воздухе.

Я снова стал бродягой. Хромал по улицам незнакомого города, прятался в подворотнях, рылся в помойках. Просто выживал. Шрамы затягивались, но внутри всё болело.

И вот однажды я учуял запах.

Среди сотен городских запахов — бензина, пыли, мусора и чужих следов — я учуял его. Запах моего первого человека. Тёплый, родной, ни с чем не сравнимый. Тот, что остался в моей памяти сквозь годы голода, побоев и боёв. Я пошёл на него, не думая. Лапы сами несли меня.

Я увидел его в тёмном переулке. Он лежал на земле, сжавшись в комок, а над ним стояли трое. Они пинали его ногами, смеялись, выворачивали карманы. Он закрывал голову руками и молчал.

Я не думал. Я просто зарычал и бросился вперёд. Я рвал их зубами, я отбрасывал их телом. Я встал между ними и тем, кто однажды вышвырнул меня в грязь. Тем, из-за кого я оказался на улице, а потом в аду. Я защищал его, как защищал бы самого дорогого друга. Потому что он и был самым дорогим. Несмотря ни на что.

Один из чужаков достал нож. Один удар. Два удара. Три. Я заскулил. А они бросили всё и убежали. Перед глазами всё поплыло. Я лежал на асфальте и чувствовал, как последние силы уходят из моего тела. Он подполз ко мне, седой, грязный, избитый. Посмотрел в глаза. Я хотел лизнуть ему руку, но не успел. Силы покинули меня совсем. Интересно, узнал ли он меня?

---

В этот поздний вечер переулок был особенно глухим и грязным. В луже у дороги дрожал жёлтый свет одинокого фонаря. И никого вокруг.

Человек ещё долго сидел в том переулке, держа на коленях мёртвую собаку.

Пёс отдал свою жизнь за того, кто его однажды предал. Его собачья душа так и не разучилась любить.

Эта квартира была съёмной. Она работала по двенадцать часов, возвращалась поздно, быстро ела и ложилась без сил. С соседями не знакомилась. Да и не хотела. За стеной кто-то жил: смеялись, ругались, смотрели телевизор. Она стискивала зубы. Иногда била палкой по батарее.

Они не замолкали.

В тот вечер она вернулась поздно. Голова гудела. За стеной опять смеялись. Она набрала ванну, горячую, почти до краёв, легла. Закрыла глаза. Вода обняла плечи. За стеной опять кто-то хохотал.

Как же она ненавидела их смех.

А потом уснула.

Вода не остывала. Она соскользнула ниже. Ещё ниже. Вода сомкнулась над лицом. Она не проснулась.

Никто не пришёл её проведать. Родных у неё не было. Соседи продолжали смеяться. Чужая ванна держала её до утра, пока вода совсем не остыла.

А потом она проснулась здесь. В углу.

Первое время просто сидела. Привыкала. Дверь не открывалась. Окно не поддавалось. А потом она поняла, что может больше. Нужно лишь только приложить больше усилий. Сконцентрировать всю энергию — и тогда… Она может касаться. Слегка. Как сквозняк. Но иногда у неё стало получаться больше, чем касание.

Шли годы. Память постепенно оставляла её. Она уже не помнила своей жизни. Не помнила и того, как её не стало в ней. Лишь только имя своё она старалась не забыть.

Оливия.

Так её звали. Редкое имя, которым её почти никогда не называли при жизни. Слишком красивое для бухгалтерской ведомости. Слишком длинное для очереди в столовой.

Теперь это имя — единственное, что её грело. Оливия повторяла его про себя, когда смотрела на живых. Оливия. Оливия. Оливия. Как заклинание. Как напоминание о том, что она когда-то существовала.

Первым стал парень-балагур. Въехал шумно, громко, сразу начал двигать мебель, звать друзей. Смеялся, пил, рассказывал истории. Оливия слушала из угла и ненавидела его. На третий день он мыл полы. Вода разлилась по линолеуму. Она чуть толкнула ведро — он поскользнулся, ударился виском о край стола. Когда тело вынесли, в углу их стало двое. Парень сидел рядом, прозрачный и тихий.

Через несколько лет въехал старик. Он плохо ходил, с палкой. Жил один. Оливия сдвинула ковёр в коридоре. Он зацепился и упал. Палка откатилась в сторону. Телефон остался в комнате, на тумбочке. Старик лежал на полу и стонал. Очень тихо. Соседи за стеной смотрели телевизор. Никто не услышал. Его нашли нескоро. Он тоже присоединился к Оливии и сел в углу.

Потом была молодая пара. Они были так юны и красивы. Только-только начали жить вместе. Целовались в прихожей — это было отвратительно. Они вышли на балкон вдвоём покурить. Оливия расшатала створку заранее. Когда они облокотились на перила, створка сорвалась с петли. Оба полетели вниз. Пятый этаж. Вернулись тоже вместе. Сели в угол.

Потом девушка. Веселая и молодая. Всё хотела стать певицей. Принимала ванну каждый вечер. Оливия смотрела на неё и как будто бы даже узнавала в ней кого-то. Та ложилась в воду, закрывала глаза, улыбалась. Совсем как она когда-то. Тут Оливия не выдержала. Она вспомнила, как покинула этот мир. Это разозлило её. Поэтому она вошла в ванную. Встала за спиной. Положила руки на плечи девушки и, вложив всю свою ненависть, потянула вниз. Сильно. Держала, пока та не перестала биться. Девушка вернулась в угол шестой.

Квартира наполнилась.

Они сидели плечом к плечу, слой за слоем, прозрачные фигуры. Все смотрели в одну точку. Все молчали. И наблюдали за Оливией. Возможно, даже боялись её.

Конечно, эти случаи не остались незамеченными. Квартира приобрела дурную славу. Люди не желали её снимать. Даже несмотря на то, что цена была намного ниже рыночной. Тем не менее, спустя время жильцы всё равно нашлись.

Однажды в неё въехала мать с ребёнком.

Девочка лет пяти. Милая, хорошенькая, со звонким смехом. Как колокольчик. Этот смех резал Оливию изнутри. Она ненавидела детей. Их глупые игры. Их способность радоваться просто так. У них было всё: тепло, еда, голос. У них было будущее. У Оливии не было ничего. И никогда не будет. От этой мысли её трясло.

Каждую ночь она стояла у кровати девочки и смотрела. И ненависть росла. Такая сильная, что стены, казалось, дрожали.

Мать работала допоздна. Возвращалась очень поздно, как Оливия когда-то. Усталая, молчаливая. Деваться им было некуда. Приехали из другого города. Квартиру им сдали буквально за копейки. О дурной славе ничего не слышали.

Оливия начала прощупывать почву.

Первые дни Оливия пробовала касаться. Слегка. Проходя мимо, задевала волосы. Приоткрывала окна. Включала воду в кране. Мать с дочкой сильно нервничали.

Оливия наслаждалась их страхом. Питалась им.

А потом матери позвонили с работы. Вызвали уже вечером на пару часов — подменить коллегу. Отказаться нельзя. Мать колебалась. Дочка только уснула. Будить не хотелось. Она постучала к соседке, попросила заглянуть. Соседка кивнула, пообещала. Но через час захрапела перед телевизором.

Девочка проснулась. Ужасно хотелось пить. В квартире было темно и тихо. Она встала, прошла на кухню, встала на табуретку и потянулась к стакану с водой. Табурет качнулся.

Оливия стояла за её спиной. Смотрела на тонкую шею, на маленькие пальцы, сжимающие стакан. И ненависть вновь захлестнула её с головой. Вот она. Живая. Тёплая. Она вырастет, пойдёт в школу, влюбится, родит своих детей. Будет жить. А Оливия — нет. Оливия — никогда.

Руки сжались сами.

Она толкнула табурет. Резко, сильно, со всей накопленной яростью. Девочка вскрикнула, пошатнулась, рухнула на пол. Ударилась головой.

И тогда она посмотрела. Прямо на Оливию. Глаза в глаза.

Оливия замерла.

Девочка смотрела на неё. Прямо на неё. Впервые за все эти годы кто-то видел Оливию. Отчётливо и ясно. В огромных детских глазах плескался ужас.

Оливия дрогнула. В груди что-то шевельнулось. Удивление. Её видят. Её заметили. Впервые за десятилетия.

На одно короткое мгновение она застыла.

А потом ярость вернулась. Удесятерённая. Ослепляющая. Потому что в этих детских глазах был ужас. Омерзение. Девочка смотрела на неё как на чудовище из ночного кошмара.

И Оливия пошла на неё. С лицом, искажённым ненавистью. С пальцами, скрюченными, как когти. И она повторяла, повторяла и повторяла:

«Оливия. Меня зовут Оливия. Оливия!»

Девочка не слышала слов. Только беззвучный шёпот, что ввинчивался в уши. Только ужас. Глаза её закатились, и она провалилась в темноту.

И тогда они встали.

Все разом. Парень. Старик. Молодая пара. Девушка. Те, кто сидел в углу годами. Они вышли из угла впервые за всё время. Прозрачные, молчаливые. Встали между Оливией и ребёнком.

Оливия врезалась в них. Зарычала. Но они не двинулись.

Парень схватил её за одну руку. Девушка за другую. Старик и пара за ноги. Они потащили её назад, обратно в угол.

Оливия вырывалась. Кричала. Царапалась. Но их было больше. И они держали. А она всё повторяла, повторяла и повторяла: «Оливия. Меня зовут Оливия. Оливия!» Имя словно рассыпалось в тишине.

А угол уже раскрывался.

Обои натянулись и лопнули. Штукатурка осыпалась. За ней оказался провал. Угол разошёлся, как гнилая рана. Оттуда хлынул мёртвый холод. И там, внутри, ворочались они. Десятки фигур. Прозрачные, искажённые. У кого-то не было лиц. Вместо рук — обрубки. Рты были растянуты в беззвучном крике. Они спрессовались в единую массу, дышали, перекатывались, тянули конечности к свету.

Они увидели Оливию. Замерли на миг. А потом зашлись жадным, голодным воем.

И призраки резко толкнули Оливию туда.

Она полетела в провал. На мгновение зависла в холоде. А потом те, кто ждал, схватили её. Они вцепились с жадностью, с восторгом. Пальцы вонзились в прозрачную плоть. Зубы впились в то, что осталось от души. Они рвали её на части. Поглощали. Оливия кричала без голоса. Имя её растворилось в их вое.

Угол сомкнулся. Обои встали на место. Как будто ничего не было.

Призраки остались стоять. Больше им нечего было боятся. Теперь они стали хранителями этого места. Навсегда.

Эпилог.

Девочка выросла. Уехала в другой город. Вышла замуж.

Она совсем не помнила того, что случилось с ней. В тот вечер её нашла мама и вызвала скорую. Для маленького ребёнка всё это был лишь дурной сон.

Прошли годы. Она родила дочку. Долго думала над именем. Хотела что-то редкое. Что-то красивое. Имя пришло само. Как будто его кто-то шепнул.

Она назвала свою дочь Оливией.

Как будто кто-то очень хотел, чтобы на этот раз всё сложилось иначе.

————

Спасибо, что прочитали до конца ♥️

И отдельное спасибо, если оставите комментарий. Ваше мнение очень важно для меня🙂

Дождь барабанил по карнизу, создавая уютную музыку, ради которой хочется жить. Алиса поправила салфетки и в сотый раз проверила, не подгорает ли пирог с корицей. Сегодня ей исполнялся тридцать один год.

Она специально сняла этот домик — старый и скрипучий. Он стоял одиноко, на отшибе, у самой кромки леса. Ближайший посёлок был в часе езды. Владелец, сдавая ключи, удивился: «Одна, на день рождения, в такую даль?». Но Алисе хотелось тишины. Она зажгла настоящие восковые свечи, которые горели оранжевым, живым огнём.

Вынула пирог из печи, поставила на стол и разлила по чашкам дымящийся чай с чабрецом.

— С днём рождения меня, — сказала она вслух.

Чашек было пять.

Алиса сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. Потом взяла нож, чтобы разрезать пирог, и тут в дверь постучали. Стук был резкий и требовательный.

— Кого там ещё принесло?! — бросила она раздражённо.

Встала, подошла к двери, глянула в глазок. Мужчина в мокром плаще. Незнакомец. Он улыбался так радостно, будто встретил старого друга. Алису это сразу взбесило.

— Кто вы?

— Простите, я мимо проезжал. Машина заглохла. И связь тут не ловит. Я почти полчаса шёл пешком, увидел свет. Можно погреться? — произнёс он, всё так же улыбаясь.

Алиса помедлила. Но открыла.

Мужчина переступил порог, стряхнул капли с рукавов. Лет сорок, худощавый, мокрые волосы прилипли ко лбу. Алиса не стала спрашивать его имени. Он прошёл, взял стул и, подвинув его поближе к печи, сел, протянув руки к огню.

— Чай будете? — спросила она сухо.

— С удовольствием, — ответил он, и снова улыбнулся.

Налила ему чашку. Он грел руки и улыбался. Алиса отрезала кусок пирога.

Подала ему тарелку.

— Чудесный пирог, — сказал он, прожевав. — Корица свежая.

Улыбка все не сходила с его лица.

— Рада, что нравится.

Он замолчал. Пил чай, смотрел на огонь. Алиса тоже села. Дождь стучал по крыше. Трещали дрова.

— А знаете, — сказал он вдруг — у меня мать тоже пекла с корицей. Только под конец забывала выключить плиту. Память у неё угасала. Однажды чуть дом не спалила. Хорошо, что вовремя заметили.

Алиса промолчала. Он отпил глоток.

— Забавно вот. Живёшь с человеком, а он тебя не узнаёт. Зовёт чужим именем. Как будто ты призрак. Или как будто ты — это не ты, а кто-то другой. Скажите, с вами такое бывает? Просыпаетесь утром и не помните, кто вы?

— Нет, — отрезала она.

— А, ну да. Вы помните. Или думаете, что помните, — он снова улыбнулся. А у вас пять чашек. Для кого?

— Это не ваше дело.

— Всё в мире — моё дело, — он произнёс это с улыбкой, растягивая слова. — И ничьё одновременно. В этом и прелесть. Вы же не знаете, кто я. Может, я вообще никто. А может кто-то очень важный.

Алиса поставила чашку. Он начинал её раздражать по-настоящему. Уж слишком длинные паузы он делал. Слишком странные фразы произносил.

— А вы, — спросил он неожиданно, — вы замужем?

— Что?

— Замужем, спрашиваю. Или одна живёте? Пирог печёте, чай пьёте, а сами тут одна, на отшибе. Муж не против?

— Это не ваше дело.

— Конечно. Но я всё равно спрошу. Муж далеко? Или близко? Или нигде?

Алиса ощутила холод в пальцах.

— Был.

— Был? А теперь? Разошлись? Или случилось что?

Она молчала. Он смотрел на неё и улыбался. И вдруг она моргнула — и на секунду увидела не его, а другое лицо. Мужское. Тяжёлое. С сигаретой во рту. Она тряхнула головой. Незнакомец снова сидел на стуле и улыбался.

— Со всякими людьми всякое случается, — сказал он задумчиво. — У кого муж пьёт, у кого мать болеет, у кого дети… хм, с кровати не встают. Жизнь, она такая. То потоп, то пожар. Никогда не угадаешь, что случится. Правда?

Алиса резко подняла голову. В висках зашумело.

— Что вы сказали?

— Я? Ничего. Просто мысли вслух. У вас дети есть?

Она молчала. Перед глазами проплыли два маленьких лица. Она зажмурилась.

— Есть, да? Мать всегда чувствуется. Усталость в глазах. Даже спустя годы. Вы тащили на себе всех. Мужа, мать, детей. Год за годом.

— Замолчите.

— Почему? Я же беседую. Пять чашек на столе. Одна для вас. А другие для кого? Для них? Они же не придут.

— Хватит! — она ударила ладонью по столу.

Он не вздрогнул. Улыбался.

— А вы вспыльчивая. Наверное, тяжело с вами было. Всем тяжело. Но потом что-то случилось. И стало легко. Что случилось?

Алиса тяжело дышала. Почему этот наглый незнакомец позволяет себе так разговаривать? Что с ним не так?

Но воспоминания наползали. Запах газа. Муж на диване, сигарета тлеет во рту.

— Что случилось? — повторил он мягко. — Пожар?

— Замолчите.

— Почему?

— Потому что вы не имеете права!

— А кто имеет? Вы пять лет молчите. Пять лет ставите пять чашек. Пять лет печёте пирог. Они же не придут. Почему они не могут прийти, а?

— Замолчите! — закричала она.

— Почему они не могут прийти, Алиса?

Она схватилась за голову. Слёзы брызнули из глаз. Перед глазами возникли лица детей, мужа, матери. Они словно кружили и смеялись над ней.

— Потому что я не спасла их! — выкрикнула она. — Довольны?!

— Ого, — сказал он и засмеялся. — Не спасли? Интересный выбор слов.

— Муж был пьяный! Уснул на диване с сигаретой во рту! Я видела, как тлеет уголёк! Я могла подойти, вытащить, но я не стала! Я взяла сумку и ушла в магазин! Когда вернулась, дом уже горел!

Он наклонился вперёд, глаза блестели.

— И только-то? Просто муж уснул с сигаретой? И удивительный пожар? Из ничего? — он засмеялся. — Ну да, ну да. А мама, конечно, забыла выключить газ. Старая, больная, память никуда. И все в это поверили, да? Ха-ха-ха!

Алиса замерла. Рот открылся. Он смеялся, откинувшись на стуле, и его смех эхом отдавался от стен.

— Следователь поверил! Соседи поверили! Бедная вдова! Как же ей не повезло! Дети больные, лежачие. А тут на тебе — мамаша с деменцией, муж с сигаретой. Как удачно всё совпало в один вечер! Какая удача! Для вас, я имею в виду. Ха-ха-ха!

— Я не… — прошептала она.

— Вы! — он хохотнул. — Вы открыли газ, дорогая моя! Вы! Мать тут ни при чём! Вы повернули ручку и ушли за хлебом! И сигарета мужа только довершила дело! Красиво! Чисто! Ни улик, ни подозрений! Одна трагическая случайность! А как же бедные дети? Они ведь не виноваты, они не могли себе помочь.

Алиса попятилась. Спина ударилась о стену. Она сползла вниз. Рыдания душили её.

— Я не хо-те-ла… — вырвалось у неё с протяжным, рваным выдохом. — Я не хотела никому причинять вред. Я просто так устала. Я больше не могла. Каждый день. Семь лет одно и тоже. Мне некуда было идти. Он бил меня. А я… а я…

Алиса задыхалась. Грудь ходила ходуном. Она вцепилась пальцами в пол.

— Я просто хотела… чтобы всё кончилось. Чтобы тишина. Хоть раз. Хоть на ми-ну-ту…

— Конечно, устали, — сказал он. Смех стал еще громче. — Семь лет тащили. Семь лет кричали. А теперь печёте пирог. И ставите чашки. И празднуете. Каждый год. В этот самый день.

— Я не праздную, — прошептала она.

— Празднуете. Именно пять лет назад в свой день рождения вы и поставили точку.

Алиса подняла голову. Слёзы застилали глаза. Его лицо расплывалось. Он по-прежнему улыбался, и в этой улыбке было что-то невозможное. Слишком широкая. Слишком долгая. Как будто улыбка существовала отдельно от лица.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — прошептала она. — Пожалуйста… уходи…

Он молчал. Просто сидел смотрел на нее и улыбался. Алиса закрыла глаза.

Рыдания стихали. Дыхание выравнивалось. Дождь за окном затих. В комнате стало тихо. Только дрова догорали в печи.

Она открыла глаза.

Стул был пуст. Дверь заперта. А пирог стоял целый.

Она медленно поднялась. Подошла к столу. Провела пальцем по краю каждой из четырёх чашек. Посмотрела на пустой стул и вдруг поняла.

Там никого и не было. Никогда.

Это она сама. Её голос, её улыбка, её смех. Её совесть, которая из года в год садится напротив и задаёт неудобные вопросы. Хохочет над ответами. Не даёт забыть. Не прощает. Не отпускает.

Алиса подошла к окну. Дождь закончился. Она посмотрела на своё отражение. И медленно, растянула губы. Та самая улыбка. Широкая. Радостная. Улыбка человека, который знает больше, чем говорит.

Улыбка безумного незнакомца. Её улыбка.

— С днём рождения меня, — сказала она шёпотом.

Затем Алиса развернулась, медленно подошла к столу и продолжила нарезать пирог, напевая какую-то песню.

Ведь чаепитие еще не закончилось.

Спасибо, что дочитали рассказ до конца ♥️

— Ну что, как дела? — спрашивал он, выходя с утренним чаем.

Скворец склонял голову.

Через месяц зазвонил телефон. Звонил Костя.

Он был другом детства. Шумный, громкий, вечно в движении. Они не виделись года два, но Костя звонил так, будто расстались только вчера.

— Старик, мне сказали, у тебя дом за городом? Рассказывай!

Марк рассказал. Костя слушал, перебивал, ахал. А потом выдохнул:

— Слушай, можно я к тебе на пару дней? Жена дома запилила. Ремонт идет, еще и тёща приехала. Мне бы тишины, природы. Как в детстве, помнишь?

Марк не хотел гостей. Но Костя был другом. Отказать ему означало обидеть.

— Ну хорошо, приезжай, — сказал Марк.

Костя приехал на следующий же день. Вывалился из такси с огромным рюкзаком, обнял Марка, хлопнул по плечу и с порога полез в дом. Вечером они сидели на крыльце. Марк заварил чай. Костя, не спрашивая, вытащил из рюкзака бутылку и поставил на стол.

— Да ладно тебе, по чуть-чуть, — ухмыльнулся он, заметив взгляд Марка. — Мы ж сто лет не виделись.

Они выпили. Костя болтал без умолку, смеялся, хлопал Марка по плечу. Допил бутылку, осмотрел пустую стекляшку в руке и, недолго думая, швырнул её в кусты. Стекло глухо ударилось о ветки.

— Ты чего? — Марк встал. — Там же птицы. Подбери.

— Да брось, ерунда. Завтра найдём.

Марк молча спустился с крыльца, раздвинул кусты и вытащил бутылку. Поставил у стены, вернулся, сел.

— Ну извини, — сказал Костя, зевнул и потянулся. — Всё, умираю как хочу спать.

И ушёл в дом.

Марк ещё посидел немного один. На ветке сидел скворец и смотрел на кусты, куда упала бутылка.

— Бывает, — сказал ему Марк. — Устал человек.

Скворец не шелохнулся.

Ночью Марк спал крепко. Но сквозь сон он слышал шум. Громкое, яростное щебетание. Сотни птичьих голосов кричали разом, будто дрались. Звук нарастал, бился в окна, а потом резко оборвался.

Марк приоткрыл глаза. Тишина. Темнота. Он перевернулся на другой бок и снова уснул.

Утром комната Кости была пуста. Кровать не заправлена, одеяло скомкано, подушка на полу. Рюкзак исчез. Телефон молчал.

Марк походил по дому, выглянул в сад. Тихо. Он пожал плечами. Костя всегда был порывистым, мог и среди ночи сорваться, никого не предупредив. Наверное, проснулся рано, поймал попутку до станции и уехал.

Он не заметил, что по дорожке к калитке рассыпаны мелкие чёрные перья. Не заметил, что в кустах, куда Костя швырнул бутылку, застрял обрывок ткани от рубашки. Не заметил, что скворец сидит на крыше сарая и чистит клюв о старое дерево.

Через неделю позвонила Катя. Университетская подруга, хохотушка, которая могла болтать часами. Марк сам ей рассказал, что получил дом в наследство.

— Марк, привет! Можно я на выходные? Мне так нужно отдохнуть. У меня тут такое…

Марк хотел отказать. Ему нравилось одному. Но Катя была хорошей подругой. Неудобно.

—Ладно, приезжай, — сказал он.

Катя приехала в пятницу вечером. С порога принялась критиковать всё подряд: и дом старый, и мебель пыльная. И вообще продал бы дом и купил что-то получше. Марк отшучивался, хотя было неприятно. Потом она заметила кормушку за окном.

— Ой, а ты что, их кормишь? Они же потом везде гадят. Фу.

Вечером они сидели на крыльце. Катя громко разговаривала по телефону, смеялась, перебивала. Потом бросила в траву окурок. Марк молча поднял и унёс в мусорное ведро. Катя даже не заметила.

На следующий день она решила помочь и прополола клумбу под яблоней. Марк вышел и увидел, что она выдрала все многолетники, которые сажала ещё мама. Вместе с корнями. Земля вокруг была истоптана тяжёлыми ботинками.

— Там одни сорняки были, — беспечно сказала Катя. — Я всё убрала. Посадишь что-нибудь нормальное.

Марк ничего не ответил. Скворец на ветке даже не пошевелился. Только смотрел на Катю чёрными бусинами.

Ночью Марк снова проснулся от щебетания. Ещё громче, чем в прошлый раз. Птицы кричали так, будто разрывали небо. В этом крике слышалось что-то торжествующее. А потом все резко стихло.

Утром комната Кати была пуста. Кровать не заправлена. Вещи пропали.

Марк заглянул в комнату, увидел скомканное одеяло и хмыкнул. Катя вечно куда-то бежала, вечно у неё были срочные дела. Наверное, надоела деревенская тишина, вызвала такси и уехала. Даже не попрощалась. Что ж, бывает.

Он не заметил, что на ступеньках крыльца темнеет россыпь мелких перьев. Не заметил, что в истоптанной земле у яблони лежит клок волос. Не заметил, что скворец чистит клюв о перила и смотрит на него особенно пристально.

В тот же день, ближе к вечеру, Марк закончил возиться с домом и вышел на крыльцо. Солнце садилось. Сад замер. Птицы молчали. Тишина стояла такая, о какой он мечтал с самого начала.

Рядом на перилах сидел скворец.

— Хорошо, что так тихо, — вздохнул Марк. — Наконец-то тихо.

Скворец склонил голову. Он уже точно знал, что делать, если вдруг у хозяина появятся новые друзья.

Спасибо, что дочитали рассказ до конца ♥️

Город в тумане. Он густой и жёлтый. Фонаря из окна вообще не видно. В школе половины класса нет. Говорят, заболели. Но странно как-то, прямо целыми семьями. Мама испекла шарлотку. Даня был тихий, почти ничего не ел. Спросила, что случилось, а он пожал плечами и ушёл в комнату.

13 апреля

Свет вырубили. Просто щёлк. И темнота. Даня психанул, что интернета нет, швырнул телефон на кровать и лёг лицом к стене. Мама зажгла свечи. Сидим на кухне в темноте, страшновато немного. Снаружи вообще ничего не видно - только туман и тишина. Жуткая тишина. Даже птиц не слышно.

14 апреля.

Света нет до сих пор. Утром воду отключили. Мама ванну набрала, сколько успела. Радио в телефоне еще ещё ловит. Говорят про «временные перебои». Ага, конечно. Тётя Вера забегала. Вид у неё был напуганный. Шепчет: «На соседней улице женщину нашли. Прямо на тротуаре. Лежит, свернулась калачиком, руками живот обхватила. И не дышит». Жуть. Я всю ночь не спала. Даня тоже не спал, я слышала, как он ворочается.

16 апреля.

Папа не вернулся с работы. Я звоню - гудки идут, но трубку не берет. Связь уже с перебоями. Мама сначала держалась: «Задерживается, наверное». А потом я увидела, что она стоит у окна и плачет в полотенце, чтобы мы не слышали. Я ОЧЕНЬ волнуюсь. Сто сообщений папе отправила. Тишина. Даня ходит по квартире кругами, как зверь в клетке. Стучит пальцами по стенам. Этот звук сводит меня с ума.

17 апреля.

Папы нет вторые сутки. Я почти не сплю. Внутри всё сжимается. Даня вообще перестал разговаривать. Сидит в своей комнате с наушниками, но музыку не включает. Просто сидит в тишине и смотрит в стену. Мама постоянно плачет. Еды осталось на несколько дней, не больше. Мама говорит, что будем растягивать. Магазины закрыты.

19 апреля.

Город пустеет. Иногда выглядываю в окно и вижу в тумане странные фигуры. Просто стоят и не шевелятся. Все смотрят в сторону нашего дома. Вчера вечером в соседнем дворе кто-то кричал. Долго. А потом резко тишина. У меня руки трясутся, когда я пишу это. Мама задёрнула все шторы. Сказала не подходить к окнам. Я уже не могу. Еды почти нет. Мама отдаёт нам с Даней свои порции, говорит, что не голодна. Я знаю, что это неправда.

20 апреля.

Сегодня мы услышали детский плач. За стеной, у соседей. Мы думали, они с малышом уехали ещё в первые дни, а они, выходит, тоже сидели тихо всё это время. Он так долго и сильно плакал. Потом началась какая-то возня, шорохи, приглушённый голос. И резко тишина. Его как будто выключили. Мне стало дурно. Мама и Даня тоже слышали. Мы посмотрели друг на друга. Ничего не стали обсуждать. Но все всё поняли.

21 апреля.

Даня. Я проснулась ночью от скрипа входной двери. Утром зашла в его комнату, а кровать пустая. Наушники лежат на подушке. Дани нет. Мы с мамой обыскали всю квартиру. Его ботинок нет. Куртки нет. Рюкзака тоже нет. Мама села на пол в прихожей и заплакала. Громко. Так, как не плакала даже когда папа не вернулся. Она кричала: «Куда же он пошёл, туда нельзя». Я стояла и не знала, что делать. Я думаю он уже не вернётся…

22 апреля

Еды больше нет. Вообще. Последнюю гречку доели вчера. Воды осталось чуть-чуть. Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку. Я знаю, о чём она думает. О том, что мы голодные. О том, что у соседей может быть еда и вода. Я сказала: «Мам, даже не думай». Она молчала. У меня почти нет сил. Руки дрожат, когда я пишу. Голова кружится.

23 апреля

Мама сказала, что пойдёт к соседям. К тёте Вере или ещё к кому-нибудь. Попросит хоть что-то. Крупу, хлеб, воду. Я вцепилась в неё. Кричала. Говорила. Умоляла. Там же эти нелюди стоят. Она гладила меня по голове и говорила: «Я быстро. Туда и обратно. Ты даже не заметишь. Я постучу, а ты и откроешь». Я плакала. У меня не было сил её удержать. Она надела куртку. И вышла.

Я сидела у двери час. Два. Три. Прислушивалась к каждому звуку на лестнице. Ничего. Полная тишина. Я ждала до самой ночи.

Она так и не вернулась.

24 апреля .

Я осталась совсем одна. Еды нет. Воды - нет. Сил почти не осталось. Я сижу в темноте и смотрю на дверь. Иногда мне кажется, что я слышу мамин голос снаружи. Но я знаю, что это не она. Я не открою.

25 апреля.

Я не выхожу из кухни. За окном оранжевый туман. Фигуры стоят уже прямо под нашими окнами. Я слышу, как они дышат. Или это ветер. Не знаю. Сил совсем нет. Даже писать трудно - ручка вываливается из пальцев. Мне очень страшно. Я не понимаю, что происходит. Почему никто не приходит. Почему все ушли. Я просто лежу и жду. Сама не знаю чего.

26 апреля.

Тишина. Только ветер воет на улице. А теперь еще и шаги на лестнице. Всё время шаги. Туда-сюда. Иногда останавливаются у двери. Я замираю. Дышать страшно. Я не ела много дней. Кажется, я уже не могу встать.

27 апреля.

Сегодня мой день рождения. Какая ирония. Я сижу в пустой квартире, одна, в темноте.

Очень хочу, чтобы родители вернулись. И Даня тоже. Чтобы всё стало как раньше.

Но это уже невозможно.

Они уже начали выламывать дверь. Сначала был стук. Обычный. А потом УДАР. Такой, что стены задрожали. И ВИЗГ. Это не человеческий визг. Так не кричат люди. Это что-то другое. Совсем другое.

Дверь трещит. Они ломятся. Их много. Визг не прекращается.

Я забилась в угол кухни. Сил почти не осталось. Дверь сейчас сломается.

Что ж, на этом пожалуй я и закончу. Меня зовут Мира. И это моя последняя запись.

——————

Спасибо, что дочитали рассказ до конца ♥️

Хочу спросить, как вам такой формат историй? В виде дневника. И хотели бы вы продолжение. Может, от лица уже других героев?

А всё потому, что бабушка была кукольником.

Это Пашу особенно бесило. Она делала кукол своими руками — лепила головы из папье-маше, шила тряпичные тела, рисовала лица. Куклы получались, честно говоря, не очень красивые. Кривоватые носы, неровные глаза, какие-то слишком большие головы. Но бабушка старалась. Она сидела у окна часами, что-то клеила, вырезала, сшивала. Паша смотрел на неё и думал: ну почему она не может делать что-нибудь нормальное? Футбольные мячи, например. Или на худой конец машинки. Нет, она возится с этими уродцами. А Лиза от них в восторге, конечно же. Ещё бы.

Однажды бабушка застала Пашу с ножницами над очередной куклой сестры. Подошла тихо, шаркая тапками. Голос у неё был очень тихий.

— Пашенька, ты думаешь, игрушки это просто пластмасса и тряпки? Нет, милый. Они всё понимают и чувствуют. У них тоже есть душа. Ещё раз тронешь Лизину куклу — сам станешь игрушкой.

Паша фыркнул. Ему было нечего бояться. Куклы — это просто глупые, бесполезные вещи для малышни. Особенно те, что делает бабушка, — вот уж точно пустое занятие. Она вечно несла какую-то чушь: то про домового, то про лешего. Понятное дело, деревенская, старенькая, вот и заговаривается. Скукотища. Он выждал пару дней, чтобы бабушка успокоилась. И в четверг, когда мама, бабушка и Лиза ушли в магазин, а папа уехал на работу, пробрался в комнату сестры.

Там, в углу, стояла Катя. Так Лиза назвала свою самую любимую куклу. Большая, почти метровая, с фарфоровым лицом и густыми волосами до лопаток. Её купили в магазине год назад. Она была очень дорогой. Лиза могла брать её за руку и ходить с ней по комнате, усаживать рядом с собой за стол, заплетать ей косы. В прошлый раз, когда Паша оторвал Кате руку, сестра рыдала несколько дней. И мама возила куклу к специальному мастеру. Бабушка тогда ещё не жила с ними.

Так вот. Он достал из кармана чёрный маркер, а из ящика стола — ножницы.

Паша работал старательно, даже высунув язык от усердия. Сначала он оболванил Катю — клоками отрезал её густые волосы, криво и безжалостно. Потом взялся за маркер: нарисовал ей чёрные усы, закрасил губы, обвёл глаза жирными кругами. Милое личико превратилось в жуткую маску. А потом и вовсе «случайно» уронил её на пол лицом вниз. Он представлял, как сестра опять зальётся слезами, и поморщился. Не то чтобы ему нравилось смотреть на её слёзы. Просто, может быть, хоть теперь она поймёт, что это всего лишь глупая, бессмысленная кукла. Он хотел ещё подрисовать что-то на платье, но в замке заскрежетал ключ.

Он поднял и быстро поставил куклу обратно в угол, сунул маркер в карман, а обрезанные волосы запихнул под кровать, и выскользнул в коридор. Когда Лиза зашла в свою комнату и раздался её вопль, Паша уже сидел на кухне и с невинным видом пил компот. Прибежала мама, она увидела, что случилось с куклой, ахнула и прижала ладонь ко рту. Лиза рыдала так, что у неё началась икота.

И тогда бабушка, которая до этого просто стояла в дверях и смотрела на Пашу, вдруг отошла от косяка. Не сказав внуку ни слова, она подошла к Лизе, опустилась рядом с ней на колени и обняла за плечи.

— Ну-ну, маленькая, — прошептала она. — Не плачь. Бабушка всё починит. Обещаю тебе, завтра утром твоя Катя будет как новенькая. Даже лучше.

Лиза подняла заплаканное лицо и посмотрела на бабушку. Она кивнула, всё ещё всхлипывая, и бабушка унесла изуродованную куклу в свою комнату. Паша только хмыкнул. Ну-ну, починит она. Как же.

Ночью Паша проснулся от странного чувства. Что-то было не так. Он не мог пошевелиться. Совсем. Руки и ноги его не слушались. Он мог только лежать на спине и смотреть в потолок.

А потом над ним склонилась бабушка.

Она стояла у его кровати и смотрела на него сверху вниз. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из старого дерева. В руках она держала Катю — всё ещё обкромсанную, всё ещё перемазанную маркером.

— Что, Пашенька, — тихо сказала бабушка, — не пошевелиться тебе? Вот и хорошо. Вот и славно. Я же тебя предупреждала, милый.

Паша хотел закричать, но губы не разомкнулись. Хотел оттолкнуть бабушку, но руки не поднялись. Он только мог смотреть в её старые, выцветшие глаза.

Бабушка наклонилась к самому его уху и зашептала что-то. На каком-то странном языке, похожем на шорох сухих листьев. Паша почувствовал, как его тянет куда-то, как будто из тела пытаются что-то вынуть. А потом внутрь хлынул холод.

Утром Лиза проснулась оттого, что кто-то гладил её по голове. Она открыла глаза и увидела бабушку. Старушка держала в руках Катю — целую, с чистыми волосами, аккуратно подстриженными до плеч, с оттёртым до блеска личиком. Ни следа маркера, ни царапины. Катя выглядела даже лучше, чем раньше.

— Вот, Лизонька, — сказала бабушка. — Я же обещала. Твоя Катя теперь всегда будет с тобой.

Лиза прижала куклу к груди и засмеялась от счастья. А из коридора в этот момент вышел Паша. Вышел и потянулся, будто после долгого, приятного сна.

— Доброе утречко, — сказал он сестре и улыбнулся.

Лиза удивилась. Паша никогда раньше особо не улыбался ей. Тем более по утрам. Но в целом, она не придала этому особого значения. Главное, что Катя была цела и невредима.

А Паша вдруг подошёл, наклонился к кукле, которую Лиза прижимала к груди. Он посмотрел ей в застывшие глаза, которые не могли ни моргнуть, ни отвернуться, и вдруг подмигнул. Быстро, почти незаметно. Так, что Лиза ничего не увидела.

— Катя сегодня будет со мной завтракать, — объявила Лиза и потащила куклу на кухню.

Паша посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на бабушку. Их взгляды встретились. И бабушка едва заметно ему улыбнулась.

А кукла, сидящая на стуле перед тарелкой с игрушечной кашей, смотрела перед собой застывшими глазами. И где-то глубоко внутри, под фарфором и ватой, под застывшей улыбкой, запертый и неподвижный, восьмилетний мальчик в ужасе вдруг понял, что это навсегда.

Как жаль, что он не мог даже заплакать.

Спасибо, что прочитали рассказ до конца ♥️