Ему было 60, и это на 7 лет старше, чем я сейчас.
Но тогда мне было 10, и наша соседка, тётя Люба Матаева, позвонила в дверь и сказала маме, чтобы она срочно позвонила родителям.
Мама позвонила, и Бабуля рассказала ей, что вчера вечером мой Дедуля умер. Ему стало душно, сказала она, и несмотря на то, что была середина декабря и снаружи подвывало, он сказал Бабуле срочно открыть окно. Она встала с кровати, открыла форточку, а когда повернулась к нему — он уже был мёртв.
Бабуле было 55. На 2 года старше, чем я сейчас. Больше она замуж не выходила.
Она говорила, что Дедуля был очень тяжёлым человеком, но ей с ним всегда было интересно. А я так до конца и не поняла. Ей просто больше не было так интересно ни с кем, или она больше не хотела вот этого всего: когда ты вечно должна быть с кем-то в упряжке и считаться с его мнением. Натура у неё была абсолютно свободолюбивая.
А мама говорит, что Дедуля очень любил Бабулю. А Бабуля говорила, что любовь его жизнь ей не украшала и не облегчала: что дрова она колола сама, и что кроме своей семьи заботился ещё и о своей матери и сестре. И, я так понимаю, она чувствовала, что забота эта была за счёт помощи ей.
А я… а я помню, как сижу в салоне (он назывался Залом) на мягком и немного колючем ковре с игрушками. На улице темно и слышен ветер, окна завешаны коричневыми блестящими шторами, в комнате полумрак от двух маленьких торшеров над креслами зелёного цвета. На них сидят мои Дедуля с Бабулей, лузгают семечки с аккуратно разложенной газетки, что лежит на журнальном столике между ними. И ведут увлечённую беседу о какой-то книге.
В доме пахнет бульоном и семечками. И, наверное, для меня это и есть раннее детство, в котором ты молодец и звезда просто от того, что ты есть. По ощущениям в эту пору я себе напоминаю кораблик, который качается на очень бережных и тёплых волнах. Они его несут, покачивают, аккуратно обводят камни и коряги, а он пока даже и не знает, что там вообще бывает под водой. Он в тёплых ладошках любящей его и со всех сторон обволакивающей волны.
Мне лет 5, зима, снег. Мы с Дедулей идём в «Рахат» за продуктами и «по делам». Дедуля очень высокий, с большим пузом, с ярко-синими смеющимися глазами. Снег хрустит, вокруг тихо-тихо. Он хромает. У него болит нога, я знаю. Потому, что когда он воевал, его ранили фашисты. Но я никогда не слышала его жалующимся. Просто иногда он очень тёр ногу. Мы идём, он рассказывает мне, что именно мы сегодня будем делать, держит меня за ручку. А называет он меня внучкой-колючкой. А ещё — предводительницей команчей. Я сажусь на корточки — устала. Он берёт меня на ручки и улыбаясь так и тащит до дому. Иногда чуть отстраняется и смотрит на меня таким взглядом, что я чувствую, что я самая молодец в мире. Только пока не знаю почему.
Мне 6, и меня отправили в детский санаторий для совминовских детей «Весновка». Баба Женя достала путёвку по большому блату. Она работает в санэпидстанции, у неё красная книжечка, и она может достать всё. Санаторий за городом, а родители мои с маленькой Райкой и их друзьями улетели на Иссык-Куль. Раз в неделю меня будут навещать Баба и Бабуля с Дедулей.
В санатории мне не понравилось сразу. Во-первых, я хотела к маме. Во-вторых и в-главных, я там никого не умиляла фактом своего существования. Более того — я там была самая младшая в самом младшем отряде (по сути мне было ещё 5, а 6 исполнилось в сентябре), меня звали салагой, не рассказывали мне секреты и не брали с собой в игры. А ещё я свалилась во сне с кровати, и у меня была вавка на лбу. В общем, жизнь ко мне повернулась незнакомой мне доселе своей жопной стороной, и она мне не понравилась.
Я ходила за какими-то взрослыми и просила срочно меня выслать из этого рая. Мне говорили, что ни за что в жизни не будут портить отношения с моей Бабушкой Женей, даже если я начну пить-курить и с мужиками гулять одновременно. И заранее меня предупредили: шо если шо — на всё закроют глаза.
Но один звонок на волю позволили. Это была какая-то вечерняя нянечка. Явно не натренированная и сердечная. Под покровом темноты она просочила меня в кабинет главврача, и оттуда я позвонила Бабе Жене.
Баба Женя очень обрадовалась моему звонку, сопереживала каждому моему слову, хотела знать все подробности перенесённых мною обид, потом сказала, что забрать меня никак не может, тк работает, сидеть со мной некому, но завтра же! зааатра же! - всё исправит, поговорит с кем надо, и вот я сразу увижу, как жизнь заиграет новыми красками.
Моя Баба была очень мудрой Женщиной, мастером игры с умами, и я, вдоволь отрыдавшись в трубку, пару дней прожила спокойно: тк страдать было уже нечем.
В следующий приступ ностальгии я, как человек опытный, Бабе Жене уже звонить не стала. Позвонила Бабуле с Дедулей.
Трубку взяла Бабуля. Дедуля был на работе. Бабуля моя, женщина конкретная, соплей не приемлющая ни от себя, ни от других, живущая в стиле «бекицер», тоже обрадовалась моему звонку. Потом, по первым двум нотам угадав мелодию, незамедлительно выписала мне рекомендации к удачной абсорбции в общественном месте, а именно:
1. Тех, кто меня обижает — мордой в асфальт, она ж меня учила как.
2. От скуки спасают книги.
3. Если книги уже все разобраны, в ожидании своей очереди можно кому-нибудь помочь полы помыть. Скуку и экзистенциальный кризис снимет как рукой. Зупдаю.
И вообще: если бы я прочитала «Джейн Эйр», я бы всё увидела иначе. И что на выходные через 3 дня она приедет (Дедуля уезжает в командировку) и привезёт мне эту замечательную книгу. А пока они оба работают, забрать не могут, сидеть со мной некому. В общем, в меня верит, обнимает, до скорых встреч.
Когда случился третий заход, я уже не помню.
Трубку взял Дедуля. Он как раз заехал домой перед отъездом в командировку, у подъезда его ждала служебная машина, которая должна была отвезти его на перрон.
Дедуля был, если я не ошибаюсь, главным инженером какого-то НИИ и большим начальником. Коммунист старой закалки. Человек требовательный к себе и другим. Должностными привилегиями не пользовался никогда. Ну или почти никогда. Мама рассказывала, что на работе его уважали и даже немного боялись.
Короче, я помню, что всхлипнула в трубку про одиночество, полное отсутствие любви и аплодисментов.
Дедуля не поехал на перрон, а на этой же служебной машине поехал за мной в «Весновку». Зашёл, поднял меня на руки, обсмотрел, обнял, поставил на пол обратно. Собрал мои трусы, носки и ворох платьев в одну руку, меня в другую и мы направились к машине. За нами бежала воспитательница и, спотыкаясь, объясняла ему, что он чот должен написать-подписать, остановитесь сейчас же, гражданин. Он резко остановился, я врезалась ему носом в зад, я развеселилась. А он обернулся и сказал:
— У тебя тут мой ребёнок страдает, а я тебе что-то должен?
Она закричала, что он не имеет права меня забирать, и я жутко испугалась, что меня сейчас у него заберут… а он ей кинул через плечо: «Пошла нах…» — и мы спокойно вышли на свободу.
Так я выучила очень нужную фразу для жизни. Жаль только, что сам Дедуля, несмотря на фронтовую молодость, судя по всему, пользовался ею только умозрительно, а на самом деле все принимал близко к сердцу. Может быть, дольше бы прожил. Я помню, что когда мы зашли домой, то Бабуля, только вернувшаяся с работы, открыв свои и так не маленькие глаза , прям с низкого старта зазвала Дедулю на поговорить. Из-за двери я услышала его спокойный, но не оставляющий желания к последующей дискуссии голос: «Ничего страшного, возьмешь отпускные» — так быстро он решил проблему моего бейбиситерства.
Я часто проводила выходные у Бабули с Дедулей. Бабуля, как и все озабоченные постоянным хозяйством женщины в нашей семье, постоянно что-то готовила, стирала, наглаживала, пекла. А Дедуля… Дедуля был в полном моём распоряжении. Я помню, как мы с ним дурачились и пытались задурачить с нами Бабулю, но она была слишком для этого занята и сердито махала на нас рукой. Перед расставанием он всегда договаривался со мной о следующей встрече, а самые мои любимые моменты были, когда родители меня приезжали забирать. Я предлагала ему: «Давай спрячемся!», он обязательно говорил: «Давай!». Ложился в кровать, я забиралась чуть ли не в шубе (тк меня уже одели) под одеяло, а он делал вид, что меня нет, и очень громко с родителями вместе сокрушался, что ребёнок пропал.
Со смертью Дедули закончилось и моё корабликовое детство. И не потому, что Бабуля меня не любила или Баба Женя. Просто, наверное, у каждого свой почерк любви, и, может быть, даже размах его меняется от объекта к объекту, от обстоятельств к обстоятельствам, от жизненного опыта и ноши, которую ты к тому времени тащишь на себе.
Меня Дедуля любил без определений, без вопросов, без жизненных задач и без личных границ. Просто мягко качал меня на волне своей любви. Может быть, потом, в будущем, между нами определились бы какие-то ожидания и функции. Но этого мы уже не узнаем.
