«Не вези меня в больницу»: самый страшный выбор в жизни мужчины
Сегодня был один из тех дней, когда я вновь ощутила желание уволиться… Надо признать, что уволиться мне хочется постоянно, но сегодняшний день особенно выделяется среди прочих.
— Она умирает, а я злюсь на неё. Это нормально?
Голос в трубке глухой, сдавленный. Андрей, 45 лет. По интонации слышно: этот человек привык решать проблемы. Он из тех, кто "поднимает связи", "организует логистику" и "закрывает вопросы". Но сейчас он столкнулся с тем, что не решается ни деньгами, ни звонками.
В трубке повисает тишина. Слышно только, как он чиркает зажигалкой. Раз, другой.
— Операция не помогла, врачи дают месяц, — продолжает он. — Рак съел её за полгода. Я нашел платную клинику, договорился с лучшим онкоцентром в Москве. Я готов продать машину, дачу, влезть в долги, лишь бы вытащить её. А она… она сказала «нет».
Андрей выдыхает дым в трубку.
— Она сказала: «Андрюша, я устала. Я хочу домой. Я хочу смотреть на свои занавески, а не на капельницы». Представляете? Я ей жизнь спасаю, а она про занавески. Я чувствую себя предателем, если сдамся. Но когда я тащу её в больницу, я чувствую себя тюремщиком.
Я закрываю глаза и живо представляю эту картину.
Сильный взрослый мужчина, который вдруг снова стал маленьким мальчиком. Он помнит её той, что могла свернуть горы ради него. А теперь она — хрупкая птичка под одеялом, которой больно от каждого его громкого слова про "борьбу".
Между ними пропасть. Он говорит на языке действий, она — на языке принятия.
Что здесь происходит на самом деле?
В психологии это часто называют сопротивлением беспомощности или, если копнуть глубже, невротической виной выжившего.
Андрей борется не столько с её болезнью (медицина здесь уже вынесла вердикт), сколько со своим собственным страхом. Для деятельного мужчины признать, что «сделать ничего нельзя» — это крах самоидентификации. Ему кажется, что если он перестанет суетиться, то он «плохой сын».
Его активные действия — это способ анестезии. Пока он звонит, договаривается и возит её по врачам, он не чувствует боли утраты. Он занят. Но маме сейчас нужен не менеджер. Ей нужен сын.
— Андрей, — говорю я тихо. — Чью жизнь вы сейчас пытаетесь спасти? Её реальную — оставшуюся на месяц? Или свою иллюзию, что смерть можно отменить?
Молчание в трубке становится тяжелым, вязким.
— Я просто боюсь, что когда её не станет, я скажу себе: ты сделал не всё.
— А если вы увезёте её умирать в чужой город, среди больничных стен и чужих людей, вопреки её воле… Сможете ли вы простить себе это? Порой нам кажется, что мы способны на большее, но, Андрей, мы не всемогущие. Мы не в силах изменить неизбежное, но в наших силах окружить человека заботой и вниманием в последние моменты его жизни. Это малое, что мы можем сделать, но это так много значит для тех, кто рядом.
Слышно, как он плачет. Скупо, по-мужски, втягивая воздух носом.
Это поворотный момент. Момент, когда «Спасатель» уступает место «Любящему».
— Она сейчас спит, — говорит он спустя минуту. Голос изменился. Стал тише, мягче. — Я, наверное, пойду. Запеку ей тыкву. Она вчера просила, а я сказал, что некогда, надо документы для клиники готовить.
— Идите, Андрей. Запекайте тыкву. Быть рядом и держать за руку — это иногда самый тяжелый труд. Куда тяжелее, чем организовывать перелеты.
Закончив свой рабочий день, я вышла на улицу и позвонила своей маме.
— Мам, привет! Я тебя люблю!
— И я тебя люблю! Что-то случилось?
Я улыбнулась и, слегка шмыгая носом, ответила:
— Нет, в субботу приеду к вам в деревню. Ждите!
