Повреждение мозга позволило увидеть мне РЕАЛЬНЫЙ мир. И он мне не понравился
Два года назад я умер.
Ничего особенного. Автокатастрофа. Люди постоянно гибнут в авариях. Я ехал домой с работы, выезжал на трассу, а грузовик мчался слишком быстро. Я точно знаю, что произошло, потому что мой адвокат показал мне запись с камеры в кабине грузовика. Мою машину занесло, потом перевернуло. Крыша прогнулась и ударила меня по голове. Оба лёгких были пробиты, ноги сломаны, половина рёбер треснула.
Когда приехали парамедики, я был без сознания, едва жив. В операционной я провёл шестнадцать часов, и за это время я умер на девяносто пять секунд.
Чудом хирурги спасли мне жизнь. Я пробыл в коме восемь месяцев. Думали, что я никогда не очнусь. Но каким-то образом я очнулся.
Сначала говорили, что я не выживу. Потом — что не проснусь. Потом — что мозг необратимо повреждён. Потом — что я никогда не смогу ходить. И раз за разом я опровергал прогнозы.
Мозг — штука странная. Мне-то лучше знать: я нейробиолог. Не врач и не нейрохирург — я занимаюсь исследованиями, МРТ, такими вещами. В тот вечер я возвращался домой после дня, проведённого в интервью с людьми, страдающими синестезией. Это когда органы чувств переплетаются — можно, например, слышать запахи или ощущать вкус цветов. Мы проверяли гипотезу, что люди, утверждающие, будто видят “ауры”, на самом деле синестеты: они воспринимают настроение человека по выражению лица и языку тела, а мозг интерпретирует это как цвета, окружающие человека. Не знаю, верно ли это — до публикации ещё далеко.
Так вот, когда я наконец уговорил больницу выписать меня — всё ещё с тростью и приступами головокружения, — я неплохо представлял, чего ждать. Но всё равно оказался не готов к реальности. Я привык к белым стенам и писку аппаратов в нескольких палатах, а поездка на такси домой оказалась ошеломляющей, особенно когда я вернулся в пустой дом без еды и почти без мебели.
Знаете ту часть свадебных клятв — “пока смерть не разлучит нас”? Оказалось, моя жена решила, что девяносто пять секунд смерти вполне считаются. За мои восемь месяцев отсутствия она нашла себе другого. Уверен, она была в восторге, когда я наконец смог подписать согласие на продажу нашего дома. Благодаря сбережениям, больничным, пособиям и своей доле от продажи я смог снять небольшую квартиру. Я даже нашёл медсестру — Аниту, специалистку по физиотерапии и психическому здоровью, — она навещала меня три раза в неделю, помогая с основными вещами, пока я вставал на ноги. Сначала я спал по восемнадцать часов в день и уставал, если находился на улице дольше нескольких минут. Слава богу за Deliveroo!
За несколько месяцев я постепенно восстановился. Смог передвигаться по квартире, не держась за стены, а потом даже выходил за покупками с Анитой — а позже и без неё. В конце концов я уговорил её отвезти меня на работу, хотя бы на день. Я всё ещё числился в штате и надеялся вскоре вернуться хотя бы на неполный день.
Проблема (или, скорее, преимущество) нейробиолога в том, что у тебя есть лёгкий доступ к сканерам мозга. Мы все не раз сканировали собственные мозги, и у меня даже висит снимок моего мозга над рабочим столом дома (бывшая жена, по крайней мере, достаточно аккуратно упаковала мои вещи). Так что одним из первых дел после того, как я убедился, что моя кружка на месте, было сделать новое сканирование.
Вы знаете, что такое амигдала? Это пара крошечных участков мозговой ткани, каждый по форме и размеру напоминает миндальный орех. Они играют важнейшую роль в регуляции эмоций, наряду со множеством других функций. Мозг получает огромное количество данных — слишком большое, чтобы обработать всё сразу, — и амигдала работает как своего рода алгоритм сопоставления образов и фильтр. Если сильно упростить то, чему я посвятил двадцать лет работы, амигдала делает три вещи, когда получает информацию:
Если она воспринимает стимулы как угрожающие или чрезмерные, она переводит тебя в режим "бей, беги или замри". Лимбическая система берёт управление на себя, и ты действуешь эмоционально, а не рационально.
Если она распознаёт знакомый шаблон стимулов, она активирует ту часть мозга, которая знает, как справляться с данной ситуацией. Это своего рода автопилот — именно поэтому ты можешь доехать до работы, почти не помня сам путь.
А если она фиксирует что-то незнакомое, но не угрожающее, то активирует лобные доли — рациональную, "мыслящую" часть мозга, благодаря которой мы можем учиться новому, вроде интегралов или игры на пианино. Амигдала проделывает огромную работу по фильтрации, прежде чем передать дальше данные, которые считает значимыми.
Я пересмотрел бесчисленное количество снимков здоровых мозгов. Изучил и множество мозгов с повреждениями амигдалы. Но никогда прежде не видел амигдал, выглядящих так, как моя после аварии. Это многое объясняло — и головные боли, и головокружения. Если честно, всё было хуже, чем думали врачи, но, будучи нейробиологом, я знал, какие нужно говорить им вещи, чтобы от меня отстали. На деле я едва мог концентрироваться — зрительно или умственно — дольше получаса. И теперь я понимал, почему.
Насколько я мог судить, функция сопоставления образов у моей амигдалы работала идеально. Фильтр — нет.
Эффект от этого состояния удавалось немного ослабить с помощью очень высоких доз психостимуляторов, которые поддерживали активность лобных долей, и антипсихотиков, помогавших мне контролировать эмоции и снижать внутреннее возбуждение. По сути, эта комбинация лекарств частично компенсировала работу мозга в тех областях, с которыми моя амигдала больше не справлялась. Но препараты были сильнодействующие, и их длительный приём мог вызвать ещё большее повреждение мозга, поэтому я постепенно снижал дозу. Медленно, но быстрее, чем позволили бы врачи, знай они правду о моих симптомах.
Я точно помню, когда всё началось — или, по крайней мере, когда я впервые это заметил. Дозы лекарств были снижены до 50%, а Анита теперь приходила только раз в неделю (значит, это был четверг). Она позвонила в дверь, как обычно, я открыл, как обычно, она вошла — как обычно.
С личинкой на правой щеке.
— Эм… у тебя что-то на щеке, — сказал я, наблюдая, как трёхсантиметровая серая личинка слегка шевельнулась.
— О, — произнесла Анита почти безразлично и вытерла лицо. Всё, чего она добилась, — сдвинула её чуть в сторону. А потом — что было особенно жутко — посмотрелась в зеркало в коридоре, выглядела удовлетворённой и приступила к своим обычным проверкам.
Скажу вам, это был очень неприятный осмотр. Всё это время я не сводил глаз с этой твари, ожидая, когда она наконец свалится на меня. Анита вела себя так, будто её вовсе не существовало.
Через полчаса она закончила тесты. Сказала, что я хорошо продвигаюсь, хотя зрачки у меня слегка расширены. Я не стал говорить ей, что у неё они тоже были бы такими, если бы она тридцать минут смотрела, как по чьему-то лицу ползает личинка!
Можно было бы махнуть на это рукой. Тем более что больше за день ничего не случилось — буквально ничего. Десять часов бодрствования, затем полчаса сосредоточенного общения — даже в период восстановления это меня выматывало, и я лёг спать, как обычно после её визитов.
В пятницу утром я решил разнообразить свой рацион. Рядом был небольшой магазин, минут десять пешком, и я пошёл туда. Хотелось хлопьев и фруктов. Когда я вошёл, я приготовился к громкому звону колокольчика на двери, который раздражал меня ещё до того, как я угробил свою амигдалу.
Вот к запаху я не приготовился. Какой-то гнилостный смрад ударил мне в нос в тот момент, когда дверь открылась. Меня чуть не вывернуло; я постоял, пытаясь взять себя в руки, и направился к полке с хлопьями.
Там всё было в порядке. Я взял коробку Frosties. Потом пошёл к отделу с фруктами и нашёл источник вони.
Фрукты были гнилыми. Серо-зелёная плесень покрывала каждый плод. Бананы почернели и, кажется, размякли (по крайней мере, я так думал — трогать их я не решился).
— Хелен, — позвал я женщину за прилавком, — Хелен, что у тебя с фруктами?
Хелен посмотрела на меня.
— В каком смысле?
— Они же сгнили.
Хелен подошла ко мне и осмотрела прилавок. Подняла пару комков из-за таблички, на которой от руки было написано, что это яблоки. Перебирая их по одному, она в итоге выбрала два, которые выглядели не лучше и не хуже остальных.
— Да, эти выкину. Неси, что хочешь, на кассу — я проверю.
Я купил только хлопья.
Следующие несколько дней я не выходил из дома. Мог сосредоточиться достаточно, чтобы читать статьи по нейробиологии пару часов в день, короткими отрезками. Параллельно я героически пытался догнать свой "нетфликсовский" хвост — он был внушительным ещё до моей паузы в жизни. Правда, ничего с субтитрами, с ними я пока не справлялся.
Когда приближался четверг, я начал волноваться. Прошлая неделя выдалась тяжёлой, и я боялся повторения. Анита позвонила в дверь чуть после полудня, и я открыл ей.
Никаких личинок. То есть, нужно же искать в жизни положительные моменты, верно?
Обычно светло-голубая форма НСЗ, которую Анита носила, теперь была тёмной и изодранной. Казалось, будто её протащили через кусты. Но это было не самое страшное. Вокруг неё было… даже трудно описать. Что-то вроде контура. Неясная чёрная тень, окутывающая её. Как я уже говорил, я занимался исследованиями феномена "аур" и слышал множество рассказов очевидцев. Эта тень напоминала их описания — но я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о том ужасе, который исходил от этой медсестры.
Я начал говорить Аните, что плохо себя чувствую. Она всё равно вошла.
— Это займёт всего несколько минут. И если тебе нехорошо, тем более важно, чтобы я всё тщательно проверила.
Хотел бы я сказать, что эти полчаса были самым стрессовым моментом в моей жизни.
Анита не сделала ничего необычного. Она сняла показатели, как всегда, и ушла. Но всё это время я наблюдал, как тень вокруг неё двигалась и пульсировала. Этого времени хватило, чтобы сделать кое-какие научные наблюдения. Пульсация шла примерно в такт с сердцебиением — но не моим, моё бешено колотилось. Могу лишь предположить, что это был её пульс. Я видел, как части тени вытягивались в маленькие щупальца, колеблющиеся в воздухе. Когда они касались меня, становилось холодно.
Когда она ушла, по-прежнему жизнерадостная, как всегда, я заперся в спальне. Включил какой-то сериал на Netflix, но не смотрел. У меня всегда был аналитический склад ума, и пока я тревожился, у меня начала складываться идея.
Я не выходил из дома несколько дней. Читал всё, что мог найти об ауpах — научные статьи, духовные трактаты, всю ту чепуху, которую раньше считал ерундой. Читал о побочных эффектах своих лекарств и о сочетании, которое я принимал (информации было мало). И у меня возникла мысль.
А что если именно моя физиология, мои травмы и эти препараты вместе вызвали необычный эффект?
Я перестал принимать лекарства. Уже был на половинной дозе: два дня пил четверть, два дня — восьмую часть, а потом ничего. С врачами я не советовался — и так знал, что они скажут. Головные боли усилились, но обычный парацетамол помогал.
Пару недель спустя, пережив ещё два визита Аниты, я вышел из дома. Это было в прошлую среду. Ранний день, тихо, вокруг никого. Я видел привычные дома, несколько деревьев, уличные фонари — обычные вещи на жилой улице. Но обычными они уже не были.
Деревья были гнилыми. Немногие оставшиеся листья увяли и покрылись грибком. Стволы и ветви были расколоты, а изнутри прорастали отвратительные грибоподобные наросты. Я не мог сказать, мертвы ли деревья, но здоровыми они точно не были.
Дорожные знаки были выцветшими и ржавыми, а само шоссе разрушалось, покрытое трещинами и выбоинами, заполненными какой-то жидкостью. Похоже на грязь, но с липким, скользким блеском. Проверять на ощупь я, разумеется, не стал.
Дома были ветхими. Многие выглядели так, будто вот-вот рухнут, а у одного, перед которым стояла табличка "Сдаётся", крыша уже провалилась. Один дом был недавно покрашен, и несоответствие между его почти развалившейся конструкцией и свежей краской вызывало у меня головную боль. Но даже краска уже начинала облупляться. Если бы не она, картину передо мной можно было бы принять за кадр из постапокалиптического фильма.
Мне пришла мысль. Я вернулся домой, взял телефон и сфотографировал улицу. На снимке всё выглядело нормально. Я долго стоял, сравнивая то, что показывал экран, и то, что видел собственными глазами. Один из них лгал — но кто?
Я обернулся, зашёл обратно в дом. Теперь я видел, что его стены крошатся, а из множества трещин, похожих на паутину, пробивается мох, и задумался. Наш мозг невероятно мощный: он обрабатывает куда больше информации, чем камера телефона. Думаю, глаза видят мир таким, какой он есть, а мозг фильтрует данные, представляя нам привычную версию реальности. Я больше не могу этого делать. Повреждения моего мозга столь специфичны, что обычно такое не совместимо с жизнью. Возможно, я первый человек, кто пережил подобное и сохранил рассудок. А может, есть и другие — запертые в психиатрических клиниках. Я тогда же решил, что не позволю себе оказаться среди них.
Я — учёный. Я наблюдаю, экспериментирую, собираю данные. Так я и поступил. В тот день, ближе к вечеру, я взял телефон, блокнот, планшет с бумагой и пошёл в центр города.
Без лекарств, которые раньше помогали фильтровать восприятие, я видел мир куда яснее, чем две недели назад. По дороге к торговому центру я прошёл мимо нескольких людей. Все они были окружены теневыми аурами, и теперь я различал больше деталей. Ауры были примерно человекоподобной формы, как скафандры, окутывали их целиком, но постоянно колебались, меняя очертания. С другой стороны улицы (подходить ближе я не решался) я заметил тёмные полупрозрачные щупальца, отходящие от аур, но чем дольше я всматривался, тем яснее понимал — в большинстве случаев они не выходили из людей, а, наоборот, входили в них.
Добравшись до торгового центра, я сел на редко используемую скамейку — достаточно близко, чтобы наблюдать за людьми, и достаточно далеко, чтобы никто не проходил рядом. В обеденный час здесь обычно ели бутерброды, но сейчас было почти четыре. Я отметил про себя, что нужно уйти до пяти, чтобы избежать наплыва людей.
Я сделал несколько фотографий, но на всех всё выглядело "нормально". Камера не помогала, поэтому я решил рисовать. Пару лет назад я ходил на вечерние курсы по скетчингу, так что умения у меня хватало. После пяти-шести набросков я просмотрел рисунки, пытаясь уловить закономерности.
Щупальца проникали в тела людей повсюду, но сильнее всего концентрировались в области сердца и головы. Источник крови и источник мыслей.
Это было в начале апреля, и меня удивило количество мух, круживших вокруг людей, которых я рисовал, но я не придал этому значения. Тогда я не думал, что это важно. Затем я переключился на зарисовки разрушенных зданий, участков мха и плесени на дороге, ужасного состояния проезжающих машин.
Около половины пятого я поднялся и пошёл домой. Торговый центр находится строго к западу от моего дома, поэтому по пути туда солнце било мне в глаза. Потому я был немало удивлён, увидев солнце и на обратном пути.
Хотя на самом деле это было не солнце. По крайней мере, не то, к которому я привык. Оно было примерно вдвое меньше и красного цвета. Я обернулся — наше обычное жёлтое солнце сияло на своём месте.
Если бы я увидел такое раньше, то, вероятно, был бы в шоке и растерянности. А в тот день — просто отметил ещё одну странность. Может, оно всегда было там, просто я никогда его не замечал? Я зарисовал оба солнца и добрался домой без дальнейших странностей.
Внутри квартиры было почти уютно после всего этого гниющего безумия снаружи. Всего-то спальня, гостиная, кухня и ванная, и за последние месяцы я без труда поддерживал чистоту. Но теперь я видел пятна плесени и сырости на стенах, гнилую древесину мебели и странные трещины на штукатурке. На кухне воняло, поэтому я выбросил кучу заплесневелой еды и заказал доставку консервов и сверхобработанных продуктов. Ещё я заказал много бутилированной воды — из крана текла мутная жидкость с коричневым оттенком.
На следующий день Анита пришла точно по расписанию. Не знаю, стала ли её теневая аура сильнее, или я просто видел её отчётливее. Я насчитал три личинки: одну на лице и две в волосах. Вокруг неё жужжали мухи, и пока она осматривала меня, я держал глаза закрытыми — радуясь хотя бы тому, что на ней были стерильные перчатки.
После двадцати минут попыток не стошниться от вони она сказала, что физически я выгляжу нормально, но эмоционально взвинчен.
"Да ну?!" — только и подумал я. Анита записала меня на госпитализацию на следующую неделю. Я согласился лишь для того, чтобы она побыстрее закончила и ушла, не имея ни малейшего намерения туда идти.
Телевизор — это благо. Что бы ни происходило в реальности, камера, похоже, этого не фиксировала. Остаток дня я провёл, залипая в Netflix и YouTube, просто чтобы ощутить хоть подобие нормальности.
На следующий день я записался к врачу. Если бы я принимал лекарства, как было предписано, то уже тогда вышел бы из дома, и, как оказалось, получить приём не так уж сложно, если сказать, что закончились антипсихотики. Я поехал в поликлинику под светом двух солнц, сидел в машине до самого последнего момента, а потом вошёл внутрь.
Мой врач принимал по расписанию — ура! — и меня провела в кабинет администратор с кожей, едва державшейся на лице. Я сел напротив низенького лысеющего белого мужчины в белом халате. По крайней мере, предполагалось, что он белый; пятна на нём не позволяли быть уверенным. Я задумался, не прошло ли несколько месяцев с последней стирки, или же он успел так загрязниться всего за день-два.
Врач задал привычные вопросы, и я ответил на них. Но за рецептом я пришёл не ради пополнения лекарств. Я хотел понаблюдать за ещё одним человеком вблизи — Аните я больше не доверял. К тому же вне дома я чувствовал себя чуть безопаснее: при необходимости можно было сбежать.
Вокруг врача была привычная аура, и я наблюдал, как щупальца извивались вокруг него, временами погружаясь в кожу, будто её вовсе не существовало. Кожа была в пятнах и шрамах, каких я прежде не видел, а на лице сочилась кровь из двух открытых ран. Вокруг него жужжали несколько мух, влетая в ауру и вылетая обратно, будто та прилипала к ним.
Когда он удовлетворился моими ответами, ему понадобилось поработать за компьютером. Я заметил, что мухи какие-то странные, и воспользовался моментом, чтобы достать блокнот и зарисовать одну из них.
Они были крупные. Намного больше любых мух, которых я когда-либо видел, четыре или пять сантиметров в поперечнике. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал: это вовсе не мухи. Я сделал быстрый набросок, чтобы доработать его позже. Тела у них были чёрные с зелёными полосами, а крыльев — четыре, значит, это не настоящие мухи. Может, какой-то другой вид насекомых? Я не энтомолог, но знаю, что у насекомых шесть ног. У этих было четыре, и вместо фасеточных глаз — два шарообразных глаза на конце стебельков. Ни одно известное мне существо так не выглядело.
Меня всё сильнее охватывало беспокойство — и тут я понял, что у них действительно шесть конечностей. Четыре ноги и две хватательные передние лапы. Эти твари способны удерживать мелкие предметы! Но окончательно меня выбило из колеи — заставило выбежать из кабинета врача без рецепта — то, что произошло дальше.
Две из этих "мух" приземлились на мой блокнот. Казалось, они рассматривали набросок, который я сделал. Затем начали жужжать. Точнее, они жужжали всё это время, но теперь их жужжание звучало так, будто они переговаривались. Жужжание насекомых возникает от взмахов крыльев в полёте, но я слышал его даже от тех двух, что не летали.
Потом они поднялись в воздух, присоединившись к остальным. Думаю, их было десять или одиннадцать, зависших в полуметре от моего лица, все смотрели на меня и жужжали между собой.
До этого момента они, похоже, не обращали на меня внимания. Но теперь они знали, что я вижу их.
Я бросился бежать, не сказав врачу ни слова. Добежал до машины и помчался домой так быстро, как только мог, не оглядываясь, чтобы не узнать, следят ли они за мной. Добравшись до квартиры, я вбежал внутрь и начал заделывать все возможные отверстия, через которые они могли бы проникнуть: прижимал одежду к дверным косякам, заклеивал вентиляционные решётки изолентой — делал всё, чтобы изолировать себя от внешнего мира.
Когда человек выбегает из кабинета врача в панике, обычно за этим следует проверка. Если при этом он не принимает свои антипсихотики, то проверку проводят уже полицейские. Через два часа они постучали в мою дверь, спрашивая, всё ли в порядке. Я не сделал ничего незаконного (если не считать, возможно, превышения скорости), поэтому говорил с ними через стекло гостиной. Убедил, что не представляю опасности ни для себя, ни для других, и в конце концов они ушли, чтобы составить отчёт.
А вот их мухи — нет.
С десяток мух жужжали у моего окна. Они тащили за собой эту теневую ауру, оставляя в воздухе густые линии, когда летали. Я видел, как некоторые из них исчезали, и сперва решил, что они ищут другой путь внутрь.
Но нет. Вскоре после их исчезновения прилетела ещё сотня.
И, боюсь, на этом моя история заканчивается. Моих запасов еды и воды хватит максимум на неделю, может, две. Сейчас я почти всё время сижу в спальне, выходя лишь в туалет и чтобы залатать щели, через которые мухи пытаются прорваться. Из-за них и оставляемых ими теневых следов я почти ничего не вижу снаружи — только жёлтый свет днём и красное сияние вечернего солнца.
Я едва сплю — частично из-за постоянного страха, а частично потому, что жужжание тысяч, десятков тысяч мух невозможно вынести.
Так что, не имея больше чем заняться, я выкладываю свой рассказ в интернет. Как будто это хоть что-то изменит. Всё, на что я теперь могу надеяться — что еда закончится и я умру от голода.
Я не хочу знать, что со мной будет, если они прорвутся внутрь, пока я ещё жив.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
