Все началось с того, что мы решили переехать на другой конец страны. Мне предложили хорошую работу на Среднем Западе, и жена, учитывая, что мы ждали второго ребенка, горячо меня поддержала. Пару месяцев назад наш грузовик с вещами въехал в новый город.
— Ну вот, жизнь начинается заново, — с улыбкой сказала жена. В ее голосе радостное нетерпение мешалось с неприкрытой усталостью.
Я кивнул и улыбнулся в ответ.
Всю сознательную жизнь мы провели в Бостоне, так что переезд в тихую провинцию должен был стать полной перезагрузкой. Но мы именно этого и хотели. Отличное место, чтобы растить детей.
Свернув на тихую улочку в частном секторе, я торжествующе объявил: — Приехали!
Наш шестилетний сын Трэвис тут же оживился на заднем сиденье и вытянул шею, пытаясь разглядеть новый дом. В самом конце улицы грузовик замер перед внушительным особняком в викторианском стиле. Дом был старый, но ухоженный — точь-в-точь как на снимках риелтора. Трэвис завороженно уставился на фасад и огромный двор.
— Пап, это правда наш дом? — с надеждой спросил он.
Мы с женой переглянулись и довольно заулыбались.
— Самый настоящий, приятель. — Пойдешь смотреть свою комнату? — спросила его мама.
Трэвис не отрывал взгляда от дома и лишь молча закивал. Потягиваясь после долгой дороги, мы втроем выбрались из тесной кабины и подошли к парадной двери. Я вставил в замок ключ, присланный риелтором еще пару недель назад, и дверь с негромким скрипом отворилась. Внутри было пусто, но просторно и красиво — свежий ремонт сразу сделал комнаты уютными. Не прошло и минуты, как Трэвис уже с хохотом нарезал круги по первому этажу. Мы с женой стояли на кухне, обнявшись.
— До сих пор не верю, что мы наконец добрались, — выдохнула Эрин.
Дорога вымотала нас всех, но для жены на восьмом месяце беременности этот переезд стал настоящим испытанием. Я крепче прижал ее к себе: — Знаешь что? Давай мы с Трэвисом в ближайшие дни сами разберем коробки, а ты просто отдохнешь.
Она уже набрала воздуха, чтобы возразить, но я ласково положил ладонь ей на живот: — Я настаиваю. — Пап? — послышался голос Трэвиса от лестницы. — А где моя комната? — Сейчас покажу, — отозвался я. — Пойдем вместе найдем.
Сын просиял и помчался наверх. Я поднялся следом. Лестница вела в широкий длинный коридор с несколькими дверями; на полпути от него вправо уходило еще одно, более узкое ответвление. Трэвис ждал меня на верхней площадке, с любопытством озираясь по сторонам.
— Какая из них моя? — Кажется, та, что в самом конце.
Он кивнул и побежал по коридору, но, поравнявшись с боковым проходом, резко затормозил. Указав пальцем вглубь, он спросил: — А там что?
Я подошел к нему. Коридорчик упирался в крутую лесенку, наверху которой виднелась рассохшаяся деревянная дверь. В отличие от остального дома, ее не касались ни краска, ни ремонт. Латунная ручка давно потемнела от времени.
— Это чердак. — Можно посмотреть?
Я покачал головой: — Нет, мы сегодня слишком устали. Да и не понравится тебе там: темно, пыльно, пауки кругом. — Ну ладно, — разочарованно протянул сын и тут же переключился на свою комнату.
День клонился к вечеру, так что мы с Трэвисом выгрузили только самое необходимое: матрасы, пару сумок с вещами и кое-какую кухонную утварь. Поужинали заваренной лапшой прямо на картонных коробках, служивших нам столом, и рано легли спать.
Глухой шепот сына выдернул меня из глубокого сна посреди ночи.
— Трэвис? Что случилось? — пробормотал я, не до конца проснувшись. — Мой новый друг просил передать: ему не понравилось то, что ты сказал про чердак. — Чего?.. Ты о чем вообще? — Я попытался протереть глаза. — Спокойной ночи, папочка.
С этими словами он развернулся и вышел из спальни.
Наступило утро. Я спустился вниз, где Эрин уже возилась с завтраком, а Трэвис катал машинки по полу. Жена улыбнулась, я поцеловал ее и повернулся к сыну: — Привет, герой. Как спалось? — Нормально, — буркнул он. Вид у него был помятый и невыспавшийся. — Слушай, а что ты мне ночью такое говорил?
Я втайне надеялся, что мне это просто приснилось, но Трэвис ответил совершенно серьезно: — Это не я. Это мой друг сказал. — Друг? Какой еще друг?
Сын пожал плечами: — Тимми.
Решив, что речь идет об обычном воображаемом друге, я улыбнулся: — Понятно. И где же он живет? — Наверху. — У тебя в комнате? — Нет. Над моей комнатой. На чердаке.
Я сдержанно кивнул: — Что ж, с удовольствием с ним познакомлюсь.
Разговор забылся: дел было невпроворот. Нужно было полностью разгрузить фургон до вечера, чтобы сдать его завтра утром. Мы с сыном таскали коробки в дом, а Эрин руководила, куда что ставить. Ближе к обеду мы занесли коробки со старыми фотоальбомами и памятными вещами. Заглянув внутрь, жена махнула рукой: — Давайте все это на чердак.
Я позвал Трэвиса за собой. На втором этаже мы подошли к той самой крутой лесенке. Ступени заскрипели под моим весом. Я взялся за ручку — металл оказался странно теплым. Прежде чем я успел нажать на нее, Трэвис дернул меня за край футболки: — Пап, надо спросить у Тимми. Вдруг он не разрешит ставить коробки в его комнате?
Я усмехнулся про себя, умиляясь детской фантазии: — Точно, как же я забыл.
С наигранной вежливостью я громко крикнул в сторону двери: — Тимми, мы можем оставить здесь пару коробок?
Мы замерли. Спустя пару секунд Трэвис тихо сказал: — Он разрешил. — Ну, спасибо, Тимми, — отозвался я с легкой иронией, которой сын, конечно, не уловил.
Тяжелая дверь поддалась с глухим скрипом. Чердак оказался огромным и абсолютно пустым. Пространство расходилось в два крыла, а сквозь три круглых слуховых окна падал тусклый дневной свет, прорезая слой вековой пыли. У дальней стены сиротливо стоял сколоченный из досок стеллаж. Я велел сыну поставить коробку туда и сам опустил свою рядом. Когда я выпрямился, Трэвиса рядом уже не было — он ушел в глубь одного из крыльев. Я пошел на звук его шагов и увидел, что сын замер перед чем-то, лежащим на полу.
Подойдя ближе, я похолодел. Перед Трэвисом стояло маленькое детское кресло-качалка. А на нем сидела старая, полуистлевшая кукла. Платье, когда-то белое, от времени стало грязно-желтым, а нарисованное лицо почти стерлось. Широко распахнутые стеклянные глаза цвета выцветшей бирюзы смотрели в упор на нас. На спине куклы виднелось колечко шнурка — старинный голосовой механизм.
Мы молча смотрели на нее, пока Трэвис вдруг не протянул руку и медленно не потянул за шнурок.
С шипением и скрежетом механизм внутри куклы ожил, и под сводами чердака раздался ломкий, хриплый голос: — Привет... Как тебя зовут?..
Трэвис не отрывал взгляда от куклы. — Это кукла Тимми, — прошептал он.
Я сглотнул вставший в горле ком: — Ладно, пошли. У нас еще куча работы, мама, наверное, потеряла нас.
Сын не шелохнулся, буквально впившись глазами в жуткую игрушку. — Трэвис, пошли. Хватит.
Спустя томительную минуту он неохотно ответил: — Ладно.
Весь оставшийся день он не проронил ни слова. За ужином сын лишь молча ковырял вилкой макароны с сыром, глядя в одну точку. Эрин с тревогой посмотрела на меня, а затем обратилась к сыну: — Милый, все в порядке?
Он насупился: — Да. — Что-то случилось? — Мой друг говорит злые вещи.
Жена удивленно вскинула брови: — Друг? Какой еще друг, солнышко? — Который живет наверху.
Эрин выразительно посмотрела на меня, поняв, о ком речь, и мягко сказала: — Ну, знаешь... Друзья иногда говорят глупости, когда не в настроении. — Он хочет, чтобы мы уехали. — Но мы только приехали, — усмехнулась жена. — И уж точно не Тимми решать, где нам жить.
Трэвис поднял на нее тяжелый, не по-детски серьезный взгляд: — Он говорит, что он здесь решает. — Просто будь с ним повежливее, милый. Я уверена, вы поладите.
Сын только плечами пожал: — Ладно, я попробую.
Вскоре Трэвиса уложили спать, а следом отрубились и мы с Эрин. Но посреди ночи я снова проснулся — на этот раз не от голоса сына. Снизу донесся громкий, глухой удар.
Я замер, затаив дыхание. Через пару секунд звук повторился. Нет, мне не показалось. Сердце бешено заколотилось. Бесшумно выскользнув из-под одеяла, я подошел к двери и начал крадучись спускаться по лестнице, замирая на каждой ступеньке. Оказавшись на первом этаже, я прижался к стене. Вокруг стояла непроглядная, почти осязаемая тьма. Воздух казался наэлектризованным, словно в этой темноте кто-то стоял и пристально наблюдал за мной. Выключатель находился прямо за углом.
Сглотнув вязкую слюну, я протянул руку и наугад повел пальцами по обоям. Щелчок. Вспыхнул свет, залив пустую кухню и гостиную. Никого. Почувствовав себя увереннее, я обошел весь первый этаж, проверил каждый угол, но так и не понял, что могло упасть. Озадаченный, я проверил замки на входной двери и пошел обратно наверх, на ходу гася свет.
Я поднялся на второй этаж и замер как вкопанный.
Прямо посреди темного коридора, в паре шагов от меня, сидела та самая кукла с чердака. Ее тряпичное тельце нелепо завалилось набок, а стеклянные глаза неотрывно буравили меня. Тряхнув головой, чтобы сбросить наваждение, я шагнул к комнате сына, уверенный, что застал его за дурацкой шалостью. Но Трэвис крепко спал в своей кровати. Я резко обернулся назад, в коридор.
Куклы на полу не было. Я протер глаза, вгляделся в полумрак — коридор был пуст.
— Спать надо больше... — вслух пробормотал я, пытаясь успокоить дрожь в руках.
В следующие пару недель жизнь вроде бы вошла в привычное русло. Коробки постепенно пустели, вещи вставали на свои места. Я работал удаленно, поэтому одну из свободных комнат на втором этаже переоборудовал под кабинет. Только вот Трэвис с каждым днем становился все более замкнутым. Я места себе не находил от беспокойства, но Эрин уверяла, что это обычный стресс из-за переезда, защитная реакция. Звучало логично, и я просто надеялся, что это скоро пройдет.
Трэвис стал проводить на чердаке почти все свободное время. Он перетащил туда машинки и конструкторы, обустроив себе игровую. Эрин радовалась: в гостиной и на кухне наконец-то воцарился порядок. А я не мог выбросить из головы ту проклятую куклу.
Несколько дней назад, проходя мимо лестницы на чердак, я услышал доносящийся сверху тихий шепот. Осторожно поднявшись по ступеням, я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Сын сидел в самом дальнем углу и тихо говорил сам с собой. Точнее, это был странный, жуткий диалог, в котором звучал только один голос:
— В смысле? — Зачем? — Я не хочу. — Пожалуйста, перестань...
Услышав последнюю фразу, я толкнул дверь и вошел: — Трэвис? Ты здесь? С кем ты разговариваешь?
Сын сидел на полу перед маленьким креслом и неотрывно смотрел на куклу. — Привет, пап, — отозвался он, даже не обернувшись. — Я просто играю с Тимми. — Ясно... — Я подошел ближе. — Слушай, уже почти обед, спускайся давай. — А можно я поем здесь, с Тимми?
Я нахмурился: — Нет. Мы обедаем все вместе. Иди вниз.
Он еще пару секунд буравил куклу взглядом, затем тихо ответил: — Хорошо.
Я спустился на кухню и принялся делать сэндвичи. Вскоре пришел Трэвис. За столом я решил аккуратно расспросить его: — Трэвис, скажи... а как выглядит твой друг Тимми?
Сын перестал жевать, уставился в тарелку и лишь спустя паузу поднял на меня глаза: — Он очень высокий. — Вот как... — пробормотал я. — А еще какой? — У него глаза огромные. — А где вы познакомились? — Он сидел в углу моей комнаты в ту самую ночь, когда мы приехали. Сказал, что хочет со мной поиграть.
От его спокойного тона у меня мороз продрал по коже. Я не знал, что на это ответить. Откусил бутерброд, и в этот момент Трэвис невинно спросил: — Пап, а что значит «убить»?
Кусок застрял у меня в горле. Я судорожно закашлялся, с трудом проглотил и выпалил: — Откуда ты вообще взял это слово?! — Тимми говорил, что хочет кое-кого убить. — Кого?! — сорвался я на крик.
Сын вжался в стул. Его лицо исказилось от неподдельного ужаса и обиды. Увидев, как он напуган, я шумно выдохнул и попытался смягчить тон: — Трэв... есть вещи, которые ты поймешь, только когда вырастешь. Но запомни главное: мы с мамой тебя очень сильно любим и никому не дадим тебя в обиду. Слышишь?
Он неловко заерзал на месте: — Слышу, папочка.
Следующий день выдался теплым и солнечным, и я настоял, чтобы Трэвис пошел играть во двор. Эрин уехала на плановый осмотр в больницу — шла последняя неделя перед родами, — а я воспользовался тишиной, чтобы доделать накопившуюся работу. Через пару часов из-за потолка донеслись шаги. Тяжелые, размеренные шаги прямо над моей головой — на чердаке. Я подумал, что сын тайком прокрался мимо кабинета наверх. Потянувшись в кресле, я встал и подошел к чердачной лестнице.
— Трэв, ты уже наигрался на улице? — крикнул я, толкая дверь.
Тишина. Чердак был пуст и неподвижен. Ни звука. Я внимательно оглядел помещение, думая, что сын решил спрятаться. Сделав пару шагов вперед, я подошел к круглому окну и выглянул наружу. Трэвис спокойно копался в песочнице на заднем дворе.
Ледяная волна страха прокатилась по позвоночнику.
Я медленно повернулся. Взгляд сам собой упал на детское кресло в дальнем углу. Кукла сидела на месте. И ее стеклянные глаза смотрели прямо на меня.
Как под гипнозом, я медленно подошел к ней. Мы замерли друг напротив друга. Прошла вечность, и с каждой секундой остатки моей храбрости таяли. Не выдержав этого немигающего взгляда, я резко развернулся, чтобы уйти.
Сзади щелкнула пружина, и надтреснутый механический голос проскрипел в спину: — Привет... Как тебя зовут?..
Ноги приросли к полу. Я не мог пошевелиться. В оцепенении я простоял чертову уйму времени, не смея оглянуться назад. А потом из самого темного угла чердака донеслось тяжелое, хриплое, влажное дыхание.
Скрипнула половица. Затем еще одна. И еще.
Следующая доска протяжно застонала прямо у меня за спиной. Мне в шею ударила струя теплого, гнилостного воздуха.
Адреналин взорвался в крови. Я рванул к выходу так, будто за мной гналась сама смерть, преодолев эти несчастные шесть метров за долю секунды, с грохотом захлопнул за собой дверь и кубарем скатился на первый этаж.
В кармане заверещал телефон. Эрин. — Привет, милый, — голос жены звучал ласково, но напряженно. — Эрин, послушай меня, с этим домом что-то не так... — Что бы там ни было, это подождет! — перебила она меня, сбиваясь на крик. — Я рожаю!
Меньше чем через час мы с Трэвисом уже сидели в приемном покое. А еще через шесть часов на свет появилась наша дочь, Сара. Из-за небольших осложнений врачи оставили Эрин с ребенком под наблюдением на трое суток, и мы провели все выходные в больнице. Вдали от дома Трэвис преобразился: снова стал жизнерадостным, разговорчивым ребенком, он гордился статусом старшего брата.
Вскоре мы вернулись домой. Должен признать, эйфория от рождения дочки и три дня суматохи притупили мой ужас. То, что произошло на чердаке, казалось дурным сном, бредом, совершенно не важным по сравнению с заботой о восстанавливающейся жене, младенце и шестилетнем сыне. Мы валились с ног от усталости, и мысль о собственной постели казалась верхом блаженства.
Около половины первого ночи меня разбудил истошный крик Трэвиса. Я пулей вылетел из кровати, чудом не задев люльку Сары, и влетел в комнату сына. Трэвис сидел на кровати, сжавшись в комок, и безутешно рыдал.
— Сынок, что случилось?! — Тимми говорит мне страшные вещи... — Что он говорит? — Я сел рядом и крепко обнял его за плечи. — Он хочет, чтобы я сделал плохую вещь... — всхлипывал Трэвис.
Я прижимал его к себе, пока он не успокоился. — Пап... можно я посплю с вами? — прошептал он. — Конечно, пошли.
Я закрыл дверь нашей спальни на защелку. Трэвис забрался под одеяло и устроился между мной и Эрин.
Около трех часов ночи я проснулся от дикого, сорванного крика жены: — Где Сара?! Где моя девочка?!
Я подскочил на матрасе: колыбель была пуста, дверь в спальню распахнута настежь, а Трэвиса рядом не было.
Паника ледяной удавкой сдавила горло. Я выскочил в коридор и рванул вверх по лестнице, к чердаку. Выбив дверь плечом, я застыл на пороге.
Посреди чердака стоял Трэвис. На руках он держал маленькую сестру. Слезы катились по его щекам, а взгляд был намертво прикован к детскому креслу. В густой темноте за спинкой кресла шевелилась, поднимаясь с корточек, огромная, бесформенная тень.
— Трэвис, что ты делаешь?! — закричал я, срывая голос.
Сын не повернул головы. Глядя на куклу, он сквозь слезы выдавил: — Ему нужен ребенок.
Я сделал осторожный шаг вперед: — Сынок, посмотри на меня!
Он попытался, но его глаза словно приклеились к темноте в углу. — Отдай мне Сару.
Медленно, неестественно, как заводная кукла, Трэвис сделал шаг к креслу. Я бросился к нему. — Отдай сестру!
Он сделал еще шаг. В отчаянии я рванул дочь из его рук.
В ту же секунду, как Сара оказалась у меня на груди, чердак огласил нечеловеческий, визгливый вой. Дом заходил ходуном, затрещали балки перекрытий. Чудовищная тень выпрямилась во весь исполинский рост, заполнив собой весь угол, и растворилась в воздухе. Стены ходили кругом. Невидимая ледяная сила вцепилась в ребенка, пытаясь вырвать его из моих рук. Я пятился назад, а нечто тянуло все сильнее. На моих предплечьях сами собой, распарывая кожу, начали появляться глубокие кровоточащие полосы. Дочь зашлась в крике, Трэвис выл от ужаса.
Повернувшись спиной к проклятому креслу, я намертво прижал Сару к груди, второй рукой сгреб в охапку Трэвиса и поволок его к выходу.
Дом стонал и сотрясался до самого фундамента. Мы скатились по лестнице, где у подножия металась обезумевшая от страха Эрин. — Что происходит?! — кричала она. — Вон из дома! На улицу! Быстро!
Даже стоя посреди двора, мы слышали, как внутри дома что-то истошно скрежещет и воет, круша стены.
Сейчас мы сидим в номере мотеля. Завтра утром уедем из этого штата навсегда. Вещи пусть забирают грузчики — мы туда больше ни ногой.
Мы с Эрин молча сидим на кровати и в ужасе смотрим друг на друга, потому что прямо сейчас из приоткрытой двери ванной доносится надтреснутый механический голос:
— Привет... Как тебя зовут?..
