Упырий разговорник
Все началось, когда мой студент принес на кафедру запись из служебного лаза метро, откуда сам еле унес ноги. Горе-диггер включил запись, видимо, надеясь находкой компенсировать не сданную вовремя курсовую.
– Ыш, мясево тужлое, в тлевальню надывно, пофряглеет!
– Ямо шмакотно духмит, брашевать треба!
И такой тарабарщины минуты на три. Говорили, будто земли в рот набрав. Запись заканчивалась скрежетом и пыхтением убегающего студента. Услышанное тянуло на глупый пранк. Влепив ему неуд, я все же сохранил запись и занялся расшифровкой из чисто академического интереса.
Начал с очевидного брашевать, что напоминало древнерусское «брашно» (пища). Следом поддалось и мясево, похожее на верхнелужицкое mjaso. После иняза и трех лет аспирантуры я понимал – шутки ради такое не придумать: устойчивая грамматика, собственная фонетика со щелчками и стуком зубов. По косвенным признакам отнес язык к славянской группе. Расшифровка давалась легко, почти интуитивно: ыш – междометие, намье и вашье – притяжательные, а мясево надывно выдержать в тлевальне, дабы оно стало фряглым.
Впервые за много лет я увлеченно корпел над тетрадью, а вместо телевизора, заменявшего мне человеческое присутствие, бормотал подземными голосами телефон. Постепенно из языка проступал образ его носителей. Например, они не различали ни «вчера», ни «сегодня», как будто обитали там, куда не светит солнце. Эти понятия заменяли стадии готовности мяса: тужлое – свежее и тугое, фряглое – размякшее, жульное – подвялившееся на трубе отопления. Я сидел над записью до утра, пока через шторы не проникла высветь.
На следующей неделе в институтской столовой я сам не заметил, как спросил:
– А чем тут так вкусно духмит?
Оказалось, ночью сломался холодильник, и фарш на котлеты скис. В желудке заурчало. После работы я купил потрошков и уговорил их прямо в метро. Один пассажир, заметив кровь на моем подбородке, спросил:
– Что это у вас?
Я, не задумываясь, ответил:
– Снедра.
Людей и животных грамматика языка относила к неодушевленным предметам. Вся этимология вращалась вокруг еды. Слова «человек» не существовало, зато было с десяток сортов человечины: жилятина – тощий, жиряк – тучный, ветшина – старик, дитячина – ребенок. Гавчево и мяучево можно не переводить. Живых и мертвых язык тоже не различал. Только съедобное и несъедобное. Организм подстраивался под необычную фонетику: зубы крепли, язык становился длиннее – будто приспособленный для щелчков. Или чтобы высасывать из крустей шмакотное мозево. Ногти утолщились настолько, что сырую курицу я уже разрывал руками. А еще я начал чутить. Слово «чуять» для нового обоняния не годилось. Выходя в подъезд, я чутил стухшую селедку в мусоропроводе, говядину у соседей и орущую дитячину этажом выше. Духмило едой. Слюжда скрутила желудок. Как говорил мой научрук: язык определяет суть носителя. И суть моя менялась.
Прошел месяц. С работы я вышел затемно, дождавшись, пока отступит проклятая высветь. У самого дома почутил дохлую пасючину раньше, чем увидел ее под мусорным баком. Я впился зубами в мясево, аж прельва брызнула. Вдруг какой-то жиряк подошел сзади, окликнул меня, и я рефлекторно полоснул ему по шее отросшими крацами. Тот отшатнулся, зажал горло, по пальцам бежала красень. Я не выдержал и накинулся сверху. Свежее мясево оказалось тужлым, зато сизые чревни из живота – мягкими и пливкими. Напоследок я выдрал хребняк и высосал из него сладкое мозево. Нахряскавшись, узнал в мясеве своего соседа напротив. Ужаса не было, ведь мясево не может умереть. Но понял, что среди людей мне больше оставаться нельзя.
Дописываю у подвального лаза. Новые когти хорошо шарбят землю, но плохо попадают по клавишам. Этот урок услышат те, кто уже стоят на границе высвети и тьмари, готовые уйти под землю, вслед за древними сапиенсами, так и не вышедшими из пещер. Там в тлевальнях фряглеет пливкое снедро, и все мы живем одной большой семьей, в которой никто не одинок. Я старался облегчить вам путь, и если последняя фраза не требует перевода…
Чутите, ямо шмакотно духмит вашье мясево?
***
Автор - Герман Шендеров
