Вспыхивает и гаснет. Вспыхивает — и в его свете выхватывает лицо.
Девушка. Глаза распахнуты, зрачки прыгают. Дыхание сбивчивое, по-звериному. Сердце в горле выпрыгивает. Она бежит, не видя дороги — ноги сами несут.
За спиной — топот, голоса. Хриплые, злые, с надрывом:
— Догоним — убью на хер. — шумный вдох.
— Живой нужна, сказано же.
— Плевать. Пусть. Ноги переломаю, но не уйдет, сучка.
Она бежит быстрее. Резко оглянулась. Балетки — тонкая подошва. Асфальт сменился ползучими камнями и песком. Ноги горят от режущей боли, но она не замечает. В голове лишь одно: «Только не к ним».
Песок забивается в обувь, врезается в ступни, тянется под ногами. Трава хлещет голени. И упирается в непроглядную темень.
Край. Обрыв. Впереди — чернота, шум воды, чего-то шелестящего. Камешки покатились вниз со звонкими щелчками.
Куда дальше? — рваный вдох. — А они где?
Она оглянулась. Силуэты. Четверо. Пятеро. Она уже не считала. Свет фонарика скользит по её телу. Песок стремительно съехал из-под ног.
Тихий, неудержимый стон вырвался наружу. Резко заглох — и тут же из обрыва показались головы. Затем появились фигуры. Замерли на краю. Всмотрелись. Один достал фонарь, зашарил по склону. Пятно света скользнуло по камням, по темной воде, по кустам.
— Где она?
— Куда делась?
— Чёрт… Не могла же она испариться.
Они долго стояли.
— Найду — сначала отымею её как следует, чтобы знала, как гонять меня, как легавого! — ругнулся один. Вокруг послышались зловещие смешки.
— Лучше смотри!
Кто-то смачно плюнул вниз.
— Пошли. Тут не спрячешься. Утром пораньше вернемся.
Матрос Тузов с сослуживцами на ПХД в Оленьей Губе в 1992 г. Сзади - один из тех самых домов описанных в рассказе
Меня часто, с придыханием и надеждой в голосе, спрашивают: «Матрос Тузов, а был ли секс на лодке?». И я, глядя правде в перископ, отвечаю прямо: Секс на лодке не просто есть — он там царит, был и будет во веки веков!
Но, как говорится, есть нюанс. Во-первых, он там вездесущ, к запах машинного масла. Во-вторых, он там беспощаден, как пробуждение по боевой тревоге. И в-третьих, он происходит исключительно в церебральной форме. То есть — с головным мозгом. Аксиома проста: в замкнутом объеме обязательно кто-то кого-то имеет. Либо имеют твой мозг, либо (в редкие минуты карьерного триумфа) имеешь ты. В этой глубоководной Камасутре закон один: пассивным партнером и виновником торжества всегда назначается тот, кто стоит ниже на эволюционной (и должностной) лестнице. Поэтому запомните: как только верхний рубочный люк задраивается, отрезая нас от грешной земли, на борту начинается бесконечная, страстная оргия. Только сношают там, увы, не женщин, а Корабельный Устав, капризную матчасть и, с особым цинизмом, нервную систему личного состава.
Но природа, как писал Роберт Сапольски, не терпит пустоты. Как только примат спускается с дерева (или сходит по трапу на пирс), его корковые структуры отключаются, а лимбическая система начинает выть на луну. Давайте поговорим о береге. Конечно же, на пирсе офицеров и мичманов ждали жены. Это, выражаясь языком этологии, «альфа-самки». Они стояли монументально: в шубах, с детьми и авоськами. Они излучали законность и борщ.
Бывало встречают они у пирса своих муженьков, а чуть поодаль, на стратегической дистанции, стояли Другие. Темные личности. На шпильках такой высоты, что на обледенелом пирсе это приравнивалось к подвигу. Стройные. Хищные. Это были охотницы из Военторгов, полярнинские "вохрушки", буфетчицы и прочие вольные стрелки Амура. Они привлекали самцов не уютом, а обещанием того, что их ложесна разверзнутся по первому требованию. И, увы, многие офицеры, забыв про «инвестиционные проекты» (карьеру и семью), шли на этот зов, как лемминги к обрыву.
Иерархия любви на флоте строга. Взять, к примеру, нашего корабельного кока. Это был целый мичман. Человек уважаемый и... глубоко счастливый мужчина. Как только корабль швартовался к пирсу, нормальные члены экипажа бежали домой, и старались по любой причине на борту не показываться. А вот наш мичман-кок, то и дело возвращался на борт, правда даже не заглядывая на камбуз. Он пулей летел в свою каюту, падал на койку и мгновенно засыпал мертвым сном. Почему? Потому что дома его ждала Любовь. Любовь была не одна, а штуки три. Любовь ненасытная, страстная и требующая «долга» в объемах, превышающих возможности организма самца высокоразвитого примата. Дома ( и неподалеку от него) его «любили» так интенсивно, что отоспаться он мог только на боевой службе или вот так, урывками, в каюте. Пока он храпел, восстанавливая жизненные силы, на камбузе правили бал его подручные — кокши. Это были «годки», прожженные циники, которые уже знали, как добывается любовь, и передавали эти знания (и контакты) по наследству.
В начале 90-х рубль в Гаджиево и Оленьей котировался чуть ниже, чем прошлогодний снег, и годился разве что на самокрутки. В этом ледяном царстве настоящей, твердой валютой была Еда. Калории правили миром!
Офицеры — кровь цвета "naval blue", элита флота — козыряли этикетками ликера «Амаретто» (вкус красивой жизни!), звенели канистрами с чистейшим «шилом» и небрежно резали балык. Им, как римским патрициям, были доступны лучшие сорта жриц любви — профессионалки из Военторга, телефонистки, и опытные хищницы ВОХР.
А что же срочники, матросская чернь, трюмный плебс? Думаете им ничего окромя "Дуньки Кулачковой" не перепадало? О, наивные! Им доставалось самое святое. То, ради чего, собственно, и тянули лямку наши отцы-командиры, охраняя мирное небо. Им доставались (ох... и ах, сейчас меня опять закидают шпалами!)... их ненаглядные доченьки. Те самые юные нимфы, у которых пубертат сносил крышу, как ураган антенну, а растущий организм требовал не бонов и не званий, а чистых, быстрых углеводов. Нашим Золотым Запасом, нашим Алмазным Фондом были три кита: Тушенка (говяжья, "завтрак туриста, производства Семипалатинского Мясоконсервного Комбината), Сгущенка (сладкая, как грех!), и припасенный для таких случаев шоколад. И поверьте, этот валютный коридор работал надежнее, чем Центробанк!»
Наш герой, матрос Валерка (помощник того самого кока) получил от ушедших на ДМБ "годков" заветный и секретный адрес. Кокша решил инвестировать грамотно. Когда передавали борт второму экипажу, он выкинул из рундука всю одежду. И забил освободившееся пространство валютой. Банки сгущенки, тушенки, пачки печенья «Юбилейное», шоколад, "Токайское" и "Рислинг". Когда мы сошли на берег, и отправились в "экипаж" в Оленью, он понял что пора идти туда, на адрес Катьки. Катька была дочерью мичмана З. Десятиклассница, открытая для «калорийного обмена».
Валерка в робе и пилотке, постучал в нужную квартиру. Дверь открыла Мама (жена того самого мичмана З.).
— Здравия желаю! Я ищу лейтенанта Петренко! С оповещением!
Мама, женщина суровая, смерила его взглядом:
— Ты ошибся, сынок. Тут такие не живут. Здесь квартира З. Но за плечом Мамы мелькнула Катька. Валерка подмигнул. Катька подмигнула в ответ и показала на запястье и еще четыре пальца. (16:00. Время Ч). Валерка тряхнул пакетом — банки звякнули. Звук сгущенки для Катьки был слаще серенады.
В 16:00, уже в «гражданке» (на нем были модные джинсы-«пирамиды», выменянные у годка из БЧ-4 за блок сигарет «Родопи», и свитер с оленями), Валерка проник на объект. Мама, как и было предсказано разведкой, умотала к подруге в Мурманск. Квартира была пуста и полна ожиданий.
Валерка, чувствуя себя купцом-коробейником, выставил "Токай" на стол, и вывалил содержимое пакета на диван. Банки застучали друг о друга с приятным, тяжелым металлическим звуком. Сгущенка (белое золото!), тушенка (жирная валюта!), шпроты, печенье «Юбилейное» в пачках... Он развел руками и, не удержавшись, процитировал классика: — «Ой, полна, полна моя коробушка, есть в ней ситец и парча! Пожалей, душа-зазнобушка, молодецкого плеча!»
Катька, сидевшая на краю дивана в коротком халатике, оценила «парчу» профессиональным взглядом голодной десятиклассницы...
Глаза её загорелись, слюна (рефлекс Павлова) выделилась, но тут включились принципы. И когда ласкательные прелюдии иссякли, и Валерка начал посягать войти "во святая ", Катька завопила:
— А резина? — строго спросила она, кивнув на «коробушку». — Где изделие номер два?
— Дефицит, — развел руками Валерка. — В аптеке шаром покати — один аспирин и "зелёнка". Но я чист! Я как стекло! Катька скептически хмыкнула и, глядя ему прямо в глаза, процитировала народную мудрость, словно читала с собственной визитки: — «Катя бережно целуется, все боится передать...» — Чего передать? — не понял Валерка.
— Короче, военный. Без резины «Врата Рая» закрыты на переучет. Санитарная норма. Мало ли что у тебя там!
— Катя! — возопил он. — Посмотри на этот стол! Это же годовой запас калорий! "У меня есть дома рислинг, и то--о-окай!". Неужели мы не договоримся? Катька посмотрела на банки. Посмотрела на Валерку. Желудок боролся с Минздравом. Желудок и похоть победили, но выставили жесткие условия:
— Ладно, — сказала она тоном опытного брокера на Уолл-стрит. — Если без защиты, то вводим тарифную сетку. Бартер. Она села поудобнее, закинула ногу на ногу и начала диктовать прейскурант.
— Пункт первый, — начала Катька. — «Черный ход». Самый безопасный в плане залетов. Валерка оживился.
— Беру!
— Стоит две банки сгущенки. ГОСТовской. Валерка поперхнулся.
— Грабеж! — возмутился он, прижимая банки к груди. — Это же чистый сахар! Две банки? Да за две банки я могу весь экипаж накормить! Давай так: одна сгущенка и одна тушенка. Говяжья!
Катька брезгливо скривила носик:
— Не пойдет. Тушенка жирная. Мне фигуру беречь, выпускной скоро. Мне нужны быстрые углеводы, а не холестерин. Или две сгущенки, или торг неуместен.
Валерка скрипнул зубами. Две сгущенки — это был удар по бюджету.
— Ладно, давай другие опции.
— Пункт второй, — продолжила Катька. — «Трасса 69».
— Цена? — Банка сгущенки и пачка печенья. Макать буду. Валерка прикинул. Печенья было много, сгущенки жалко, но... — Идет! — хлопнул он по дивану. — Но с условием: печенье открываем после.
Начался процесс. Это было похоже на деловой обед с элементами акробатики. В перерывах между они реально ели. Катька, проявив чудеса многозадачности, умудрялась отрабатывать «французскую программу» и одновременно косить глазом на открытую банку языков. Валерка старался, как стахановец, понимая, что каждая минута оплачена государственным имуществом.
Но природа, эта бессердечная сволочь, требовала главного. Суррогаты любви (орально-мануальные) только раззадорили аппетит бабуина. Валерке захотелось «основного блюда».
— Кать, — прохрипел он, отодвигая пачку печенья. — А давай... по-нормальному? Ну сил нет уже кругами ходить!
Катька, перемазанная сгущенкой (часть товара была использована не по назначению, а как лубрикант и десерт одновременно), задумалась.
— Рискованно... — протянула она. — Это «Премиум».
— Я отдам всё! — Валерка вывалил остатки: три банки языков, банку сайры, еще тушенку и, скрепя сердце, последнюю, заначенную банку сгущенки. — Забирай! Гулять так гулять!
Глаза Катьки расширились.
— Уговорил, черт языкастый, — вздохнула она, сгребая консервы под подушку (чтобы не передумал). — Заходи, гостем будешь.
И Валерка попал тудыть. Без резины, без страха, и упрека, но с чувством выполненного долга и легким головокружением от финансовых потерь. Они любили друг друга яростно, с привкусом молочной сладости и рыбных консервов, пока утреннее солнце не осветило поле битвы, усеянное пустыми банками, и пока в замке не заскрежетал ключ вернувшейся Мамы...
Итак, маман решила внезапно вернуться А ведь все шло так прекрасно! В самый ответственный момент, когда Валерка (абсолютно голый) позволил Екатерине оседлать себя сверху, в замке заскрежетал ключ, она вошла в комнату и застыла. Пред ней предстало душераздирающее зрелище: дочь в неглиже скачет на каком-то кренделе сверху. Валерка вскочил. И тут сработал эффект неожиданности. Он стоял перед Мамой в чем мать родила. И его «инструмент» торчал, как перископ «К-84». Мама, женщина строгих правил, впала в ступор. Она просто не могла оторвать глаз от этого зрелища. Шок был настолько силен, что она даже не посмотрела ему в лицо. И именно поэтому она не узнала в этом голом сатире того вежливого матроса, который вчера искал лейтенанта Петренко! Плюс гражданская одежда, валяющаяся на полу, сбила прицел. «Не матрос, — мелькнуло у нее в голове. — Какой-то гражданский хмырь».
Валерка воспользовался заминкой. Схватив штаны и кроссовки в охапку, защищаясь от ударов мамаши, он голым вылетел в подъезд. Уже на лестнице, натягивая штаны, он проорал дезинформацию:
— Катюш, люблю тебя! Прости! Меня ждет пароход в Полярном! Мама повелась на "дезу". Мичман З. потом неделю терроризировал гарнизон Полярного, разыскивая «козла в "пирамидах" и с "большим потенциалом".
Тем временем Валерка вернулся в "экипаж", начал рассказывать свои похождения, резво почесывая свои зудящиеся мудя.
Но расплата настигла героя уже не в Оленьей. Через неделю Валерка, счастливый и ушедший в отпуск, прибыл в родной Псков. Он гулял по набережной Великой, дышал воздухом свободы и предвкушал гражданскую жизнь. Но тут... в штанах начался пожар. Нет, не тот пожар страсти, о котором пишут в романах. Это был пожар, о котором пишут в медицинских справочниках в разделе «Острые инфекции». При мочеиспускании Валерке показалось, что он извергает не жидкость, а расплавленный свинец, перемешанный с битым стеклом и колючей проволокой. На его «инструменте любви» расцвел такой букет, что древний Псков содрогнулся. Оказалось, Катя-Катерина, душа-зазнобушка, принимала не только его сгущенку. Она, из чистого меценатства (абсолютно задаром), принимала половину 13-й дивизии, и даже матросню из "Бербазы".
Весь отпуск Валерка провел не на дискотеках и не с девчонками. Он провел его в тесном общении с местным венерологом, пожилым циником, который, промывая Валерке уретру антисептическим раствором, приговаривал:
— Терпи, моряк. Любишь сгущенку — люби и холодок. Так Валерка узнал, что самая дорогая валюта — это не тушенка. Это здоровье. А Катька... Катька осталась в памяти как самый ценный «шведский стол» в его жизни...
Не умею отвечать на пост. Так напишу. Какие бабки? Тётка! С мужем! Им лет 50+. Живут в этом же подъезде на 4 этаже. Приехала к маме, поставила машину на свободное место. Посидели чай попили и я залезла в ванну. Сижу. Слышу домофон. Кто то пришёл, чёт сказал. Через мин 40 выхожу счастливая, чистая, пушистая. Стук в дверь. Пришли эти два ушлепка и как будто так и надо, а ты, спрашивают, когда домой то поедешь? Я охуела. Если долго ещё, продолжают два рыцаря, то машину иди отгони, а то там Ваня приедет, сосед наш с первого этажа, ему машину негде ставить будет. Ты на его место встала. У меня дар речи пропал. Стою глазами хлопаю, а сказать не знаю что. Я этих типов почти всю жизнь знаю. Если б не знала то сразу по адресу отправила. А тут вроде неудобно. Т.е они ко мне пришли почти ночью. Из ванны меня дождались. За место соседа переживают. А неудобно мне. Бабки! Тут страшно представить какие бабки скоро "дозреют".
Когда мы слышим слово «рыцарь», воображение рисует сияющие доспехи, спасение прекрасных дам и строгий кодекс чести. Спасибо Голливуду и романам XIX века за этот стерильный образ.
На самом деле, если бы типичный рыцарь из XI–XIII веков оказался рядом с вами, вы бы, скорее всего, захотели либо убежать, либо вызвать полицию. Давайте снимем розовые очки и заглянем под забрало.
1. Благородство только для «своих»
Знаменитый рыцарский кодекс (куртуазность) действительно существовал, но у него была одна маленькая деталь: он распространялся только на равных.
Рыцарь мог быть предельно вежлив с другим рыцарем (даже врагом), но при этом считал крестьянина или горожанина чем-то вроде говорящего скота. Ограбить деревню, сжечь амбар с урожаем или «развлечься» с дочерью мельника не считалось преступлением — это было законное право сильного. Для рыцаря простой люд был лишь ресурсом, который нужно доить.
2. Профессиональные бандиты
По сути, рыцарь — это элитный наемник, чья единственная работа — насилие. Если войны не было, рыцари начинали скучать и... создавать проблемы.
Многие из них промышляли «рыцарским разбоем». Они строили замки у дорог и просто грабили проезжающих купцов, называя это «дорожной пошлиной». В Европе того времени даже существовал термин «рыцари-разбойники» (Raubritter). Церкви пришлось придумать «Божий мир» (запрет воевать в определенные дни), просто чтобы эти «благородные господа» не перерезали всю округу.
3. Гигиена и «аромат» доблести
Забудьте о сияющей стали. Доспехи того времени — это кольчуга и кожа, которые жутко ржавели, пахли прогорклым жиром (им смазывали металл от коррозии) и потом.
Рыцарь мог проводить в седле и в доспехах по несколько дней. Поддоспешник (стеганая куртка) превращался в настоящий инкубатор для вшей и блох. Учитывая, что мылись в походах крайне редко, запах от «прекрасного принца» стоял такой, что современные дамы падали бы в обморок вовсе не от восторга.
4. Отношение к женщинам
«Прекрасная дама» в поэзии и реальная жена в замке — это два разных человека. Брак в рыцарской среде был сугубо деловой сделкой: объединение земель, получение приданого или политический союз.
Если жена не могла родить наследника, её запросто могли отправить в монастырь, объявив брак «недействительным». А рукоприкладство в семье считалось нормой воспитания. Культ «прекрасной дамы» был скорее игрой в слова, способом показать свою образованность на пирах, но он редко пересекался с реальным уважением к женщине.
5. Война ради выкупа
Рыцари редко стремились убить друг друга в бою. Но не из милосердия, а из жадности. Живой рыцарь-пленник стоил целое состояние.
Если рыцарь хватал другого рыцаря, он обеспечивал себе безбедную старость за счет выкупа, который платила семья побежденного. А вот простых пехотинцев и ополченцев-крестьян резали пачками без всякого сожаления — за них никто бы не заплатил и медной монеты.
6. Кошмар для экономики
Содержание одного рыцаря обходилось деревне в астрономическую сумму. Лошадь (боевой дестриэ стоил как современный «Феррари»), доспехи, оружие, содержание слуг и оруженосцев — всё это оплачивали крестьяне, которые ради этого жили впроголодь. Рыцарь был невероятно дорогим «танком» средневековья, который ничего не производил, а только потреблял и разрушал.
Вердикт:
Рыцарство было закрытым военным сословием, которое держало в страхе всю Европу. Это были суровые, часто малограмотные и очень жестокие люди. Но именно благодаря им сформировалась культура, из которой позже выросли современные понятия о чести и этике. Просто путь от «бандита в кольчуге» до «джентльмена» занял добрых пятьсот лет.
