boobasmth

Брат Тило фон Эльц поднялся с рассветом, потому что лошадей надо было поить раньше людей, а молитвенный час капеллана начинался от первого света. Он вышел из шатра, который делил с братом Раймаром, перекрестился на восток — туда, где над верхушками сосен едва наметилась серебряная полоса, — и пошёл к вязкам, где стояли кони. Снега ещё не было, но земля смёрзлась к утру и хрустела под подошвами кожаных постолов так, словно он ступал по черепкам. У старшего костра двое полубратьев варили кашу из проса с куском солонины, и пар над котлом стоял столбом, не разваливаясь, ибо ветра в этом месте не было совсем — поляну прикрывали сосны со всех сторон, как церковные стены прикрывают неф.

Кобыла, которую они звали Рыжая, оттого что иного имени у неё не было, стояла, поджав левую переднюю и опустив голову. Тило присел возле неё, провёл рукой от колена до бабки, и под пальцами ощутил жар — тугой, нехороший. Он распрямился, постоял мгновение, потом снял рукавицу и перекрестился второй раз — это уж от заботы.

— Опять она? — спросил Раймар, подходя со стороны шатров. Он был на голову ниже Тило, костист, сухощав, с тем спокойным узким лицом, какое часто встречается у людей из Гарца; за поясом он носил нож с роговой рукоятью, доставшийся ему ещё от отца, и плащ его, белый с чёрным крестом на левом плече, был залатан в трёх местах, ибо Раймар презирал расточительство более всех прочих грехов.

— Опять. Жар выше копыта. К вечеру не пойдёт.

— Пойдёт ли вообще?

— Бог знает. Маркварт говорил, у поляков на той стороне реки есть конский лекарь, да только до той стороны нам уже не возвратиться, пока холм не примем.

Раймар присел рядом, положил ладонь на круп кобылы. Та переступила здоровыми ногами и тихо выдохнула. Так они помолчали; и в молчании этом не было ничего тяжёлого — Раймар вообще говорил мало, и Тило давно к этому привык, ибо знал, что когда брат его молчит, то думает, а когда заговорит, то скажет дело.

— У Дитриха в обозе есть свиной жир и горчичное семя, — сказал наконец Раймар. — Если истолочь да обмотать тряпкой, может, к утру жар сойдёт.

— А может, и нет.

— Может, и нет.

От второго костра донёсся колоколец — не настоящий, а железный обломок, в который ударял ложкой капеллан, сзывая к утренней молитве. Тило перекрестился в третий раз и пошёл к костру, где братья уже становились полукругом, обнажив головы; Раймар двинулся следом, на ходу засовывая рукавицы за пояс.

II

Отец Теодорих, капеллан экспедиции, читал часы по затёртой книжице в свиной коже, которую возил с собою от самой Венеции. Был он невысок, кругл собою, с лицом красным от ветра и тонзурой, плохо выбритой неделю назад в Кульме рукою брата-цирюльника, отчего на маковке торчали неровные островки седоватых волос. Голос имел тонкий, почти женский, но читал внятно, не торопясь, и слова латыни выговаривал так, как выучил их в монастырской школе в Магдебурге сорок лет тому назад: с твёрдым «ц» и долгими гласными, как пели ещё во времена императора Фридриха Барбароссы.

— Domine, labia mea aperies, — начинал он, и братья вторили нестройно, кто шёпотом, кто вполголоса; иные ещё не отошли ото сна и шевелили губами невпопад.

— Et os meum annuntiabit laudem tuam.

Комтур Герман фон Бальк стоял по правую руку от капеллана, как и положено по уставу. Был он высок, тощ, с длинным лицом и такими глубокими глазницами, что глаза в них всегда казались темнее, чем были на самом деле. Плащ свой он носил поверх кольчуги, не снимая её даже на ночь; правая рука покоилась на рукояти меча, а левая теребила чётки из можжевёловых бусин. Поговаривали, что он не спал больше четырёх часов кряду со дня битвы при Сирхау, где взял в плен прусского нобиля Помандо и едва не погиб от удара рогатины; а правда то была или нет — никто сказать не мог, ибо комтур о себе не говорил вовсе, а спрашивать у него боялись даже старшие братья.

Брат Виганд стоял в третьем ряду. Был он молод — двадцати пяти лет, — родом из Тюрингии, с волосами цвета спелой пшеницы, которые завивались колечками на затылке, как у греческих статуй, что Виганд видывал в Венеции по дороге сюда. Он отличался от прочих тем, что молитву читал глядя поверх голов, и взгляд его всегда уходил куда-то выше — на верхушки сосен, на серое небо, на тот склон холма, что виднелся сквозь просвет меж шатрами. Раймар как-то заметил вполголоса Тило, что Виганд молится словно человек, который слушает кого-то поверх Господа Бога, — и Тило тогда промолчал, но запомнил.

Закончили часы. Отец Теодорих закрыл книжицу, поцеловал переплёт и спрятал её под плащ. Братья рассеялись по делам.

Фон Бальк подозвал к себе Маркварта.

III

Мастер Маркварт, родом из Хальберштадта, был саксонец сорока девяти лет, широк в плечах, с руками, до локтей покрытыми белёсыми шрамами от извести и кирки, и с лицом, которое от долгой работы на ветру стало того цвета, какой бывает у плохо обожжённого кирпича. Орден нанял его в Торне за тридцать марок серебром в год, кров и стол; и хотя Маркварт был мирянином и о крестовом походе разумел не более, чем требовалось для того, чтобы знать, на чьей стороне Бог, в своём ремесле он понимал столько, сколько понимали немногие в немецких землях, ибо в молодости работал у дома Премонстратенсов в Магдебурге и видел, как кладут кирпич братья из Любека.

— Что скажешь, мастер? — спросил фон Бальк, когда Маркварт подошёл.

— Скажу, герр комтур, что ходил вчера на холм с молодым братом Вигандом и с подмастерьем моим Готшальком; и скажу, что место на удивление доброе.

— В чём добро?

Маркварт огляделся, словно желая убедиться, что не сболтнёт лишнего при тех, кому слышать не положено. Но кругом были только сервиенты, чистившие сбрую, да брат Раймар, который точил топор у своей колоды, не подымая глаз.

— Камня, герр комтур, в этой земле нет, и не будет. Я обошёл холм, спустился к воде, ковырял ножом, копал лопатою — нет камня, и в полудне ходьбы не сыщется. Ни известняка, ни песчаника, ни даже кремня доброго. Земля здесь — иная: глина под дёрном, под глиной — песок, под песком — снова глина, и так до самой преисподней, надо думать.

Фон Бальк нахмурился.

— Значит, нечего и затевать?

— Затевать, герр комтур, есть из чего. Глина — добрая, жирная, серого цвета с зеленоватым отливом; такую глину я видел под Магдебургом, и из неё братья-премонстраты обжигали кирпич, какому износу нет. А под склоном холма, в распадке, лежат валуны — большие, серые, иные с дом величиною; и валунов тех многое множество, ибо, как старики у нас в Саксонии говаривают, эти камни в стародавние времена насеял Господь по северным землям из ладони, а потом передумал и сеять перестал. На фундамент таких валунов хватит не на один замок, а на три. Кладку можно начать о Сретенье — глину с осени заготовить, мякину привезти, обжигальную печь сложить из тех же валунов на берегу, чтобы воды близко.

— Сколько кирпича возьмёт стена?

— Стена локтей в десять высоты и в три толщины — на полёт стрелы по периметру — потребует, герр комтур, тысяч до ста двадцати. Может, более. Считать буду, как место отмерим точно.

Фон Бальк постоял, глядя поверх плеча Маркварта на ту сторону, где за деревьями угадывался склон холма. Лицо его не выражало ни довольства, ни досады; оно вообще редко что-либо выражало.

— Хорошо, мастер. С Богом начинай. Брёвна для палисада подвозят с полудня; вал и ров копать начнём, когда холм мерим. Ступай.

Маркварт поклонился, как кланяются мирянам — не в пояс, а кивком, — и пошёл к своим повозкам, на ходу подзывая Готшалька.

Фон Бальк остался один. Он поднял глаза к небу — серому, низкому, без единого просвета — и долго смотрел в одну точку, перебирая можжевёловые бусины. Что он там видел, не знал никто.

IV

Деревня помезан, прозывавшаяся Варминами по имени ручья, протекавшего через её ложбину, лежала в трёх часах ходьбы к северо-востоку от лагеря крестоносцев и насчитывала четырнадцать дворов, два овина, кузню старого Толиса и общинный длинный дом, в коем зимою собирались на советы, на свадьбы и на поминальные тризны по тем, кто не дожил до весны. Дворы стояли вразброд, без всякого порядка; меж дворами вились тропинки, протоптанные босыми ногами по чёрной земле, а ныне затвердевшие в стылые желоба. Над крышами из дёрна и соломы по утрам стояли сизые столбы дыма, ибо дрова в Помезании не переводились, лес же пугал сюда вплотную и местами заходил на огороды.

Старейшина Лауке шёл сей восемнадцатый год к старости, и волосы его, когда-то русые, побелели уже не наполовину, а на три четверти, отчего голова его издали казалась как бы покрытою инеем даже летом. Был он невысок, сухощав, носил овчинный тулуп шерстью внутрь и кожаные постолы, перетянутые верёвками крест-накрест до самых колен, — обувь, которую помезане наследовали ещё от прадедов и менять не желали. Раз в неделю Лауке мыл голову в речной воде, а раз в год, на Купалу, омывал её в священном источнике у дуба, что рос на холме за деревней; и за то всю округу считал он своей паствой не менее, чем христианский поп считает таковою свой приход.

В то утро Лауке сидел на пороге длинного дома и чинил ремень от уздечки, ибо лошадь у него была одна, старая, и сбруя при ней давно дослуживала свой век. Перед ним стояли двое: охотник Дайне, сорока лет, молчаливый, с бородою редкою и кустистыми бровями, и парубок Вилкас, который Дайне приходился двоюродным племянником и за охотником ходил с самого детства, переняв у него уменье, но не переняв терпения.

— Стало быть, рубят? — спросил Лауке, не поднимая глаз от ремня.

— Рубят, отче. И не как мужики на дрова, а как плотники — чисто, ровно, ствол в ствол складывают.

— Сколько срубили за вчерашний день?

— Я так разумею, дерев пятьдесят. Может, и более. Подле реки штабель — выше человека.

Лауке кивнул. Он знал, что лес не убудет от такой малости; знал он и то, что не лес здесь дело. Лес рубят на стены, на стены же ставят лишь там, где не собираются уходить.

— А тот, в плаще, с крестом — он у них главный?

— Высокий, тощий — да. Прочие при нём как при князе. Ходит он мало, говорит ещё меньше, но братья все на него оборачиваются, едва он ступит шаг.

— Молятся?

— Утром и вечером. И в полдень тоже. Поют по-латыни, я слов не разобрал.

Тут Вилкас, который доселе молчал, не выдержал:

— Отче, чего ждать? Послать за Скомандом, послать за Глабунасом — они дадут по тридцати человек с двух деревень, мы соберём с нашей пятнадцать, а ещё в Глоттау есть Кударе — тот двадцать выставит. С семьюдесятью копьями мы их за одну ночь спалим вместе с шатрами и брёвнами.

Лауке поднял на него глаза. Глаза у старейшины были светлые, серые, с тем спокойным укором, какой не нуждается в словах.

— Сядь, Вилкас. Сядь и слушай. Скоманд — в трёх днях ходьбы. Кударе — в пяти. Покуда до них дойдёшь, покуда они соберутся, покуда вернёшься — пройдёт две седмицы. А за две седмицы у этих, — он мотнул бородою в сторону, где стоял лагерь, — будет и палисад, и ров, и валы. Спалить шатры — это одно. Брать палисад — это совсем иное. Ты палисад на Висле под Кульмом видел?

— Не видел.

— Я видел. Гуделе помезанский на нём людей оставил столько, сколько у нас в деревне всего душ. И не взял.

Вилкас потупился, но рот не закрыл — только перестал говорить вслух, а губы его шевелились ещё долго, словно он проговаривал внутрь себя несказанное.

Дайне за всё это время не сказал более ни слова. Он стоял, заложив руки за пояс, и смотрел на чинимый Лауке ремень, как смотрят на огонь, — не для того чтобы видеть, а для того чтобы дать глазам занятие.

— Глямо вернулся? — спросил Лауке после молчания.

— Вернулся. Ввечеру третьего дня. Прошёл через деревню, не глядя ни на кого.

— Заходил?

— Не заходил.

Лауке отложил ремень. Поднялся — медленно, опираясь о колено, как поднимаются старики, у которых поясница скрипит при перемене погоды. Постоял мгновение, разминая спину. Потом перекинул через плечо тулуп и сказал, ни к кому не обращаясь, а более — в воздух:

— Пойду к Глямо. А ты, Вилкас, ступай на огород к Толису, помоги ему дрова перетаскать. И до моего возвращения не моги собирать никого, ни о чём не моги толковать ни с матерью, ни с сестрою, ни с самой землёй сырою. Понял?

— Понял, отче.

— То-то.

V

Дом вайделота Глямо стоял на отшибе, у самой кромки леса, там, где деревня кончалась тыном из кольев и начиналось то, что помезане называли венасаитис — пограничье между миром людским и миром, в коем людям делать нечего. Дом сей не походил на прочие в деревне: был он сложен не из брёвен, как полагается, а из плах, поставленных стоймя и обмазанных глиной с навозом; крыша — из дёрна, но дёрн на ней уже зарос мхом и брусничником, и в брусничнике том осенью наливались ягоды, которые никто не смел собирать, ибо ягоды вайделотовой кровли почитались принадлежащими Патоллу. Дверь представляла собою кабанью шкуру, прибитую к раме лосиными жилами; над дверью висел череп тура с обломанным правым рогом и охапка сухой полыни, перевязанная красною нитью.

Лауке остановился перед входом, кашлянул дважды и сказал:

— Я к тебе, Глямо.

Изнутри откликнулось не сразу.

— Войди, отче.

Лауке отвёл шкуру и шагнул внутрь. Глаза его не сразу привыкли к полутьме, ибо окон в доме не было — только узкая щель в южной стене, заткнутая на зиму пучком соломы, да дымник в крыше, через который сейчас пробивался серый дневной свет, рассеиваясь по дороге вниз. Пахло в доме травами — полынью, зверобоем, таволгой, — и ещё чем-то, чему Лауке не знал имени: горьковатый, землистый дух, какой бывает в лесных пещерах после дождя. Под потолком висели пучки сушёных растений, шкурки малых зверушек и косицы из конских волос — белая, рыжая, чёрная, переплетённые втроём.

Глямо сидел на полу подле очага, скрестив ноги. Был он сорока лет от роду или чуть менее, высок, узок в кости, с длинными чёрными волосами, перетянутыми на затылке ремешком из кожи невыделанной; на правой руке его, от запястья до самого плеча, шли татуировки — извивы, узлы, фигуры змей, переплетённых ветвями, — нанесённые синею краскою, какую гонят из коры одного дерева, что растёт лишь на болотах за Жмудью. Лицо у Глямо было исхудалое, с глубокими тенями под глазами, и в свете очага казалось то ли молодым, то ли старым, смотря по тому, как падал отблеск.

Перед вайделотом, на расстеленной полотняной тряпице, лежал предмет, ради которого, как догадался Лауке с первого взгляда, и не выходил он три дня к людям. Был это камень — серый, плоский, округлый, чуть больше мужской ладони, — и на верхней стороне его, потёртой временем до гладкости водяного голыша, шли вырезанные знаки. Знаки те не походили ни на руны, какими режут метки на брёвнах помезане, ни на буквы, какими пишут латинские книжники; были они угловаты и в то же время как бы текучи, и линии их пересекались так, что глаз, пытаясь проследить одну, неизменно соскальзывал на другую и уходил по ней в сторону.

— Что это? — спросил Лауке, садясь на лавку у входа.

Глямо поднял глаза. Они были тёмные, без блеска.

— Это, отче, я нашёл на острове в болоте Скаудвиле, в двух днях ходу к восходу.

— Зачем взял?

— Затем, что место там оставлено. Жрец, что блюл святилище, помер в сретенские морозы; ворон я слушал — они над островом по-иному кричат с весны, по-сытому. Камень один лежать не должен.

Лауке помолчал. В очаге треснула еловая щепа, и сноп искр взвился к дымнику. Глямо не пошевелился.

— Прочёл знаки?

— Не прочёл. И не прочту.

— Отчего так?

Глямо помедлил, словно подбирая слова. Лауке знал за вайделотом эту привычку — не торопиться с речью, выжидать, чтобы слово село правильно, — и не торопил.

— Знаки эти, отче, не нашего корня. Не помезанские, не самбийские, не жмудские. Я ходил к старому Криве в Ромове, когда был молод; Криве тогда показывал мне три камня из Надровии, и на тех камнях были знаки, какие я разобрать сумел, ибо они от наших не дальше, чем латынь от языка ятвягов. А этот — иной. Этот старше Перкунаса.

Лауке поднял брови, но не сказал ничего. Он не был жрецом и в делах божественных полагался на Глямо, как полагается мирянин на учёного клирика; однако выражение «старше Перкунаса» было ему понятно настолько, насколько вообще может быть понятно подобное выражение.

— И что?

— И то, отче, что камень сей не один. Их было три — один на острове, один где-то ещё, я не знаю где, и третий... — Глямо замолчал. Потом добавил тише: — Третий, я думаю, лежит под холмом, на котором чужаки собрались строить.

Лауке не пошевелился. Он сидел, держа руки на коленях, и смотрел на огонь в очаге; смотрел долго, может, в два «Отче наш» по счёту христианских людей.

— Откуда знаешь?

— Не знаю, отче. Чую. На третий день, как вышел из Скаудвиле с этим камнем, на меня — как бы сказать — стало тянуть. С восхода и с полудня сразу, в две стороны. Будто кто-то зовёт камень обратно к себе. Восход — это болото. Полдень — это холм у реки. Я повернул и пошёл обходом, чтобы взглянуть на тот холм издали. Видел дым ваших гостей над соснами, видел, как они валуны меряют. И чую: тянет.

— Что под холмом?

— Не ведаю. Может, ничего. Может, второй такой камень. Может, нечто иное — то, что эти камни и держали порознь, чтоб не сошлось. Старый Криве как-то сказывал мне: бывают вещи, которые не убивают, а распирают на стороны, как клин распирает бревно. Ежели клин выбить — бревно сходится.

Лауке поднял глаза. Огонь в очаге дрогнул, хотя сквозняка в доме не было.

— И что нам теперь?

— Покуда — ничего, отче. Покуда они не копают на холме, ничего и не будет. А вот когда станут рыть валы, ров — вот тогда смотри.

— Сказать им?

Глямо чуть усмехнулся — не губами, а глазами; губы его остались неподвижны.

— Кто их по-нашему разумеет? Да и поверят ли? Они служат своему распятому богу и в наших богов не веруют, а в то, что глубже наших богов, — тем паче. Сказать им — значит, чтобы тебя при них же на смех и подняли.

— Не сказать — значит, чтобы они выкопали.

— Так.

Они помолчали. Глямо положил руку на полотно подле камня, но самого камня не коснулся.

— Дай мне срок, отче, — сказал он наконец. — До новой луны. К новой луне я схожу к Криве в Ромове — не к нынешнему, а к старому. Если он жив. Спрошу его. Может, он знает, что лежит под помезанским холмом.

— Ромове в семи днях ходьбы.

— В шести, ежели идти прямо. Я пойду прямо.

Лауке поднялся.

— Хорошо. Иди. А я задержу Вилкаса как смогу — он рвётся собирать копья, и боюсь, не один он.

— Задержи, отче. Соберёт раньше времени — погубит и людей, и деревню. Эти, в белых плащах, — он кивнул в сторону, где стоял лагерь, — сильнее, чем кажутся. Я смотрел на них издали. У них в глазах нет страха перед землёй. Это плохо.

— Плохо?

— Плохо, отче. Кто землю не боится, того земля не любит. А кого земля не любит, тот в конце концов будит то, что в ней лежит.

Лауке вышел, не отвечая. На пороге обернулся. Глямо снова сидел над камнем, не двигаясь, и в полутьме видна была лишь тёмная фигура его и блеск синих татуировок, повторявших движение огня.

VI

Брат Виганд возвращался к лагерю один, сойдя с холма по западному склону, где бурелом был реже и под ногами лежал ковёр из палой хвои в палец толщиною. Он шёл, не торопясь, и на ходу думал о вещах, о которых не говорил никому.

Был Виганд из дому Лобдабургов, малых тюрингенских вассалов, и в Орден поступил три года назад не потому, что желал спасения души — о душе он в свои двадцать пять лет мыслил мало, — а потому, что отец его, рыцарь Бертольд, проиграл в кости венгерскому графу два луга и виноградник под Эрфуртом и решил, что лишний рот в доме при таких обстоятельствах — лишний. Виганда снарядили, благословили, посадили на коня и отправили в Венецию; в Венеции он сел на корабль, в Аккре высадился, в Аккре же был принят в братию, и провёл в Святой Земле полтора года, прежде чем магистр Зальца повелел ему ехать с фон Бальком в землю прусскую.

Виганд не любил говорить о Святой Земле. Не оттого, что видел там много страшного — страшного видел в меру, не более прочих, — а оттого, что в Аккре с ним приключилось одно дело, о котором он не рассказал ни на исповеди, ни братьям своим.

Дело было такое. На третий месяц службы, в августе, послали его сопровождать обоз из Аккры в Сафет. На полпути обоз попал в засаду; перебили четырнадцать человек, Виганд же остался жив случаем — упал с коня, ушибся головою о камень, и сарацины, видя, что лежит без движения, прошли мимо, посчитав мёртвым. Очнулся он к ночи, в пустыне, один. Луны не было. Он лежал, глядя в небо, и небо в Святой Земле в августовскую безлунную ночь — это не небо, какое бывает в Тюрингии: оно как чёрный бархат, расшитый звёздами столь густо, что меж ними нет промежутка, в коем глаз отдохнул бы. И вот, лёжа так и глядя в это небо, Виганд услышал — или ему показалось — голос. Голос не сказал слов, какие можно было бы повторить; он сказал нечто такое, что Виганд понял всем существом, и о чём, проснувшись поутру, не мог уже вспомнить ничего, кроме того, что было сказано — и что он принял.

С того дня Виганд молчал больше прежнего и слышал, как ему казалось, лучше прежнего. Слышал он то, что человеку, надо думать, слышать не положено: иногда — как растёт трава в трещине между камней; иногда — как думает лошадь, на которой едет; иногда — иное.

Сейчас, спускаясь с холма, он слышал холм.

Холм гудел. Гудел не звуком, но чем-то таким, что сидит ниже звука и выше тишины; гудел медленно, низко, ровно, как гудит большой колокол через час после удара, когда звук уже не слышен, а медь ещё дрожит. Гудение это шло от подножия холма, от той самой полости в северо-западном склоне, которую вчера показал Маркварту он же, Виганд, и о которой Маркварт сказал: «Старая нора, медведь, должно быть, зимовал, а ныне ушёл».

Полость была не медвежья. Виганд знал это, как знают вещи, которые объяснить нельзя.

Он не сказал ни Маркварту, ни фон Бальку, ни даже отцу Теодориху. Сказать — означало бы либо выдать своё, к чему Виганд не был готов, либо услышать в ответ то, что слышит всякий молодой брат от старших: «Помолись, сыне, и не давай дьяволу занять место в уме твоём».

Виганд шёл и думал: он должен был спуститься в полость. Ныне ли, ночью ли, один. Не из любопытства — он не любил любопытных. А оттого, что когда холм гудит так, как гудел этот, человеку, наделённому слухом, надлежит услышать.

Под ногами у него что-то хрустнуло. Он остановился, нагнулся. То был осколок берёсты, свёрнутый трубочкой и обмотанный тонкою верёвкою из конского волоса. Виганд взял его в руки. Берёста была сухая, но не старая — такую сворачивали этой осенью или в крайнем случае летом. Внутри лежало что-то твёрдое; он не стал разворачивать. Огляделся. На земле подле берёсты были видны слабые следы — отпечаток постола, узкий, — и следы эти уходили в сторону деревни, что лежала к северо-востоку и о которой Виганд знал лишь, что она там.

Он спрятал берёсту за пазуху, под кольчугу, и пошёл дальше.

К лагерю он подошёл, когда уже звонили к шестому часу — то есть к полуденной молитве, — и присоединился к братьям, став в свой ряд, не сказав никому ни слова о том, что нашёл и что слышал.

Отец Теодорих, читая, заметил, что брат Виганд бледнее обычного. Но Виганд бледнел часто, и капеллан, дочитав, перекрестился и помыслил: «Видно, юноша снова с холодного желудка». О том, чтобы спросить впрямую, он не подумал; ибо отец Теодорих за двенадцать лет при Ордене усвоил твёрдо, что ввязываться в чужие тонкие дела клирику не подобает, пока его о том не попросят.

VII

Вечер сошёл рано, как в эту пору сходит он на восток от Вислы: солнце ушло за деревья ещё в третьем часу пополудни, а в шестом уже зажглись костры, и часовые сменились в первый раз. Снег пошёл — мелкий, сухой, не падая, а как бы стоя в воздухе и медленно опускаясь; снежинки садились на белые плащи братьев, не тая, и братья, ходя по лагерю, скоро сделались похожи на призраков, выступающих из мглы.

В шатре фон Балька горели две свечи. Комтур сидел за раскладным столом, на котором лежал свиток — донесение к магистру Герману фон Зальца, написанное накануне. Перед ним стоял отец Теодорих, готовый переписывать набело; в руках у капеллана было перо, чернильница и кусок пергамента, на котором он уже разлиновал поля свинцовою иглою.

— Прочти мне ещё раз, — сказал фон Бальк.

Теодорих развернул свиток ближе к свече и начал, выговаривая латинские слова с тем магдебургским говором, который комтур то ли терпел, то ли не замечал.

— Reverendo in Christo patri, magistro fratri Hermanno de Salza... «Преподобному во Христе отцу, магистру брату Герману Зальцскому, верховному магистру госпиталя Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме. Брат Герман, рекомый Балк, ландмейстер прусский, во Господе радость и послушание...»

— Дальше.

— «...доношу, что хоругвь наша, числом восемнадцать братьев в полном снаряжении, шесть капелланов и каплиц, девяносто два полубрата и сервиента, два мастера каменотёса с пятью подмастерьями и потребный обоз, вступила, благодарение Господу нашему, в землю помезанскую и стала станом на холме у безымянного притока Вислы, в двух днях восхожего пути от Кульма. Местность по всем обстоятельствам годится для возведения опорного пункта: холм высок и крут с трёх сторон, четвёртая же поката к воде; камня здесь, по сообщению мастера Маркварта, не имеется, но глина добра и валунов изобильно; лес сосновый и еловый, годен и на сваи, и на брёвна сруба. Местные язычники-помезане в количестве деревень малых, разрозненных; сопротивления покуда не оказывают, но и пособия не подают. Полагаю...»

— Дальше.

— «Полагаю в течение зимы возвести палисад дубовый с земляным валом и рвом наружным, а к Сретению заготовить глину и приступить к обжигу кирпича для будущей каменной башни...»

Тут отец Теодорих остановился. Он перечитал последние строки, поднял глаза на фон Балька и сказал:

— Здесь, герр комтур, рукою иной чем ваша приписано. Мелким письмом, на полях. Прочесть ли?

Фон Бальк нахмурился:

— Иной рукою?

— Так точно. Письмо мелкое, торопливое, но разборчивое. Чернил иных — побледнее.

— Прочти.

Теодорих наклонился ближе к свече.

— «Также к сведению Вашей милости довожу, что при осмотре северо-западного склона холма, избранного под строение, обнаружено отверстие шириною в локоть и высотою в полтора локтя, ведущее в природную полость внутри породы. Полость неглубока — пять-шесть локтей — и пуста; в ней найдены три камня плоские, с насечёнными неведомо кем знаками, не похожими ни на руны, ни на буквы латинские, ни на греческие. Камни оставлены на месте до Вашего распоряжения. Прошу указаний, надлежит ли их вынести, разбить или сохранить; и не послать ли учёного клирика для прочтения письмен».

Молчание было долгое. В очаге шатра трещал хворост; снаружи переговаривались двое часовых, и один из них смеялся сдержанным, коротким смехом. Фон Бальк сидел неподвижно, сцепив пальцы перед собою на столе.

— Я этого не писал, — сказал он наконец.

Отец Теодорих посмотрел на него поверх пергамента.

— Не писали, герр комтур?

— Не писал. И не диктовал. И о камнях с письменами не слыхал.

— Однако приписка, — Теодорих указал кончиком пера, — стоит на полях вашего же листа, под вашею же печатью.

Фон Бальк протянул руку. Теодорих подал свиток. Комтур поднёс его к свече, наклонил, повертел. Он смотрел долго; рот его был сжат в тонкую линию, а глубокие глазницы стали ещё темнее обычного.

— Чернила свежие, — сказал он. — Не больше суток.

— Сегодняшние, — согласился Теодорих.

— Кто был у меня в шатре сегодня?

— Я, герр комтур. Мастер Маркварт. Брат Виганд — приходил с докладом о холме после полудня. Двое сервиентов — приносили дрова и забирали посуду.

— Виганд?

— Так точно.

Фон Бальк положил пергамент на стол. Постучал по нему пальцем — раз, два, три, медленно.

— Виганда ко мне.

— Сейчас, герр комтур?

— Сейчас.

Отец Теодорих поклонился и вышел. У входа в шатёр он постоял мгновение, глядя на падающий снег, на белые шапки снега на крышах фургонов, на огни костров, мерцавшие сквозь снежную пелену; затем, подобрав полы рясы, пошёл по протоптанной тропе к шатру, где спали младшие братья.

Он шёл и думал не о приписке — о приписках за двенадцать лет он навидался, — а о том, что брат Виганд сегодня на полуденной молитве смотрел поверх голов так, как никогда прежде не смотрел; и что глаза у него были как у человека, который только что услышал нечто, чего ему слышать было не положено.

Снег падал без ветра, без звука, и оседал на тонзуре капеллана медленным белым венцом.

Интернет правда дорогой, 2.5к рублей на наши это домашний.

Ну а так, за месяц жизни мало что поймешь.

Продукты чуть дешевле и кафешки.

Транспорт весь по городу бесплатный.

Ну и в целом жизнь в городе какая то расслабленная, сербы не спешат.

Дальше всё усилили простые вещи, которые легко понять через российские примеры. В большой стране даже сейчас можно заметить, что речь отличается от региона к региону: где-то говорят “балакать”, где-то “баять”, где-то “что”, где-то “чё”. Пока есть единый стандарт — школа, телевидение, словари — это остаётся на уровне “говоров”. Но если представить, что эти регионы живут изолированно сотни лет и не имеют общего стандарта, различия начинают накапливаться.

Именно это происходило в Иберии, только в более жёстких условиях. Горы, большие расстояния и слабые связи между регионами делали общение нерегулярным. Языковые изменения не синхронизировались: в одном месте закреплялось одно произношение, в другом — другое. В одном регионе упрощались одни грамматические формы, в другом — иные.

Со временем это формирует диалектный континуум. Соседние деревни понимают друг друга, но чем дальше расстояние, тем сложнее взаимопонимание. Это не резкая граница, а постепенный переход.

Дальше вступил политический фактор. Западная часть полуострова оформилась в отдельное королевство, которое позже стало Portugal. Центральная часть закрепилась за Кастилией, ядром будущей Spain. Когда появляются государства, язык начинает фиксироваться: возникает письменная норма, административный стандарт, официальная речь. Это ускоряет расхождение.

В результате западный вариант латинской речи постепенно стал основой португальского, а центральный — основой испанского. Это не был момент “разделения”. Это был долгий процесс, где уже различающиеся региональные формы просто перестали снова сводиться к одному стандарту.

Отдельный слой этой истории — Basque language. Он вообще не связан с латинью и существовал в регионе до римского завоевания. Это самостоятельный язык, который просто сохранился рядом с романскими языками.

Если упростить, картина выглядит так: изначально была не единая система, а набор близких региональных вариантов. Потом они долго развивались отдельно, и без общего стандарта различия накопились до уровня отдельных языков.