— Мам, мы с вещами, открывай, — голос Кирилла раздался с лестничной клетки вместе с коротким, требовательным звонком.
Я посмотрела в дверной глазок. На площадке четвёртого этажа стоял мой тридцатидвухлетний сын. В одной руке он держал пластиковый чемодан, в другой — перевязанную шпагатом коробку из кондитерской. Позади него, нервно переминаясь с ноги на ногу, стояла невестка Алина. На эту молодую семью три года назад ушли два с половиной миллиона рублей — все деньги от продажи моей родительской дачи, которые стали их первоначальным взносом за просторную новостройку. С тех пор в этой квартире для меня не нашлось ни времени, ни места.
Я протянула руку к замку. Пальцы легли на холодную металлическую задвижку. Открывать я не спешила. Три года — ровно столько я жила в режиме ожидания, находя оправдания их вечной занятости. Я боялась признаться даже самой себе, что огромная сумма, отданная «на старт», стала платой за моё одиночество. Коллеги в поликлинике часто спрашивали, как там молодые, а я отводила глаза, чтобы никто не подумал, что я воспитала равнодушного человека. Мне было стыдно сказать правду: я вложила всё, что у меня было, и оказалась не нужна.
— Мам, ну ты там уснула? — Кирилл постучал костяшками пальцев по дерматину.
Я накинула стальную цепочку на петлю. Щёлкнула собачкой нижнего замка. Дверь приоткрылась ровно на десять сантиметров, впустив в квартиру сквозняк из подъезда.
Прошлой осенью, в ноябре, этот же сквозняк гулял по моей прихожей, когда я вернулась из больницы после тяжёлой двусторонней пневмонии. Лифта в нашей кирпичной хрущёвке отродясь не было. Я поднималась на свой четвёртый этаж сорок минут, держась за перила обеими руками. Дышать было нечем. В холодильнике лежала только половина луковицы и засохший кусок сыра.
Я тогда позвонила сыну. Попросила привезти хотя бы курицу для бульона и упаковку антибиотиков, потому что дойти до «Пятёрочки» в соседнем дворе физически не могла.
— Мамуль, ну ты же понимаешь, у меня проект горит на работе, — ответил он тогда в трубку, и на заднем фоне было слышно, как работает кофемашина. — Я правда хочу заехать, честно. Закажи пока доставку, я тебе деньги на карту кину. А в выходные точно буду.
Я не умела заказывать доставку в приложении. Пять раз за те две недели он обещал приехать. Пять раз находились причины: то Алина устала, то машину в сервис отогнали, то к друзьям на день рождения позвали. Деньги он, правда, перевёл — две тысячи рублей. На них я потом купила в аптеке лекарства, когда смогла сползти по лестнице вниз, опираясь на старую лыжную палку покойного мужа.
— Ой, а зачем цепочка? — Кирилл попытался толкнуть дверь плечом, но металл натянулся и глухо звякнул. Золотистая лента на коробке с тортом съехала набок.
— Здравствуй, Кирилл, — я стояла в коридоре, глядя на него через узкую щель. — Что-то случилось?
— Мам, у нас ЧП, — он шумно выдохнул, перехватывая чемодан. — Трубу прорвало в ванной. Весь ламинат в коридоре вздулся, воняет сыростью, жить невозможно. Рабочие сказали, дня четыре будут сушить пушками и перестилать. Мы к тебе. Пустишь беженцев?
Он улыбнулся своей фирменной мальчишеской улыбкой. Той самой, от которой я таяла всю жизнь.
— Здравствуйте, Галина Николаевна, — Алина выглянула из-за его плеча. На ней было дорогое кашемировое пальто, купленное прошлой зимой. — Мы вам тортик взяли. Ваш любимый, медовик.
Я молчала. Правая рука машинально поправила воротник домашнего халата. В голове билась совершенно неуместная мысль: надо же, медовик. Я не люблю медовик, я люблю наполеон. Тридцать два года сыну, а он так и не запомнил.
— А почему не в гостиницу? — спросила я, чувствуя, как внутри начинает дрожать тугая струна.
— Мам, ну ты смеёшься? — Кирилл перестал улыбаться. — Аренда нормальной однушки в Москве сейчас тысяч шестьдесят в месяц. Плюс залог, плюс комиссия, если на короткий срок брать. Зачем нам чужим людям такие бабки отваливать, если у тебя целая комната пустует? Мы же семья. У нас и так ремонт сейчас кучу денег сожрёт.
Логика была железной. Абсолютно прагматичной, правильной логикой взрослого мужчины, который считает семейный бюджет. Любой человек со стороны сказал бы: конечно, это же сын, у него беда, как не пустить? Это же всего на несколько дней.
Я опустила глаза на свои растоптанные домашние тапки. Может, я действительно накручиваю? Может, я просто старая, обидчивая женщина, которая цепляется за прошлое? У них правда беда. Вода залила квартиру. Им негде ночевать.
— Я не могу найти ключи от верхней задвижки, — зачем-то соврала я, отступая на полшага в темноту прихожей. — Подождите, посмотрю в куртке.
Я сделала вид, что ушла на кухню, но сама осталась стоять за углом, прижавшись спиной к обоям. С лестничной клетки донеслись голоса. Они думали, что я отошла.
— Долго она там копаться будет? — голос Алины прозвучал раздражённо и чётко. — У меня уже ноги гудят на этих каблуках.
— Да потерпи ты, — зашипел Кирилл. — Сейчас откроет. Главное, чтобы она опять не начала шарманку про свои болячки заводить. Кивнём, чай выпьем и закроемся в комнате. Зато бесплатно. Да и завтра она пельменей наварит, не надо будет с ужином заморачиваться.
— Только давай договоримся, — не унималась невестка. — Если она начнёт про ту дачу вспоминать, ты сам с ней разговариваешь. Я это слушать не буду.
Я закрыла глаза, прижавшись затылком к прохладной стене коридора. Из щели приоткрытой двери тянуло подъездной гарью и запахом дешёвого табака — кто-то из соседей снова курил на пролёте ниже. Этот едкий дым смешивался с тяжёлым, терпким ароматом дорогого парфюма Кирилла. Кедр и сандал. Я сама подарила ему этот флакон два года назад.
За стенкой надсадно, с металлическим дребезжанием, заработал старый компрессор соседского холодильника. Он гудел так ровно и монотонно, что этот звук, казалось, сверлил саму черепную коробку.
Я приоткрыла глаза и посмотрела на дверной косяк. Прямо на уровне моих глаз отслаивался кусок старых бумажных обоев. Под ним виднелась серая бетонная крошка. Я помнила, как клеила эти обои в девяносто восьмом. Кирилл тогда бегал вокруг с пластмассовой машинкой и размазал клей по плинтусу.
Мои пальцы мёртвой хваткой вцепились в дверную ручку со стороны квартиры. Металл был ледяным, шероховатым от времени, с облезшей жёлтой краской. Подушечки пальцев свело судорогой. Во рту появился отчётливый, тошнотворный привкус алюминия — так всегда бывало, когда у меня резко подскакивало давление.
Взгляд упал на полку для обуви. Там лежал мой старый смартфон. Экран был тёмным. Надо бы протереть его от пыли, подумала я. Абсолютно пустая, дурацкая мысль. На экране смартфона — отпечаток пальца. Надо взять влажную салфетку.
Я отлепилась от стены и шагнула обратно к двери.
— Нашла? — бодро спросил Кирилл, увидев моё лицо в просвете.
— Нет, — я смотрела прямо в его серые глаза. — Не нашла.
— В смысле? А как мы войдём? — он нахмурился, его рука дёрнулась к ручке чемодана.
— Никак, — мой голос звучал на удивление ровно, без единой хрипотцы. — Гостиницы сейчас недорогие. У вас же зарплаты хорошие. Снимете что-нибудь.
Лицо Алины вытянулось. Кирилл заморгал, словно не понимая языка, на котором я говорю.
— Мам, ты издеваешься? — он повысил голос. — Время девять вечера! Куда мы сейчас потащимся с вещами? Мы же твои дети, в конце концов!
Я потянулась к металлической собачке замка.
— Мои дети приезжали ко мне с бульоном прошлой осенью, — сказала я, глядя на помятую коробку с медовиком. — А вы — просто люди, которым негде переночевать.
Тяжёлый металлический лязг.
Я сняла цепочку, потянула дверь на себя до щелчка и повернула ключ в верхнем замке на два оборота. С той стороны послышался глухой удар по дереву — то ли кулаком, то ли чемоданом — и приглушённые ругательства Алины. Я не стала вслушиваться. Развернулась и пошла на кухню.
Ноги дрожали так сильно, что приходилось опираться рукой о стену. В груди разливалась странная, пугающая пустота. Мне казалось, что после таких поступков люди должны плакать, сползать по стенке или пить корвалол. Но я просто дошла до стола, выдвинула стул и села.
Стало невыносимо легко. И одновременно так страшно, что перехватило дыхание. То, что годами гнило под бинтами вежливости и родственного долга, наконец-то вскрылось. Больше не нужно было ждать звонков по выходным. Не нужно было оправдывать чужое равнодушие собственной недостаточной любовью. Не нужно было бояться осуждения.
На столе лежала пластиковая таблетница с отделениями по дням недели. Я перебирала её пальцами, чувствуя гладкие грани пластика. Завтра вторник. Нужно выпить белую таблетку утром.
В коридоре стало тихо. Соседка сверху включила воду, и по трубам пошёл глухой гул. Больше оправданий не будет.
Вам понравится:
Поддержите канал лайком и подпиской!
