Литейный. Налево, с Захарьевской через Кирочную выезжаем на Суворовский. У меня маленький, предательский комок подползает к горлу: до моего дома две минуты идти. Автозак сокращает это расстояние и ровно на моём углу — поворачивает налево. Суд. Несколько манёвров, и аккуратно подъезжаем строго к двери перед аркой, пройдя которую попадём через служебное помещение в цитадель закона.
По очереди: первый, второй — выпрыгиваем из машины. С двух сторон от лестницы стоят менты, и также чуть дальше за кабиной, и в хвосте. Быстро по арке в коридор, через несколько метров слева — комната с камерами, которые просматривает дежурный. Не успеваю рассмотреть, где они висят, и не понимаю, зачем хочется узнать — видно ли меня на экране по камерам дежурки.
Собрали всех в предбаннике, стали шмонать. Привезти при желании можно что угодно, обыскивают так, понты. Только если у меня прямо лежит открыто в кармане мойка — найдут её. Рассаживают по камерам, руководствуясь какими-то своими хитрыми соображениями.
Попадаю с молодыми, нервными парнями и понимаю — первоходы. Они ещё не натасканы на лагерные «красные тряпки», не расчеловечивают сокамерников, а целиком заняты своими делами. Это уже матёрые персонажи, лишь видя ущербного или изгоя, стараются выделиться, самоутвердиться перед другими на его фоне. Чем больше он сидит, тем меньше у него остаётся, чаще всего, чего-то своего, личного, индивидуального. И тут выход только один — унижать, увеличиваясь за чужой счёт.
Но сегодня я, слава Богу, лишён подобных людей, и несколько часов мы по очереди будем подниматься в зал и сюда. Я смогу отдохнуть от утреннего стресса. Кроме этого, один парень оказывается родительским сынком, и у него с собой кофе, чай, курево, конфеты.
Попросив вежливо кипяток, мы завариваем кофе — я, как самый опытный из них, веду переговоры по поводу кипятка. Ментов же тоже надо уговорить по поводу выхода в туалет. Сидим, рассказываем друг другу про волю, про девочек. У ребят ещё всё очень свежо, их недавно закрыли. Они до конца не верят, что лишены всего этого надолго. У них надежды: их оправдают, мама с папой помогут, адвокат разрулит.
Я слушаю их обвинения — у одного особо тяжкие побои, повлекшие смерть, сто одиннадцатая, часть четвёртая, у второго разбой, сто шестьдесят вторая, часть четвёртая, — и представляю, каким страшным обухом ударит их по неготовой голове приговор: десять лет строгого режима. Но ничего не говорю, незачем. Пока сами всю эту беспредельную систему не пройдут — не поймут.
У меня уже третье заседание: вызов, допрос свидетелей, потерпевшей. Я тоже в своей иллюзии. Жду, чего? Что что-то прояснится при ответах на мои каверзные вопросы, которые я готовил давно.
Вот поднимают богатенького сынка. Час. Два.
Приходят конвойные за его вещами. Сокамерник только укрепляется в своей вере в чудо. А я лишь тихо завидую богатым деткам, решающим до сих пор любые вопросы за деньги своих родителей. И никакого отношения к объективности, к справедливости этого суда это не имеет.
И зря ты, дружище, так скачешь: «сейчас и меня отпустят». По твоим джинсам и кроссовкам понятно — нет у тебя ничего, и будешь ты сидеть, дорогой, за себя и за того парня.
Для меня же эта счастливая развязка — повод немножко понадеяться на изменения в своей ситуации. Логика такая: даже если в этом суде возможны такие чудеса, то почему бы и со мной им не произойти?
Словно холодным душем окатило, но не протрезвел — это точно. Мутная, тяжёлая голова от спёртого воздуха насквозь прокуренного помещения. Сейчас что-то решится. Что конкретно — не знаю.
Поднимаемся по лестнице на третий этаж. Здесь нет посторонних, все выходы на кодовых замках. Руки, закованные в наручники, за спиной. Впереди конвойный и сзади. Они, без сомнения, знают, кого и в чём они ведут — я чувствую из-за гипертрофированной мнительности их ненависть и презрение. Хрен с ними, переживём.
Открывается дверь, проходим в коридор к судейскому залу. Рядом с ним на скамейках сидит вся семейка: бабушка, мама, девочка и какой-то мужик. Бабушка делает максимально презрительное лицо, мама скорее изучает, ребёнок просто скользит по мне взглядом, и я понимаю — она не соотносит меня с тем, кто тогда нападал на неё, несмотря на уговоры следователя и матери. Ребёнок не врёт, и глаза её равнодушно переходят на окно. Мужик почему-то старательно на меня не смотрит — видимо, вынужденная группа поддержки.
Меня заводят в зал, начинается заседание. Сначала допрашивают меня, предварительно поинтересовавшись, когда я хочу давать показания. Проанализировав ситуацию… Ведь соблазн дать показания после всех услышанных и скорректировать своё очень велик, я всё же решаю говорить в самом начале
