— Что тут у вас? — поинтересовался я, прибыв на очередное место происшествия.
Правда само место не баловало ни достойным окружением в виде радующих глаз загородных хором нынешних нуворишей, ни даже обыкновеннейшей квартиркой в панельной многоэтажке, но хотя бы достойно отапливаемой.
На этот раз милицейский УАзик доставил прямиком в унылую промзону Калининского района, где антуражем нынешнего действа выступал захламлённый строительными отходами пустырь и пронизывающий до костей ветер. Картинка словно из святых перестроечных времён, когда в каждом советском фильме обязательно рассказывались и показывались ужасающие наследия коммунистического режима, коими выступали редкие в те времена ржавые заброшки заводов.
Роль деятельных статистов в этой печальной отсылке в прошлое примеряли: следственно-оперативная группа из ближайшего райотдела; прокурорский, в кои то веки прибывший раньше эксперта; несколько человек по гражданке и «Батон» спасателей с самими спасателями, покуда прячущимися от ветра внутри. На «чёрные воронки» ритуальных услуг я по обыкновению не обращал внимания.
— Да вон, — кивнул малознакомый мне опер из местного убойного отдела на открытый канализационный люк, — массовая суицидня.
— А я секу? — пожал тот плечами, — Сообщили, что в колодце откинулось пять слесарюг с Водоканала.
— Пять?! А чего они туда так дружно полезли? — продолжил удивляться я.
— Спроси, вон, у их начальства.
В сторонке стояли двое моложавых мужчин в цивильных костюмах, не иначе как от Армани, и что-то втолковывали совсем молоденькому прокурорскому работнику. Рядом к разговору напряжённо прислушивалось ещё трое в летах и по гражданке, но по гражданке уже не столь вызывающей непроизвольную пролетарскую ненависть. Блюститель Закона под напором двух щёголей кивал головой, видимо, соглашаясь с аргументами, что высшее руководство Водоканала ни в чём не виновато, а всё имеющее здесь место быть лишь чистая случайность. А если кто и виноват, то только непосредственный начальник, который — вот он стоит. «Вот он стоит» стоял опустив голову и наверное прикидывал сколько ему теперь светит исправительных работ в промозглых просторах необъятных Северов нашей Родины — целая пятилетка или поболе получится.
Я же подошёл к люку и заглянул в мрачные недра. Внутреннего освещения колодцев не предусматривалось и потому, что там творилось на дне, не сильно то и было видно. Неожиданно на самом пределе слышимости почудился горький плачь ребёнка. При том, ребенка не старше годовалого возраста. Что за... ? Я присел и попытался лучше расслышать, кто там такой заливается слезами.
— Ты чего? — Коснулся моего плеча опер.
— Да плачет вроде кто-то, — неуверенно протянул я.
— Кто плачет? — Опер присел рядом. — Там? В колодце?
Некоторое время примирял на себя роль акустика...
— Ничего не слышу, — по итогу прослушиваний заключил он.
Я же отчётливо слышал, как горько плачет ребёнок.
— И так, приступим. — В это время подошёл прокурорский, освободившись наконец от настырных руководителей Водоканала. — Сейчас спасатели будут доставать трупы.
Следом появились и спасатели, среди которых двое шагали в изолирующих противогазах, живо напомнив своим видом аварийную команду с родной подводной лодки. Командовал спасателями дородный дядька лет под сорок.
Двое в противогазах по очереди спустились в колодец, и началась работа по подъему бездыханных тел. Когда свеже откинувшихся уложили в ряд, спасатели вернулись в свой «Батон», и настала моя очередь применять свои умения...
— Ну, что скажет судебная медицина? — поинтересовался по итогу осмотра прокурорский.
— Что скажет медицина? — Я пожал плечами. — А то и скажет, что смерть наступила в результате отравления диоксидом углерода. Сопутствующие признаки налицо – у всех резко выраженный цианоз лица и слизистой оболочки губ.
— Несчастный случай? — уточнил опер.
— Скорее халатность... — бросив быстрый взгляд на толпящееся в сторонке руководство Водоканала, пояснил прокурорский.
— Как по мне, так небольшая разница, — довольно заключил опер, уже видимо вычеркнув происшествие из сегодняшней криминальной сводки, требующей куда-то незамедлительно бежать и что-то раскрывать.
Я же, решив, что и для меня здесь более ничего интересного нет, вернулся в Бюро. И что странно, весь путь на базу слышался всё тот же плач. И так явственно, что периодически я начинал вертеть головой, ожидая увидеть наконец этого таинственного ребёнка, настойчиво следовавшего следом.
— Ты чего постоянно головой вертишь? — как бы невзначай поинтересовался СамСамыч, не отвлекаясь от компьютера.
Я же, силой воли придавив очередное жгучее желание выглянуть за окно в надежде лицезреть плачущее дитя, покачал головой.
— Мерещится тут всякое...
— Мерещится? — усмехнулся наставник, — Нехай мерещится, лишь бы не плач ребёнка... Ты чего?
Последнее адресовалось так же мне, видимо, в силу внезапно изменившегося выражения лица на то, с которым по обыкновению графини бегут к пруду.
Приободрённый вниманием опытного в таких делах СамСамыча я в подробностях изложил перипетии утренней поезди на массовый суицид Водоканала.
— Так и не отпускало? Плохо... — по итогу прокомментировал он.
— Чего... Плохо? — внезапно пересохшим ртом промямлил я. — Совсем?
— Ничего гарантировать не могу, — «успокоил» СамСамыч, — Детский плач, преследующий и день, и ночь...
— И ночь? — не сдержавшись, перебил его я.
— Даже во сне... — безжалостно развеял он призрачные надежды на недолгие часы ночного отдыха.
— Кто? Ребёнок? — искренне удивился СамСамыч, — При чём тут ребёнок?
— Но как же... Я же его постоянно слышу!
Наставник с укоризной взглянул на меня поверх плотно сидящих на носу очков.
— Тебе ли не знать,что можно много чего видеть и слышать, чего в реальности не существует.
Ободрённый этим — «в реальности не существует», я вздохнул:
— Так значит ничего за этим «плачем» нет?
— Ну, почему нет... В данном конкретном случае, как раз есть, — как-то слишком спокойно ответил наставник, вновь ввергая своего подопечного в самые адовы глубины отчаяния.
— СамСамыч, хватит изводить. Расскажите что меня ждёт! — в конце концов взмолился я.
Тот с сомнением окинул взглядом чересчур эмоционального коллегу. Но... Как тут не быть излишне эмоциональным коллегой, если проклятый плач ребёнка так и продолжал натягивать нервы колками на адской гитаре. Меня всё сильнее терзали смутные сомнения, а не для самого ли Сатаны он так старается? И тут одно из двух — либо когтистая лапа Демона тьмы ударит по натянутым нервам, либо они лопнут не выдержав напряжения...
— Советую незамедлительно сбегать к Пестову. — По взгляду СамСамыча было ясно, что это не просто дружеский совет.
Я вскочил, бросив недописанной «повесть» о печальной судьбе слесарей Водоканала, и кинулся в кабинет к шефу. А вслед по таким внезапно ставшими измывающе длинными коридорам Бюро неслись горькие рыдания проклятого ребёнка...
— Пятеро, говоришь? — В глазах шефа читалась неприкрытая ирония.
Пока я ему в красках описывал ужасы массовой суицидни, как это назвал опер, Люциус по одной закидывал себе в рот черешню, явно смакуя вкус спелых плодов. Куда девались при этом косточки, оставалось великой загадкой, сродни присутствию во Вселенной тёмной энергии и тёмной материи.
— Да, пятеро. Один за другим ныряли в этот чёртов колодец!
Странным образом в присутствии шефа плач ребенка, преследовавший во время забега по коридорам, таинственно исчез, словно остался ожидать свою жертву в приёмной. Неужели вся эта чертовщина так боится Пестова? Хотя... Не удивлюсь. Роль шефа во всей этой инфернальной иерархии до сих пор оставалась для меня тайной.
— В дальнейшем рекомендовал бы обращать больше внимания на такие знаки Проявления...
Шеф замолчал внимательно зря в самую мою душу.
— Что мне делать с плачем ребёнка?
— Лично тебе... — Люциус пожал плечами, — Ничего. А вот что он будет делать с тобой... Будем поглядеть.
— Как это – будем поглядеть? — совсем растерялся я. — И всё?
Не ожидал такого деятельного бездействия от прямых руководителей, чей статус как бы и подразумевал перманентно испытывать беспокойство за благополучие подчинённых. Но тут же... И СамСамыч, который запросто отфутболил к шефу, а сам шеф, лишь кушает черешню, даже не пытаясь разгадывать страшные загадки канализационного колодца. А что теперь делать одинокому судебно-медицинскому эксперту, ещё не поднаторевшему в узкоспецифической сфере общения с потусторонним?
— В общем, особо не переживай, — заключил шеф, — Что будет, то и будет, пускай Судьба рассудит...
И что-то мне показалось хорошо знакомым в последних словах Люциуса. Но... Благополучное для меня или всё-таки не очень? Как-то совсем не хотелось отдаваться на откуп такой переменчивой особе как Судьба...
