WZZ67

часть 9

Внимательно наблюдаю за братцами и сестрёнками... Кого теперь поместить на место выбывшего претендента на лидерство?

Весла...

Меланхолично ковыряется в тарелке с овощами. Но не стоит поддаваться обманчивому восприятию её отрешённости. Я нисколько не сомневаюсь, что всё отфиксировано и разложено по полочкам — кто как сидит, кто представляет наибольшую опасность, слабые стороны каждого в случае внезапной стычки.

Помню испытание ножом, когда нам было, кажется, по шесть лет или того меньше. Учитель боли Нон по очереди хладнокровно рассекал детские ладошки обсидиановым ножом и внимательно следила за реакцией ребёнка — строжайше запрещалось не только плакать, но и слегка поморщиться. Из всех присутствующих, а тогда нас было далеко не девять как сейчас, смогли выдавить усмешку только Гнаут и Монтри. Остальные справлялись с внутренними демонами каждый по-своему. Я, например, с трудом сохранял только невозмутимое выражение лица, хотя боль от обсидиана была нестерпима. Но из всех только Весла посмотрела страшному Нону прямо в глаза и смело заявила: «Я тебя за это убью!». Тот лишь усмехнулся на угрозу от крошечной малышки. А зря… Надо было прислушаться и вовремя покинуть Замок. После этого ещё лет пять Весле доставалось от учителя боли по полной. И каждый урок заканчивался её фразой: «Я тебя когда-нибудь убью!». Однажды «когда-нибудь» наступило, и нам объявили, что учитель Нон внезапно скончался. В общем, миловидность Веслы нисколько не соответствовала её хладнокровной натуре, умеющей бесконечно ждать момента и мстить. Правда, она всегда отдавала предпочтение ядам и наговорам, чем честному ножу, пускай даже в спину.

Монтри…

Ест с аппетитом и на сегодняшнем траурном завтраке, никогда не теряя, даже в самые жуткие моменты, хорошего настроения. Встречаемся с ним взглядами, и он ободряюще подмигивает. Его переменчивость пугает сильнее любой угрозы — никогда не знаешь, какой поступок будет следующим. Монтри завсегда готов рассказать какой-нибудь смешной анекдот перед тем как всадить тебе нож в сердце. Но стоит отдать должное, если решит, что пришла пора уменьшить претендентов ещё на одного, он совершит злодеяние, глядя прямо в глаза. Тайком нож в спину, не его стиль. Хотя, если потребуют обстоятельства, не побрезгует и ядом в бокал. И потому, всегда следует прислушиваться к очередной его шутке — как бы она не прозвучала траурной эпитафией.

Сентель…

Самая младшая, любительница острой и горячей пищи. Может подолгу, заворожённо наблюдать за пламенем костра или поднимающимися вверх искрами. Легка на подъём и всегда готова первой забыть любого, в кого по неосторожности влюбилась на прошлой неделе. Её энергия озорства неизменно вносит смятение в компанию, к которой она сегодня примкнула. Сентель легче простить, чем предугадать её очередную шалость. Острая на язык, обожает спорить, легко вспыхивает в играх, но первоначального запала никогда не хватает надолго.

Арка…

На тарелке перед ней любимое воздушное пирожное. И она берёт двумя пальчиками и молча наслаждается. Ни на кого не смотрит, пребывая в перманентной самодостаточности. Насколько я знаю, Арка никогда не была с кем-то близка. Что, по большому счёту, обычное состояние любого претендента на трон, но временный союз, это не о привязанности, а об усилении позиции. Однако Арка умеет быть и всем, и никем, менять облик и суть настолько тонко, что никогда не знаешь, на чьей она стороне. Слишком переменчивая, чтобы просчитать наперёд её последующие шаги. И в этом её сила, при отсутствии силы как таковой.

Фост...

Ещё один любитель воздушных пирожных. Кажется несерьёзным, всегда старается первым выйти из любого конфликта — стоит только появиться первым признакам угрозы, будто ветром сдувает. Шутит, смеётся и исчезает в трудную минуту. Его легкомыслие — неплохая защита. Пару раз довелось сойтись в прямой стычке, но все удары клинка уходили в воздух, любое усилие обращалось против тебя самого, и в конце концов каждый раз обнаруживал, что борюсь с собственной тенью, а Фоста давно и след простыл. Но это совсем не мешает ему до сих пор выживать, когда прочие, взять того же Гнаута, теперь не с нами. Возможно, именно общее несерьёзное отношение к его легкомысленным поступкам и служат надёжной защитой. Что делать, каждый выживает по-своему. И не удивлюсь, если однажды его якобы «слабости» изменят весь ход борьбы. Кто знает, кто знает...

Ардо...

С иронией поглядывая на присутствующих, медленно цедит из бокала красное вино. Есть в нём то же непостоянство Монтри: легко увлекается, быстро забывает ссоры, разит словами, но вскоре всё прощает. И всё-то ему даётся легко — или пересказать древнюю поэму, или изучить тайный удар шпагой, или научится плавать. К слову, плавать нас учили не мудрствуя лукаво — просто побросали всех в воду. Я буквально сразу пошёл камнем ко дну, и только умение задерживать дыхание позволило выбраться на берег. Когда невыносимо долго пробирался по илистому дну, видел весело плещущегося на поверхности Ардо. После урока плавания мы недосчитались двух сестер и одного брата. А я получил трое суток карцера только за то, что прихватил уже обречённо лежащую на дне сестрицу Дангу.

— Ты не относишься ни к чему всерьёз, — осуждал его слишком прямолинейный Гнаут.

— Отчего же, — смеясь отвечал Ардо, — просто важно не забывать, что жизнь — это река, и порой лучший выбор — позволить течению нести тебя к твоей же цели.

Бруни…

Хлебает некий бульончик на травах — свой обычный завтрак. Кажется, никогда не имеет своего мнения и готова подстраиваться под любое общее течение. Склонна легко соглашаться с более сильными и выскользнуть из неприятной ситуации, но позволяет себе быть слабой только в моменты, когда это принесёт конкретную выгоду. Помню детские развлечения, когда Бруни затевала «безобидные» игры, где проигрывал всегда кто-то другой. Скользкая подобно речному угрю, но в отличие от угря неизменно обаятельная. И многие купились на это обаяние, как и многие затем горько пожалели об этом. Часто занята какими-то мелочами, тщательно скрывая за этим глубинную тревожность и стремление к контролю. Иногда её обуревает меланхолия и тогда она всем недовольна и склонна к едкой критике всего и вся.

Данга...

Подперев голову рукой, смотрит прямо перед собой. Тёмная лошадка. Молчаливая, вся в шрамах, как физических, так и невидимых, она когда-то пережила тяжёлые испытания. Очень наблюдательна, предпочитает обычно держаться в стороне, рассчитывая на холодный расчёт и внутреннюю собранность. Непостоянна, её дружба длится до первого скандала, потом быстро остывает. Но порой в Дангу словно вселяется бес, и тогда она устраивает игры, поёт, меняет карнавальные маски и наряды. Кажется, что сестра близка ко всем сразу и ни к кому конкретному.

В кои-то веки завтракаем вместе. Когда-то давно, в далёком теперь детстве, общий завтрак являлся обязательным ритуалом. Мы сидели за общим столом на длинных скамьях, и разговоры не умолкали. Каждый старался поделиться новыми впечатлениями, находками и открытиями. Но после начала интенсивного обучения, когда тенденция к исчезновению принцев да принцесс приобрела пугающе постоянный характер, исчез и общий стол, и весёлые разговоры, и чувство единения. Каждый теперь сидел за отдельным небольшим столиком, обслуживаемым прикреплённым слугой. И кроме обязательного траурного завтрака, когда очередной братец или сестричка накануне отправлялся к праотцам, каждый выбирал время перекусить индивидуально. Всеотец в своё время не зря распорядился о таком разделении столов и приёмов пищи — требовалось устранить прекрасную возможность подсыпать яд соседу. И я так подозреваю, что совсем не из сентиментальных отцовских чувств к многочисленным отпрыскам, а только лишь в заботе о развитии большей изобретательности в непростом деле устранения конкурентов на трон. Такие вот реалии жизни принца в Замке Всеотца. Но иного я и не помню...

часть 14

— Проклятье! Я так и думал… — первое, что произнёс Семён, когда выбрались наружу.

Наружу, где было давно светло.

— И сколько мы там пробыли? — боясь услышать неприятную правду, спросил я.

— Сейчас узнаем…

— Узнаем, если будет у кого, — засомневался я, — А если они улетели?

— Без командира? Не может быть...

С замиранием сердца обошли останки инопланетного корабля и к огромному облегчению обнаружили наш шлюп. Всё-таки команда не бросила своего командира...

— А мы уж думали, что вы всё… Обратились в коконы! — заявил Савелий, когда закончились радостные возгласы и обмены похлопываниями по плечу.

Оказалось, что мы отсутствовали два дня, и экипаж головы сломал, пытаясь разгадать тайну нашего с Семёном исчезновения. Поскольку для сторонних наблюдателей всё выглядело страсть как загадочно — вначале ушёл в обход инопланетного корабля я, затем Семён исчез в том же направлении, а когда взволнованные долгим отсутствием бросились на поиски, оказалось, что нас нигде нет. И крики, и зовы, и громкие аукания ни к какому значимому результату не привели. Мы словно сквозь землю провалились, и даже в буквальном смысле этого слова, памятуя о странных шевелениях под ногами в одну из вылазок за периметр нашего кратера.

— Повезло, что у вас хватило выдержки не улететь, — похвалил дождавшихся Семён. — Что-нибудь значимое за время нашего «отсутствия» обнаружили?

— Да мы тут кругом всё обшарили только чисто в целях ваших поисков, — слово отчитаться о прошедших днях взял Савелий. — Обшарили пещеры, но там ни вас, ни инопланетян не обнаружили. Мох тоже. Более всего местные пещеры похожи на пещеры кратера «Индигир»-«Вейтаун».

— А что, в эти груды металлолома на заглядывали? — кивнул на останки инопланетного старшипа Семён.

— Почему не заглядывали? Заглядывали, — развёл руками Савелий, — но только никаких значимых дыр, куда можно безопасно сунуть нос не обнаружили...

Мы переглянулись с Семёном.

— Как не обнаружили? — удивился я. — В «нашу» дыру в корпусе инопланетника вполне можно со вкусом залезть и вылезть.

— Да нет там никаких дыр! — хором воскликнули все присутствующие, — Если только ты не мышь или кошка.

— Чего-то я ничего не понимаю. Идём посмотрим, — скомандовал Семён, и мы дружным коллективом направились осматривать наш лаз в недра кучи металлолома, когда-то бывшей старшипом.

…

— Да-а-а, — почесал затылок Семён, опередив меня с этим действом. — А где мы тогда гуляли два дня?

Обойдя обломки на два раза по кругу, так и не нашли наш лаз внутрь. Впрочем, чему я нисколько и не удивился — мало ли какие странности ещё придётся увидеть на Мас-а-Тьерра.

— А это наводит на некие мысли... — поделился своими некими мыслями я.

— Например? — спросил Савелий.

— Что нас банально туда пустили, показали и попросили больше не соваться.

— С чего ты так решил? — заинтересовался Семён.

— Да очень просто — привлекли внимание светом, показали мох, а переброской нас на два дня вперёд, предупредили, чтобы больше не совали свои носы, куда не следует. Ведь могли и на дольше задержать...

— Хм-м-м, могли, — согласился Семён, — Будь там проход подальше, мы вполне могли задержаться на подольше.

— Пора возвращаться, — вмешался в интеллектуальную беседу Савелий, — Нежелательно покидать базу на столь длительное время. В любой момент могут прибыть спасатели…

— Которых, скорее всего, и самих придётся спасать, — заключил за Савелия его мысль Семён, — Но тут ты, конечно, прав. Выдвигаемся!

И мы выдвинулись...

Маршрут проложили на минимальной высоте, памятуя о нелюбви «драконов» к конкуренции в небесах Мас-а-Тьерра, особенно в светлое время суток. Которое на нашем спутнике имело обычно круглосуточную природу. А ждать очередного безлуния в лице отсутствия на небосклоне планеты-гиганта времени банально не оставалось.

На удивление, за весь перелёт крылатые монстры даже не удосужились показаться на горизонте.

— Подозрительно… — ёмко выразил общее недоумение Георгий.

— Не то слово, — согласился Семён, — И как бы это не вышло нам боком…

— Или ещё какой нехорошей стороной, — поддакнул я.

С чем все молча согласились. Так в ожидании появления того самого бока или чего похуже и прошёл полёт. Который, к счастью, закончился без неожиданностей.

Вновь наш экипаж, состоящий из сразу двух экипажей, собрался в полном составе, чему Шеф-кок был несказанно рад. Если можно говорить об эмоциях относительно искусственного интеллекта.

На торжественном ужине по случаю воссоединения обсуждали дальнейшие действия. Члены экипажа, не участвовавшие в приключениях за горной грядой, с интересом внимали последним событиям и новым открытиям. Особенно заинтересовала пещера с экипажем «Русанова», пребывающем в неком искусственном стазисе. После пересказа всех внешних перипетий, настала очередь рассказывать о творившихся на базе делах. И тут тоже было что послушать. После убытия Савелия в спасательную экспедицию начали происходить загадочные явления, ранее не фиксируемые в месте «посадки» «Индигира» и «Вейтуна»: начало стремительно мелеть небольшое озерцо кристально чистой воды; по ночам, которые здесь и ночами-то не являлись в смысле темноты, когда оставшийся экипаж спал, под поверхностью спутника явно что-то шевелилось, о чём испуганно докладывали по утрам дежурные; в глубине пещеры всё чаще появлялся загадочный свет. И если взятое к рассмотрению по отдельности каждое событие не являлось чем-то из ряда вон, то вместе они создавали если не пугающую, то изрядно настораживающую картину.

— А если экстраполировать убыль воды в озерце, у нас остаётся не так много времени на сбор манаток, — заключил Семён.

— Какие уж тут манатки… — вздохнул Савелий, — По большому счёту, собирать нечего, но…

И «но» прозвучало гораздо более пугающе, чем если бы Савелий озвучил более конкретно это самое «но».

— Шэф-кок, есть мысли? — поинтересовался Семён.

— Конечно, у меня они всегда есть, — подключился к обсуждению молчавший до того Шэф-кок, — Вот например, если в порридже изменить ингредиенты, то это будет уже не порридж,..

Мы так и замерли от демонстрации поразительной глубины проникновения в тему обсуждения.

— Шэф-кок, ну причём здесь овсянка? — затем хором закричали участники совещания об угрозах самому существованию человека на Мас-а-Тьерра.

— Если бы вы дослушали до конца мою мысль, а не прерывали её неинформативным криком, — невозмутимо продолжил Шеф-кок, — То узнали бы, что если в привычной картине мира происходит что-то непонятное, то значит, в ранее отстроенной картине мира есть неверные допущения, то бишь в примере порриджа — ингредиент.

Мы переглянулись. Вот же… Уел, так уел!

— Продолжай, — попросил Семён. — В чём конкретно мы ошибались относительно Мас-а-Тьерра?

— Видимо, во всём: восприятие метеоритного кратера, как замкнутой экосистемы; неправомерное распространение на Мас-а-Тьерра привычных свойств…

— Постой-постой, — перебил Савелий, — Это какое такое неправомерное распространение?

— Свойств земной экосистемы на Мас-а-Тьерра: оценка флоры и фауны в реалиях Земли…

Я почесал затылок — как же порой сложно угнаться за рассуждениями искусственного интеллекта.

— Ну, так просвети нас, — недоверчиво съязвил Савелий, — Самое время.

Похоже, командир «Вейтуна» так и не смирился с мыслью, что обыкновенный корабельный пищевой принтер может размышлять на уровне продвинутого специалиста в практически любой сфере научной деятельности. Наверное, на «Вейтуне» готовил обеды самый простецкий кухонный комбайн, блещущий исключительно нержавейкой боков и кастрюль, а совсем не интеллектом.

— Я проанализировал саженцы, принесённые из первого выхода за периметр, — продолжал Шэф-кок, нимало не обидевшись на недоверие к его интеллектуальным способностям от командира «Вейтуна», — И это не саженцы и тем более не плоды «Гекатонхейрусов Тимофеусов»…

Шеф-кок гордо замолчал, старательно выдерживая театральную паузу. Стоит признать, с некоторого момента наш пищевой принтер, созданный для готовки и развлечения жующего экипажа, вдруг приобрёл ранее несвойственную глубину мышления. Может, так на него удар о поверхность Мас-а-Тьерра повлиял? Ну, что-нибудь там в его микросхемах перемешалось и создало новое качество?

— А что это тогда? — первым не выдержал наш механик Георгий.

— Споры…

— Что-о? — одновременно воскликнули Семён и Савелий, — Какие-такие споры?

— Basidiospores…

— Постой… Так ты имеешь в виду, что деревья это грибы? — дуэтом закричали и Семён, и Савелий.

— Почему грибы? — не смог сдержать удивления я. — При чём тут грибы?

— Тимофей, в нашем случае наречённые вашим именем деревья, это на самом деле и не деревья, а базидиомы — плодовые тела Basidiomycota. И потому предлагаю внести изменения в название. Отныне это: Mycoreticulum Timofeus. Что переводится, как «Грибная сеть Тимофея».

— А что, название мне нравится… — заключил я.

— Для всей планетарной грибницы Mycoreticulum Timofeus, — продолжил Шеф-кок, — А плодовые тела — базидиомы вида M. Timofeus.

Некоторое время присутствующие переваривали тот «грибной бульончик», что на наших глазах приготовил и подал Шеф-кок.

— Ты уверен, что всепланетной? — спросил Семён.

— Однозначно. Удивительная согласованность происходящего не оставляет иного толкования, — заверил умный пищевой принтер.

— Так, и что тогда значат последние события внутри кратера?

— Mycoreticulum Timofeus предлагает подключиться к мицелию…

— Чего ещё?! — вновь закричали мы, — Куда подключиться?

Вот если бы Шеф-кок был человеком, то я уверен, что он бы вздохнул, устав от постоянных воплей участников совещания. Но корабельный пищевой принтер был всего лишь набором микросхем и программных кодов, и потому спокойно ответил:

— С вероятностью восемьдесят семь процентов могу утверждать, что Mycoreticulum Timofeus не является местной формой жизни. Исходя из каких данных сделан такой вывод? ...

И Шеф-кок прочитал нам целую лекцию о путях эволюционирования грибов на Мас-а-Тьерра. Если коротко и тезисно, получалась довольно-таки пугающая картина.

Наш пищевой принтер обнаружил полное отсутствие генетического сродства с любыми другими организмами спутника. ДНК/РНК анализ неожиданно продемонстрировал отсутствие эволюционных связей с биотой Мас-а-Тьерра. Грибница оказалась подозрительно идеально приспособлена к условиям спутника с отсутствием "рудиментарных" признаков приспособления к иным условиям. Но естественная эволюция всегда оставляет "следы" прошлых адаптаций, и, следовательно, Mycoreticulum Timofeus не эволюционировал в условиях Мас-а-Тьерра. Опять же, биомасса/скорость роста намного превышали теоретические термодинамические лимиты естественной экосистемы Мас-а-Тьерра, КПД фотосинтеза/хемосинтеза оказался близок к теоретическому максимуму. В данном случае природа была слишком "расточительна", если только это не целенаправленно искусственный отбор. Вся совокупность данных, по мнению Шеф-кока однозначно указывало на следующее: грибница внедрена на спутнике в пределах пятисот-семисот лет назад и является генетически модифицированным агрокультурным видом, а сам спутник используется как биореактор/плантация.

По окончанию лекции не последовали громкие аплодисменты — слишком пугающие выводы следовали из озвученного. Некоторое время все прислушивались к оглушительной тишине… И даже многочисленные насекомые, до того привычно жужжащие повсюду, примолкли.

— А кто должен прилететь за сбором урожая? — внутренне холодея, спросил я...

часть 5

Я смотрю на Оракул и чувствую смутное сомнение. Со слов Меланы — Оракул не просто живая каменная статуя, а глыба нереальной древней мудрости. Но сейчас, когда мы стоим пред ним, это каменное тело не кажется живым вместилищем всех знаний мира, скорее, простым утёсом, иссушенным столетиями непрекращающейся стужи, отчего вся каменная махина выглядит порядком изношенной. Словно Время тысячелетия стачивало об него свои острые зубы, оставив на обозрение лишь древний тёмный камень, местами потрескавшийся, а кое-где отдельные куски уже готовы благополучно отвалиться. На одном «плече» осел толстым слоем вековой иней, а в искривлённой ротовой трещине застряли обломки былых разговоров. Лицо — страшная маска глубокой старости с морщинами-трещинами, перекошенными чертами и покатыми скулами, тонущими в общем нагромождении ледяной пыли. Глаза впадины светятся не столько мистическим светом, сколько тусклой вековой усталостью, и совсем не моргают, как у старика, постоянно забывающего, зачем явился пред ним новый собеседник. В общем, явные  следы не столько поклонения, сколько разрушения — здесь постоянно искались многочисленные ответы, но время неуклонно разрушало саму возможность пророчества.

— Как с ним общаться? — шепчу Мелане.

Та пожимает плечами.

— Спроси Оракул о чём нибудь. Если Он захочет, то ответит.

Поскольку иных способов коммуникации не предложено, я кричу в сторону этого каменного утёса:

— Оракул, каков мой путь?

Неожиданно по каменным разломам и трещинам пробегает судорога, словно это не камни, а морщины на старческом лице. То, что раньше казалось игрой света-тени, превращается на весьма похожее лицо. И это нечто, похожее на лицо открывает глаза и рот:

— Если ты поднимаешь камень без цели, он всё равно упадёт, только не туда куда ты хотел.

Грохот ответа закладывает уши.

— Что это значит? — вновь шепчу Мелане.

— А я знаю? — в ответ шипит она, хотя, судя по громыхающему ответу, шипеть здесь совсем и не обязательно.

— Но ты же ведьма? — удивляюсь я.

— И что с того? Я с Оракулом никогда не общалась. Он ведьм на дух не переносит…

Что на мой взгляд, весьма взвешенное решение со стороны каменного утёса. Пускай, как оказалось, и весьма говорливого.

Пока я препираюсь с ведьмой, Оракул продолжает вещать:

— В начале всего путь, и путь тот там, где начало уже не начало, но конец ещё не конец...

— Что он говорит? — спрашивает теперь Мейс.

Но Бохе, как и ведьма, лишь пожимает плечами, что впрочем, совсем и ни удивительно. Нашёл у кого спрашивать. Вот если бы поинтересовался, где ближайший трактир с выпивкой, ответ был бы менее неоднозначным.

— Может, спросить у «идола» что-то более конкретное? — предлагает мне Мейс.

— Послушай, Оракул, стоит мне идти навстречу големам и можно ли их победить?

Каменная кладка слегка осыпается мелкими камушками, видимо от задумчивости, и в ответ снова грохочет:

— Положивший руку на плуг и оглянувшийся назад, не достоин пути своего. И если ты ступил на эту землю, иди до конца, ибо сомневающийся не наследует побед...

— О, как! — удивляюсь я. — Уже нечто более конкретное… Если бы только не плуг.

— Истинно говорю — победа ожидает не тех, кто колеблется, но тех, кто сжигает мосты. Ибо путь назад — призрак, а путь вперёд — единственная твердь под ногами… — Оракул продолжает сыпать нравоучительными сентенциями.

— Видимо, ни шагу назад. Но послушай, — кричу Оракулу в каменное лицо, — как мне победить големов?

— Голем создан, чтобы исполнить поручение. Так и ты: будь сосредоточен, как кулак при ударе. Путь твой прям, если ты не боишься собственных созданий...

— А конкретнее?

— Победа над големом — путь между гордостью и неверием. Пройди его с открытыми глазами, чтобы не ослепнуть от собственного дерзновения...

Растерянно оглядываюсь на Мелану, но та старательно отводит глаза.

— Глина не боится глиняного удара, но боится воды. Найди, что уязвляет, и не спрашивай во второй раз...

— Ландо, уходим, — командую я, разочаровавшись в действенности советов «Оракула».

Но ещё долго грохочут нам вслед перекаты камней:

— Вложи слово в камень — и оно не вернётся; вложи волю — и даже мёртвое подчинится. Но будешь ли ты повелителем творения своего, если не победишь страх в себе...

— Не спрашивай, как разбить плоть из глины, — спроси, достаточно ли крепки твои намерения. Кто сражается порыва ради, тот проиграет себе дважды...

— Есть мысли, что там «накаркал» Оракул? — спрашиваю я у товарищей, когда достаточно удаляемся, чтобы поговорить без назидательных громыханий.

Мейс с Бохе только пожимают плечами. Правда, отсюда я и не ожидал значительных интеллектуальных прорывов. Вот если бы предложил посоревноваться, кто больше выпьет браги или съест жаренного мяса.

— Мелана, есть мысли?

— Ну, общий посыл как бы ясен, — ведьма, как ни странно, не ударяется в экивоки и даже не пытается по обыкновению юлить, — только вперёд. Но есть сомнения…

— Сомнения? Какие? — заранее настораживаюсь, ожидая какие-нибудь ведьмины пакости. Мне их, к сожалению, ещё с ожившего Леса хватает.

— Это может оказаться дорогой в один конец…

Я чешу затылок — варианты как бы предлагаются небогатые: или, или.

— Позади нас ждут гончие Леса, впереди — неизвестность в лице непонятных големов. Куда отправимся?

Вопрос задаю совсем приунывшим без выпивки товарищам.

— Ласку жалко, — уныло произносит Бохе.

— Со жратвой могут быть проблемы, — прагматично заявляет Мейс— Часть оставили на Ласке. Не до того было, чтобы перегружать.

Бохе ещё более мрачнеет: такая трагедия — потерять с шестилапом ещё и провизии на три дня.

Наш поход к Пустоши Забвения может и вправду стать символическим. Кто после вспомнит смелых путешественников? Ведьмы?

— Идём вперёд, — бодро командую, — Не пристало сеньорам поворачивать вспять.

...

Деревня встречает пугающе мёртвой тишиной. И мы медленно плывём по этой тишине. Дома вокруг словно укреплённые бастионы — окна забиты досками, двери подперты балками, а у некоторых строений наспех возведены баррикады из булыжников и деревянных щитов. Здесь всё беззвучно кричит о том, что люди готовились к яростной битве: повсюду окаменевшие фигуры жителей с дубинами и топорами наизготовку, заранее подготовленные засады, вооружённые длинными луками, но белый саван толстого слоя инея укрыл деревню, остановив само время.

Лица тех, кто навечно остался в деревне, сохраняют неукротимую решимость встретить во всеоружии любого врага. Замершие силуэты возле окон и проёмов дверей — защитники, что встали плечом к плечу, с оружием в руках, а точнее с тем, что от него осталось. Некоторые до последнего крепко сжимают рукояти топоров и ножей.

Мы спешиваемся. Странное чувство отсутствия течения времени.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я у окаменевших фигур. Но лишь завывания ветра средь мёртвых людей и мёртвых домов мне служат мрачным ответом.

— Проклятье! — восклицает Бохе, когда прикасается к одной из замерших фигур, и та осыпается в ничто серым прахом.

Мейс также пытается потрогать ближайшего защитника деревни с тем же печальным результатом.

— Да они все тут такие! — поражённо восклицает он. — Неужели ведьмы?

Мы дружно смотрим на Мелану, но та мотает головой:

— Это не ведьмы. Это прошли големы.

— Големы?! — одновременно восклицают Бохе и Мейс, и в голосах слышен неприкрытый ужас.

Я носком сапога толкаю лежащую на дороге булаву, и та тут же рассыпается серым прахом. Вот же… Для проверки смелой догадки тычу пальцем в стену ближайшего дома, и палец проходит, словно нет здесь никакой стены, оставляя огромную дыру в каменной кладке.

— Вся деревня — это прах, сохраняющий форму лишь до лёгкого прикосновения, — делаю неутешительный вывод. — Но как такое могло произойти? Колдовство?

— Нет, — отвечает Мелана, — всего лишь привидение к естеству. Что толку в силе, если она существует только в форме, а суть обращена в обманчивую пустоту?

С подозрением смотрю на ведьму — а не заразилась ли она от Оракула показушным красноречием?

— Что-то я всё меньше желаю продолжать наше путешествие к Пустоши Забвения. Ведь если она порождает големов, способных творить такое, — Мейс кивает на деревню, — Как бы чего не вышло…

— Как же ты прав, — соглашается с товарищем Бохе, — С бедной Лаской уже вышло, а может…

Но я прерываю причитания совсем раскисшего Бохе:

— Да что вы? Впервой что ли дёргать судьбу за хвост? Ввязываться не будем, просто оценим угрозу. Ведь если эти големы дойдут до Города, не очень то и помогут нам крепостные стены…

С таким тяжёлым аргументом им приходится однозначно согласиться.

— Похоже, что буквально за ночь деревня оказалась вне времени: замороженные мгновения последней обороны, когда упрямство превратилось в бесконечность, а решимость сменилась обречённой неподвижностью… — задумчиво произносит Мелана. — Парадоксально, но вся оборона оказалась только видимостью: и дома, и оружие, и сами люди по сути — хрупкая шелуха. Стоило големам двинуться сквозь ряды защитников — и вся людская сила, привычная северная стойкость, оказались лишь иллюзией, едва заметной оболочкой, рассыпающейся от малейшего ветерка…

И только печаль на невесомых крыльях парит над деревней. С чем мы эту безрадостную картину и оставляем.

часть 4

— Я не ослышался? Что-то хрустнуло? — оглядываясь, бормочет Бохе.

— У тебя хрустнуло? — удивляется Мелана.

— Это у него в голове, — усмехается Мейс. — Бывает...

Но Бохе оправдываться за свою «хрустящую» голову уже не приходится — теперь отовсюду слышно нарастание очень подозрительных звуков, словно кто-то в гуще леса всё более усердно ломает хворост для костра. Видимо, в преддверии очень долгой и холодной зимы.

— Надо бежать, — неожиданно заявляет Мелана, — Это ведьмы...

— Ведьмы хрустят? — всё-таки уточняю я.

— Нет, это ведьмы разбудили Лес!

Удивлённо оглядываюсь и понимаю всю чудовищную правду слов девушки — окружающие нас деревья начинают самым натуральным образом шевелиться: размахивать ветвями, раскачиваться и чудно искривляться стволами. Развитая интуиция принца Примума подсказывает, что деревья так заморочились отнюдь не с целью отвесить низкий поклон сыну Всеотца.

— Если успеют вытащить корни, нам не выбраться тогда! — уже кричит Мелана. — Быстрее!

— Уматываем! — командую я, понимая, что на раздумья и доскональное планирование нет ни минуты времени.

Мы вскакиваем на уже изготовившихся к бегу шестилапов и мчимся вон из оживающего Леса. А вокруг творится самая натуральная чертовщина. Проклятые ведьмами и ожившие деревья вокруг ворочаются, размахивают толстенными ветвями, пытаются схватить, задержать, оставить здесь навечно. И раскачиваются они не просто так, а с конкретной целью — при каждом отклонении всё более и более обнажая корни. Я вновь радуюсь, что у нас не обычные лошадки, а эти живые монстры, что прут сквозь лес, как кит сквозь волны. Треска вокруг становится ещё больше — к треску деревьев добавляется треск беспощадно крушимых стволов и веток. А за нами образуется натуральная просека, где успевшие обнажить корни деревья просто опрокинуты на земь и теперь бестолково корчатся, пытаясь подняться.

С трудом вырываемся из проклятого леса. Но стоит нам достаточно далеко удалиться, как шестилап под Бохе замертво падает в снег — брюхо начисто распорото и за нами тянется широкий кровавый след. Видимо одному из деревьев удалось каким-то образом проткнуть толстенную шкуру и вскрыть бедное животное от грудины до самого хвоста. И как оно только умудрялось так долго бежать с такой-то раной? Воистину, самые живучие и неприхотливые животные, что я до сих пор встречал.

— Ласка… Как же так? — Бохе сидит перед павшим монстром и гладит оскалившуюся в прощальной ухмылке страшную морду, взирающую на него остекленевшими глазами. — Проклятые ведьмы...

Пережить совсем без потерь встречу с ведьмами всё-таки не удалось. Жаль…

— Надо возвращаться, — насупившись говорит Мейс, глядя на убивающегося над павшим монстром Бохе. — Тут даже шестилап не выжил.

Я чешу затылок. Возможно, решение — отправиться на встречу с големами — оказалось не настолько и хорошо, как показалось в уютном трактире. Прерывает размышления спасённая ведьма:

— Нам надо двигаться дальше.

Мелана трогает меня за руку и кивает в сторону покинутого Леса.

Я смотрю, куда она указывает… Проклятье! От границы шевелящихся деревьев отделяется группа странных теней и стремительно скользит в нашу сторону по кровавому следу.

— Что это? — Мне никак не удаётся рассмотреть, что же там такое чудное из Леса к нам сейчас приближается.

— Когда ты их рассмотришь, будет уже поздно! — Мелана толкает в бок. — Надо мотать отсюда…

Опять бежать... Странно. И стоит об этом задуматься. Но некогда...

— Бохе! — кричу я. — Бросай Ласку — она сдохла. Забирайся к Мейсу!

Мейс не дожидаясь, пока Бохе прольёт весь свой небогатый запас горьких слёз, затаскивает того на своего шестилапа, и уже вдвоём несутся вслед за нами с Меланой.

Когда я в очередной раз оглядываюсь, твари леса уже близко, и теперь их можно хорошо рассмотреть.

Правда, хорошо рассмотреть вряд ли кому посчастливится — тут сразу и не поймёшь, с кем имеешь дело: это нечто неуловимое, где неразличимо сплетаются и медвежья массивность, и волчья хищность, и обезображенная человеческая сущность. Силуэты видятся то зверьём, то неожиданно людьми, но со слишком длинными нечеловеческими конечностями и мордами, в которых угадываются и пасть волка, и скалящийся лисий оскал.

Порождения ожившего колдовского Леса покрыты клочковатой шерстью с примесью ржавых и сизых оттенков, а сама плоть словно постоянно дрожит и вибрирует при взгляде, как плоть, не умеющая держать форму. То ли морды, то ли лица: глухие провалы глаз, иногда живые, иногда светящиеся изнутри болезненным светом, а иногда и вовсе исчезающие в пелене.

Но самое жуткое в преследователях — это способ передвижения. Твари не бегут и не скачут, как обычное зверьё. Каждое их движение неким образом искажает мир вокруг, будто покрывает некой рябью, и они растворяются в ближайшей тени, оставляя после лишь дрожащее облако полумрака, а появляются уже чуть дальше — цельными или диковато искривлёнными, скрученными под неестественным углом или стоя вертикально, вытянувшись во весь рост, на задних лапах как медведь.

По всей непрерывно появляющейся и исчезающей стае гуляет странное мерцание — то у отдельной твари исчезают лапы, то растворяется в снегу задняя часть, оставляя только медвежью грудь, то из мрака на мгновение возникает одна единственная человеческая рука, и тут же исчезает в волчьем плавном силуэте. Всю стаю пронизывает это странное “мерцание плоти”. Такое впечатление, что сам мир вокруг преследователей нереален, всё зыбко и всё подчинено чуждому ритму, не похожему ни на бег, ни на прыжки. Вот существо в стае только что было… и вот его нет, а в следующее мгновение кто-то из прочих уже касается мордой или тенью чёрной лапы кровавого следа.

Когда стая достигает лежащей Ласки, призрачное движение прекращается, и всё окутывает кровавое облако, в котором мелькают оскаленные морды, странные силуэты животных тел. И это нам даёт столь необходимое время, чтобы оторваться…

— Что это было? — спрашиваю у Меланы, когда стая исчезает из вида.

— Гончие Леса, — неохотно отвечает она.

— Никогда о таких не слышал…

— Вряд ли ты слышал и об этом Лесе.

И с этим трудно не согласиться. Много необычных странностей в Примуме и окрестностях, но что бы вот так — оживший Лес и населяющие его то ли звери, то ли призраки...

Мы останавливаемся для рекогносцировки. Требуется в спокойной обстановке обдумать план дальнейших действий.

Бохе сидит насупившись, всё ещё не отойдя от потери Ласки. Мейс же снова ухмыляется, вернув привычный оптимизм — да он бы не сильно то и расстроился, потеряй свою ездовую тварь. Я похлопываю по загривку Милашку, вытащившую нас из самого ада с его адскими лесом и населением. Хотя… Оглядываюсь — не идёт ли по следу адская свора. Вроде чисто. Но помня, как стремительно приближались эти твари, ничего нельзя сказать наперёд. Вот же… Похоже, влипли.

— Они не могут далеко отходить от Леса, — заметив мой интерес к нашим следам, исчезающим вдали, замечает Мелана. — Но путь назад этой дорогой теперь закрыт. Отведав настоящей крови, они обрели достаточное присутствие в этом мире.

— Значит, нам вперёд, — заключаю я и теперь смотрю уже в другую даль. — Что нас там ждёт?

— Можно спросить у Оракула, — неожиданно предлагает Мелана.

— У кого? — переспрашивает Мейс. — Что за Оракул?

— Кто, — поправляет девушка. — Надо говорить — кто за Оракул.

— Это далеко? — уточняю я.

— Нет. До Оракула всегда недалеко, — весьма туманно отвечает ведьма, чему нисколько и не удивляюсь.

— Ладно, убедила. Едем! — окончательно решаю я.