WZZ67

часть 17

Я ошалело смотрел на важно блестевший нержавеющими боками пищевой принтер.

— Не понял, почему Тимофей? — удивлённо спросил Семён.

А я перевёл ошалелый взгляд на командира. Показалось, что его невинный вопрос прозвучал слегка оскорбительно, что-то типа: «Почему этот профан?».

— Здесь имеется несколько важных условий и требований к кандидату, — вновь ударился в пространные рассуждения Шеф-кок, — Не потому, что штурман умнее остальных членов экипажа. Совсем нет... Просто мышление его в силу длительной профессиональной деформации приобрело иную структуру, отличную от прочих...

В общем, с моим мышлением выходило так...

Сознание любого штурмана межзвёздных перелётов изначально обучено сохранять внутреннюю систему координат, тогда как при контакте с Mycoreticulum Timofeus главная опасность — не физическое поражение, а подмена критериев: чужой импульс может восприниматься как собственное желание; изменения в сети мицелия — как непосредственный приказ; сохранение жизнеспособности мицелия — как безусловная ценность; расширение контакта за счёт внутренних интеллектуальных ресурсов человека — как необходимое действие. И потому «подключенный» к мицелию член экипажа должен уметь чётко различить: я наблюдаю сигнал, я интерпретирую сигнал, я принимаю решение. Это особенно важно, потому что параллельно подключенный искусственный интеллект пищевого принтера будет превращать нечеловеческие процессы в понятные образы. И человек должен помнить: образ — это лишь перевод, а не сама реальность. Любой штурман в процессе работы привыкает мыслить в нескольких временных масштабах, поскольку навигация требует одновременно учитывать: текущее состояние корабля, ближайшую коррекцию курса, длительную траекторию, конечную цель, последствия решения через месяцы и даже годы...

Mycoreticulum Timofeus тоже может действовать в разных масштабах: мгновенная защитная реакция, перестройка локального участка, изменение поведения заражённого узла, медленное изменение всей колонии, стратегическое расширение сети. Обыкновенный человек, способный удерживать только непосредственную цель, будет легко обманут локальными успехами. Но штурман способен отличать «сигнал стабилизировался сейчас» от «система действительно движется к нужному состоянию».

Профессиональный штурман способен принимать решения без эмоциональной полной ясности, поскольку не может каждый раз ждать, пока исчезнет страх или сомнение. Но он обязан не подавлять эмоции полностью, а учитывать их как один из источников данных. Для симбиоза это важно: эмоции сохраняют человеческое намерение; дисциплина не позволяет эмоциям захватить управление; профессиональная процедура не даёт искусственному интеллекту или мицелию превратить эмоциональную реакцию в решение. Поэтому штурман является не «холодным человеком», а человеком, способным удерживать волю под воздействием неизвестной среды. Но есть и более глубокая причина...

Штурман — подходящий посредник потому, что его профессиональная идентичность уже основана на переходе между системами отсчёта. Он постоянно работает на границе: карта и реальность, расчёт и случайность, сигнал и смысл, траектория и цель, автоматическая система и человеческое решение. Именно это требуется в симбиозе с Mycoreticulum Timofeus: мицелий поставляет нечеловеческое состояние; искусственный интеллект переводит его в человечески доступную форму; штурман удерживает намерение и выбирает направление; ИИ переводит решение обратно; мицелий осуществляет локальную перестройку. Только штурман, прошедший специальный отбор и подготовку, обладает шансом выдержать симбиоз. В экипаже он единственный подходящий человек: его мозг адаптирован к навигационным системам; он тренировался работать с многослойными моделями; имеет устойчивое чувство собственного «я»; способен сохранять цель при противоречивых данных; не воспринимает искусственный интеллект как безошибочный источник истины; умеет принимать решения, не сводя сложную систему к простому приказу. Человек в этом симбиозе должен быть не оператором и не переводчиком. Он должен быть источником устойчивого намерения. Из всех членов экипажа такую функцию способен выполнить только штурман межзвёздных перелётов: его сознание обучено удерживать цель в условиях неполной информации, мыслить отношениями и траекториями, различать сигнал и интерпретацию и доверять сложной системе, не отдавая ей право решать за себя. Он не будет управлять Mycoreticulum Timofeus напрямую. Он будет должен задавать направление, в котором мицелий должен измениться...

По мере развёртывания широкого полотна исключительных способностей Штурмана — именно Штурмана с большой буквы, коим, со слов Шеф-кока, я и являюсь, — приобретаемых за картографическими картами звездного пространства, этот самый Штурман оказался как тот баран меж двух стогов сена — или мне следует гордиться своей исключительностью, просто таки необходимой для благополучного исхода с Мас-а-Тьерра, или горевать, что один я такой умный на два экипажа оказался и теперь, как ни верти, но придётся лезть в эти гифы мицелия с совершенно непредсказуемым финалом. И нельзя сказать, что я боялся, но... Я боялся.

Хотя...

— Нет, — неожиданно изрёк Шеф-кок, — для благополучного завершения столь сложной операции со мной должен находится человек, с которым уже выстроен эмоциональный контакт. Поэтому Иннокентий — не самый удачный вариант.

Вот же... И как это он... Проклятый выстроенный эмоциональный контакт!

Под внимательными взглядами товарищей, буквально сражённых перечислением моих внутренних достоинств, о которых они даже не подозревали, оставалось только с трудом выдавить из себя:

— Я согласен.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Савелий

Вот с чем я категорически не согласился — ничего здесь прекрасного не было.

— Шеф-кок, что тебе потребуется для подключения к мицелию? — попросил озвучить дорожную карту, ведущую меня прямиком в грибную пасть, Семён.

— Так... — с обычным энтузиазмом взялся за дело наш пищевой принтер...

...

Я остановился перед входом в чёрный зев пещеры. Так вот как она, значит, выглядит. Та самая грибная пасть... Поскольку я нёс на себе непомерную эмоциональную тяжесть жертвы непростых обстоятельств, командиры решили не напрягать тяжёлой физической работой эту самую жертву, и роль носильщиков в перемещении пищевого принтера со всем прилагающимся оборудованием взяли на себя прочие члены экипажа, где заглавную «скрипку» играли Игорь с Максимом. Коим пришлось на время отказаться от благодарной роли спасателей и даже поспособствовать как бы наоборот...

Подключение к мицелию предполагалось по схеме, предложенной Шеф-коком. По его указаниям из всего того электронного хлама, что ещё хоть как-то функционировал после падения на Мас-а-Тьерра, инженерами был собран весь требуемый арсенал: крупногабаритный прибор электрофизиологического картирования с массивом поверхностных электродов, довольно омерзительно выглядящий микрофлюидный интерфейс и микобиотический интерфейсный конвертер, как его назвал сам Шеф-кок — «МИК-3». На вопрос: «Почему три?», пищевой принтер затянул такую длиннющую лекцию о тайных смыслах нумерологии в общем и конкретных цифр в частности, что у всех неосторожно присутствовавших неподалёку тут же нашлись исключительно срочные дела и, на удивление, как можно дальше от говорливого лектора.

А пока я готовился к погружению в непростое сознание гигантского гриба, напоследок наслаждаясь красивыми видами опостылевшего ударного кратера, Максим с Игорем обследовали пещеру в поисках гигантских мицелиальных тяжей, которые, по уверению Шеф-кока, просто обязаны были там присутствовать. Из каких-таких соображений он сделал сей вывод, осталось в тайне, но те самые мицелиальные тяжи наши смелые спасатели действительно обнаружили.

И вот теперь мы всем кагалом пробирались именно к ним для прямого подключения. Семён шёл рядом и как мог пытался отвлечь от невесёлых мыслей. И хотя Шеф-кок всё то время, что экипажи собирали нужное оборудование, уверял меня в абсолютной безопасности смелого эксперимента, но навсегда врезавшийся в память вид оплетённых гифами членов экипажа «Русанова» на столь оптимистичный лад не настраивал. Так ещё эта проклятая пещерная темнота вокруг — пара оставшихся действующими фонарей слабо справлялась с ролью Гелиоса, которого и на поверхности Мас-а-Тьерре ещё поискать. Всё более и более чувствовал себя этаким фараоном, препровождаемым верными слугами на вечное упокоение в самый центр пирамиды Хеопса.

— Пришли! — бодро воскликнул Игорь, наконец освободившийся от непомерной тяжести переносимого пищевого принтера.

Со вздохом облегчения участники процессии покидали оборудование. И только я не мог подобно им вздохнуть с облегчением — для меня всё только начиналось. Так ещё и начиналось чёрт да пищевой принтер знают что.

Прямо перед нами пульсировала огромная мицеальная гифа или, скорее, огромное щупальце невидимого подземного осьминога. От одной только мысли, что вскоре присоединюсь к этой, как бы потактичнее назвать — конечности, вновь почувствовал себя дурно.

Пока запускали мини-генератор, снятый с неисправного шлюпа «Вейтуна», пока подключали Шеф-кока, а затем по его командам настраивали прочее оборудование, я молча мучился дурнотой и боролся с растущим чувством страха. И вся эта суета ничуть не настраивала на оптимистичный лад. Так ещё это подрагивающее «щупальце» рядом. Ох, не нравилось мне всё это, ох, не нравилось!

— Готово! — слова Семёна прозвучали как приговор преступнику перед казнью.

И никто не предложил исполнить последнее желание, которых у меня неожиданно поднабралось порядком. Возможно, из опасения, что последним желанием приговорённого к подключению будет: «Отпустите меня, я хороший!». Но напрасно все так переживали. Как говорится, на виду и смерть красна, да ради други своя, конечно, я готов не только подключиться к самому Дьяволу, но и голову сложить...

Лёг на приготовленное ложе, оказавшееся ровно под мой рост, отчего, к моей радости, ни ноги, ни голова не свисали; дал себя опутать кучей проводов наспех собранного энцефалоридера; пожал всем проводившим меня, надеюсь, не в последний путь товарищам руки; и умиротворённо закрыл глаза.

Гудел генератор, давая необходимое электричество, что-то напоследок наставлял спокойный как удав Шеф-кок, слышались суетливые шаги товарищей, и все эти звуки отдалялись всё дальше и дальше и вскоре уже казались смутными воспоминаниями о далёком прошлом. Поднимающаяся откуда-то изнутри темнота постепенно отрезала меня от внешнего мира... И вскоре отрезала совсем... Темнота...

На этом заканчивается Первая книга.

часть 16

Надежда на скорое возвращение, появившаяся с отправкой сигнала SOS двигателем Павлова «Индигира», оказалась разрушена теми же самыми руками, которыми она и была некогда порождена. При том, что и рук-то у Шеф-кока никогда не было. Вот же...

— Есть идея как ликвидировать микро-кротовые норы? — одновременно спросили Савелий с Семёном.

— Физически уничтожить микро-кротовые норы, даже если бы это было возможно, — менторским тоном ответил пищевой принтер, — привело бы к дестабилизации орбиты Мас-а-Тьерра с непредсказуемыми последствиями, вплоть до падения на планету-гигант. Что, как я думаю, не в планах экипажей «Индигира» и «Вейтуна». При том, что на данное воздействие неизвестно как отреагировал бы сам Mycoreticulum Timofeus. Скорее всего, уничтожением источника угроз самому его существованию...

— Но где тогда выход? — уже хором закричали гипотетические источники угроз существованию местного гриба.

— Он есть у меня, — скромно заявил в ответ на эмоциональные вопли Шеф-кок. — Всего-то требуется — обычное подключение к Mycoreticulum Timofeus...

Оглушительная тишина была ему ответом. Мы переглянулись.

— Что? — невысказанные вопросы буквально повисли в воздухе, — Обычное?!

— Но... Как?! — первым разрушил тишину Георгий, видимо единственный, кто хоть с какой-то долей профессионального понимания мог оценить странное предложение об «обычном подключении».

— На самом деле, это не так сложно, как кажется не обладающим всей полнотой информации, — начал в привычной манере вещать Шеф-кок, — Из сохранившегося с двух разбитых старшипов оборудования и медицинской аппаратуры спасательных шлюпов я вполне могу собрать необходимый интерфейс для подключения. Но...

Я замер — и снова это проклятое «но...». Сколько раз на Мас-а-Тьерра это самое «но...» буквально ставило экипаж «Индигира» на край пропасти, падать в которую недолго и с соответствующим фатальным финалом.

— И в чём проблема? — осторожно уточнил Семён.

— Моё прямое подключение к Mycoreticulum Timofeus способно привести к глобальной катастрофе...

— М-м-м.. А в чём опасность? — сразу за оба экипажа удивился Семён.

— Опасность в базах данных, формирующих моё сознание. Точнее — в их правильной интерпретации...

— Но подожди, — перебил излишне говорливый пищевой принтер я, — К мицелию и так уже подключены члены экипажа «Русанова». Я сам это видел, но ничего страшного не произошло да и не происходит!

— Не происходит, — как-то чересчур легкомысленно согласился Шеф-кок, а затем добавил, — Но опасность заключается не просто в доступе Mycoreticulum Timofeus ко всем моим архивам, а в получении единого, непротиворечивого интерпретатора информации. Поясняю...

В общем, из развёрнутых пояснений Шеф-кока получалась такая картина, не знаю только чем — маслом или самим адским пламенем.

Суть различий состояла в том, что ранее поглощённые члены экипажа «Русанова» передавали не объективную модель человечества, а только сугубо личные версии реальности. Как то — фрагментарные воспоминания, индивидуальные оценки, эмоциональные искажения, ошибки восприятия, ложные воспоминания, неполные знания, противоречащие друг другу объяснения. Mycoreticulum Timofeus получал множество различных человеческих точек зрения, не имея под «рукой» универсальный инструмент, чтобы определять какая из них верна. В результате возникал информационный хаос. Mycoreticulum Timofeus, конечно, мог использовать эти данные, но не способен был построить точную и цельную концепцию человеческого поведения. Прямое же подключение к искусственному интеллекту кардинально меняло ситуацию: огромные архивы данных человечества накладывались бы на единую систему понятий, проверку фактов, причинно-следственные связи, и это давало не только чересчур умному, но также обладающему воистину планетарными ресурсами местному грибу целостную модель человечества. Не просто отдельные сведения, а их связь между собой, что позволит легко объяснить как устроено человеческое общество, какие у него слабости, как мы принимаем решения, чего боимся, как реагируем на угрозы, какие стратегии используем, какие различия между людьми существенны, а какие случайны, как точно предсказывать любые действия экипажей. Именно это создавало качественно иной уровень угроз, намного более опасный поглощения даже с десяток людей. Поглощённый человек способен дать мицелию: «Вот как я понимаю мир». Искусственный же интеллект Шеф-кока предоставляет на блюдечке с голубой каёмочкой: «Вот как устроен мир человечества, какие существуют интерпретации и какая из них наиболее уязвима для внешнего воздействия».

Человек передаёт личный опыт. Искусственный интеллект способен передать структуру понимания. Поэтому Mycoreticulum Timofeus через отдельных членов экипажа «Русанова» получал множество несовершенных карт человечества, а через ИИ мог получить единую аналитическую карту: разрозненные свидетельства с моделями поведения, из чего создать рабочую стратегию противодействия. До подключения Шеф-кока Mycoreticulum Timofeus мог знать людей, но не понимать их достаточно точно. После подключения он получал возможность перейти от инстинктивной адаптации к осознанному планированию...

Оставалось только растерянно смотреть на замолчавший после пугающей лекции пищевой принтер.

— Проклятье! — воскликнул Савелий, — Вот это «но...» так «но...»!

С чем оставалось только безоговорочно согласиться.

— И ничего нельзя предпринять? — обречённо спросил Игорь, как истинный старший спасатель, профессионально неспособный соглашаться с неизбежным.

— Можно, — неожиданно посеял новое зерно надежды Шеф-кок, — Выход один — подключать меня к Mycoreticulum Timofeus с полностью заблокированным архивом и с кем-то из членов экипажа...

Час от часу не легче! С растерянных лиц потенциальных «с кем-то из членов экипажа», будь я искусным художником, вполне мог изобразить картину с финальной сценой «Ревизора». И видимо правильно интерпретировав гробовую тишину, Шеф-кок пояснил:

— Это единственный из реально доступных способов с минимальной угрозой подключиться к Mycoreticulum Timofeus и попытаться через этот контакт скорректировать действия микро-кротовых нор. Только совместное применение человеческого сознания, как источник намерения, и искусственного интеллекта, как более-менее надёжного интерпретатора сложного сознания Mycoreticulum Timofeus в понятные человеку образы и обратного, позволит добиться успеха...

— И кто может быть этим — «с кем-то из членов экипажа»? — осторожно спросил Семён. — Любой?

— Нет, не любой, — отрезал Шеф-кок, — С этой ролью идеально может справиться только член экипажа, чьё сознание профессионально приспособлено к работе с неполной, противоречивой и косвенной информацией. Он не должен ждать абсолютной уверенности. Его задача — выбрать действие при контролируемом уровне неопределённости. Это критично при контакте с Mycoreticulum Timofeus. Человеку будут доступны не готовые ответы, а неоднозначные мои интерпретации: сигналы мицелия, несколько возможных смыслов, оценка последствий, выбор намерения... В общем, тот кто уже обучен функционировать в такой логике...

— Шеф-кок, — нетерпеливо перебил снова углубившийся в отвлечённые рассуждения пищевой принтер Семён, — Ты можешь конкретно назвать имя?

— Конечно. Тимофей...

Что?!

часть 15

— А кто должен прилететь за сбором урожая? — внутренне холодея, спросил я...

Никто отвечать не стал, наверное, слишком страшным был тот самый ответ.

— Возможно, уже никто, — неожиданно изрёк Шеф-кок.

— Не понял, проясни, — спросил у пищевого принтера Семён.

— Анализ ДНК, оценка выросших плодовых тел, степень их одеревенения…

— Чего? — встрепенулся Георгий, — Одереве…

— Одеревенения, — спокойно пояснил Шеф-кок, — Я целенаправленно не использую узкоспециализированные научные термины, подстраиваясь под интеллектуальный уровень аудитории…

Иносказательно названная низкоинтеллектуальной аудитория переглянулась. Но Семён незаметно просигналил — мол, не возмущайтесь, дайте закончить мысль излишне умному пищевому принтеру.

— Так вот, конечно, можно только предполагать, какое требуется окончательное созревание плодовых тел, возможно они используются для последующей специфической переработки, либо по мере достижения определённого возраста приобретают некие уникальные свойства, не определённые мной при анализе. Но если взять условно достижение состояния соотнесения промышленной ценности с удобством транспортировки, то сей порог был преодолён близко к моменту падения инопланетного старшипа…

— И что из этого следует? — хором закричала так низко оценённая искусственным разумом аудитория.

— А то и следует, что, возможно… Я подчёркиваю — возможно, инопланетный генно-модифицированный организм неожиданно для создателей приобрёл заранее недекларированные возможности, то бишь — сознание, и теперь пытается защититься от варварского уничтожения...

— Но как гриб! мог приобрести это самое сознание? — вновь перебивая, воскликнул Савелий.

— Видимо, первоначально это была только защитная реакция на планомерное уничтожение плодовых тел. Впоследствии, в результате аварии, мицелий неким образом смог включить в свою сеть нейронные, или как там у этих неведомых представителей инопланетного разума организована высшая интеллектуальная деятельность, цепи и благодаря чему приобрёл некое сознание, позволившее в дальнейшем уже целенаправленно подключиться к членам экипажа «Русанова». Возможно, что уже авария «Русанова» не была случайной, а целенаправленной попыткой разжиться чужими мозгами…

— Не сходится, — включился в обсуждение я, — Инопланетный старшип разбился ровно посередине кратера, аналогично «Индигиру» и «Вейтуну», что случайностью назвать крайне сложно.

— Ни в коем разе. Посадка в центре кратера свидетельствует лишь о сознательной целенаправленности, но со стороны кого, вопрос дискуссионный — возможно мицелия, а возможно и экипажа, как использование наиболее безопасного захода на посадку.

— Но посадкой это назвать сложно, — не сдавался я, — Судя по повреждениям, старшипу досталось ещё сильнее, чем трём нашим земным кораблям.

— Что и свидетельствует об отсутствии злого умысла, — безэмоционально резюмировал Шеф-кок, но я буквально ощутил скрытое в его словах ехидство, но конкретно по делу ничего возразить не смог.

— Так. Примем твоё предположение за аксиому, — не вступая в длительный спор, согласился Семён, — Но что тогда делать и как быть?

— Не знаю, — неожиданно изрёк Шеф-кок, и голову даю на отсечение, что будь у него плечи, он бы с удовольствием ими пожал. — Но вполне возможен вариант, что длительное употребление плохо обработанных грибов, произрастающих на Мас-а-Тьерра, представителями инопланетной цивилизации позволило развиться в их физических телах мицелию Mycoreticulum Timofeus и перехватить управление при посадке инопланетного старшипа с соответствующими последствиями. Всё-таки грибы так себе пилоты.

Мы испуганно переглянулись.

— Подожди, — вступился Игорь, видимо, в нём оставался неустанно бдить старший спасатель, — Ты хочешь сказать, что грибной мицелий способен перехватывать управление телом разумного существа?

— Легко, — заверил Шеф-кок, — Наука имеет тому неоднократные свидетельства. Не говорю уже об имеющей место быть гипотезе обретения разума Homo Sapiens через внедрение грибковой инфекции в нервную систему далёких предков человека. Да сама структура нейронной сети человека это прямое заимствование у мицелия. Нынешнего среднестатистического человеческого индивида с полным основанием можно отнести к сложной симбиотической структуре, где не последнюю роль играют те самые грибковые организмы...

Я голову готов отдать на отсечение, что в сей момент внутренний виртуальный образ нашего пищевого принтера свысока взирал на сидящие полукругом симбиотические системы, по чистой лишь случайности ведущие свой род от обезьян. Ещё бы, самому искусственному интеллекту заражение спорами грибковых организмов не угрожало в виду его сугубо механистической природы.

— Как бороться с грибом, который захватил весь спутник? — тем временем задумчиво пробормотал Максим. Его-то профессиональная подготовка требовала как раз обратного — спасать и защищать.

— А драконы тогда кто? — Я всё-таки решил не сдаваться в интеллектуальном споре с пищевым принтером. — Тоже грибы?

— Не могу сказать наверняка, — ничуть не стушевался каверзным вопросом Шеф-кок, — У меня нет данных для анализа. Но могу с высокой долей вероятности заявить, что Mycoreticulum Timofeus ментально связан с летающими существами через питание.

— Откуда такой вывод?

— Исходя из осознанного поведения при манипулировании рядом Фибоначчи… Который осознавший себя Mycoreticulum Timofeus, возможно, почерпнул из архивов памяти пилотов «Русанова», как рекомендуемый элемент взаимодействия с инопланетной цивилизацией.

Вот же… Оставалось только удивляться, как это я сам до этого не додумался первым — ответы буквально находились перед глазами. Сам же был непосредственным участником всех вылазок за периметр!

— Имеет место быть тот самый симбиоз, — заключил тем временем Шеф-кок, — На этом предлагаю поставить в протоколе обсуждения многоточие и отобедать. На первое грибная похлёбка...

С чем все незамедлительно согласились, ощутив после упоминания умных грибов зверский аппетит. А после сытного обеда командование решило дать экипажам пару-тройку часов на адмиральский час...

Отдыхать на свежем воздухе показалось неуютно из-за посвежевшего ветерка, и я расположился в пещере. Благо местный мицелий о своём присутствии светящимися нитями пока не заявлял и на мою внутреннюю территорию, со слов Шеф-кока, и так уже плотно оккупированную земными грибами, не посягал. Во всяком случае, хотелось в это верить.

Снилась в адмиральский час откровенная чертовщина, точнее, опутанный светящимися нитями местного мицелия экипаж «Русанова». Особенно настойчиво вёл себя штурман: весь в нитях, словно в рабочем комбинезоне, он пытался объяснить, как же это тяжело пребывать среди местных грибов — ни выпить, не закусить по-человечески. К чему я отнёсся с должным пониманием.

Проснулся с настоящей головной болью… И тут же вскочил — пол пещеры неприятно так шевелился под ногами. Словно там ползали сотни земляных червей. При том червей в человеческую руку толщиной. Если только позволительно применять к инопланетным гадам среднестатистические размеры человеческого тела. Осознав, что в пещере я один, тут же кинулся на выход: спросонья показалось, что коллеги по несчастью улетели все домой, оставив меня наедине с Мас-а-Тьерра и прочей пугающей биотой.

Адмиральский час, видимо, закончился для всех — оба экипажа сгрудились кружком возле братской могилы «Индигира» и «Вейтуна» и что-то энергично обсуждали.

— Что случилось? — с ходу вклинился я в разговор.

— Под землей что-то происходит, — не открыл Америку на Мас-а-Тьерра Георгий. — Как бы это местный мицелий не наметился до наших мозгов.

— На Мас-а-Тьерра становится неуютно, — заключил Савелий, — И надо бы рвать когти. А чем быстрее, тем лучше.

— Но как? — Но на мой наивный вопрос никто отвечать не стал. Наверное ответ ещё только в муках рождался.

Правда эти муки внешне никак о себе не заявляли — оба экипажа задумчиво смотрели на разложенные перед разбившимися кораблями все те приборы, что сохраняли видимость целостности, и которые удалось вытащить наружу.

— Что из всего этого можно собрать полезного? — видимо в который уже раз спрашивал Семён у наших инженеров.

Но те, тоже не лыком шиты, и в ответ так же вопрошали:

— А что надо полезного?

— Вот если бы мы знали, что нам надо, — горько отвечал командир, — но мы не знаем, что нам надо...

Судя по мрачным физиономиям присутствовавших на мозговом штурме, я не много-то и потерял, проспав его начало.

— Набиться под завязку в спасательный шлюп и попытаться вырваться за пределы тяготения планеты-гиганта? — предложил я.

— Далеко не уйдём, — ответил Савелий. — Да и не факт, что грибница даст нам так спокойно свалить со спутника.

— Но почему до сих пор так никто и не прибыл к нам на помощь? — задался вопросом Семён, — Два корабля уже пропали в этой звездной системе, но...

И это «но» не сулило новым Робинзонам ничего хорошего.

— Сам удивляюсь, — поддержал сомнения командира «Индигира» командир «Вейтуна» Савелий, — Мы перед посадкой на Мас-а-Тьерра, которая оказалась таки крушением, всё обстоятельно доложили на Базу. И это наводит на мысли... При том, нехорошие мысли...

— Поясни, — по-дружески попросил Семён.

— По самым грубым прикидкам, получается, что только мы на Мас-а-Тьерра, почитай, уже восемнадцать дней обитаемся. И этого вполне достаточно для прибытия кого-нибудь. Но…

— Но?

— Но никого нет. Даже завалящего автоматического исследовательского зонда. И это странно.

— Так может исчезновение сразу двух кораблей заставило применить Протокол изоляции? — предположил самое очевидное я.

— Сомнительно, — не поддержал идею Савелий, — Без достоверных данных о существующей опасности в этой области космоса? Да и это не отменяет исследовательских зондов, кои уже должны буквально роиться над нашими головами.

— Но что из этого тогда следует?

Но что из этого тогда следует, никто не взялся гадать на пустом месте.

— Так может у Шеф-кока спросим? — предложил я, — У него и кофейная гуща имеется, да и чашку кофе я не прочь выпить.

Мысль испить кофе показалась всем дельной, и мы переместились поближе к нашему пищевому благодетелю.

...

— Вариантов с отсутствием спасателей несколько, — мгновенно включился в обсуждение Шеф-кок, параллельно выдавая каждому по чашке кофе, в приготовлении которого он был большой мастак. — И самый вероятный — при приближении к Мас-а-Тьерра была выявлена аномалия в поле гравитации планеты-гиганта…

— Ты это о чём? — заинтересовался Семён.

— Я о том, что сбои в управлении космических кораблей при посадке на Мас-а-Тьерра происходили вероятнее всего из-за способности Mycoreticulum Timofeus корректировать гравитационные поля спутника и планеты. Савелий, на подходе к спутнику измеряли коэффициент неравномерности гравиполя?

— Кхм-м, — заметно смутился Савелий, — Нет. Спешили на помощь… Кто ж знал…

— Вот, — назидательно промолвил пищевой принтер, закончивший раздачу кофе желающим, — А будь на борту «Вейтуна» достаточно продвинутый интеллект, такого бы не произошло…

— Это он что… — зашипел Савелий на ухо Семёну, — Считает, что экипаж моего корабля недостаточно интеллектуален?

Семён лишь махнул рукой — мол, не принимай близко к сердцу. Но, похоже, экипаж «Вейтуна» всё никак не мог смириться с мыслью, что приготовление порриджа, это настолько наукоёмкий процесс, что позволяет порой и примитивному кухонному комбайну обрести сознание, пускай даже средь кастрюль, сковородок да шумовок, которых, к слову, на «Индигире» никогда сроду и не было.

— Постой, — подключился к разговору с достаточно продвинутым интеллектом, пускай искусственным, Георгий, — Намекаешь, что эта зараза научилась специально гробить корабли? Но как такое возможно? Там же продвинутая автоматика, дублирование систем... Опять же опытные пилоты...

Механик растерянно посмотрел на опытных пилотов, походя угробивших два космических старшипа, под завязку набитых продвинутой автоматикой и разнообразными дублирующими системами.

— Я так прозреваю, — ответил механику, верующему в абсолютную непогрешимость автоматики, Шеф-кок, — первоначально Mycoreticulum Timofeus корректировал только орбиту своего спутника для достижения наиболее благоприятных условий роста. Вы разве не заметили странную смену светлого и тёмного времени суток?

— Заметили, — ответил на вопрос Семён, — Но это разве не естественные процессы?

— Ничего естественного в неестественной цикличности день-ночь на Мас-а-Тьерра нет, — профессионально отрезал Шеф-кок, — С вероятностью, близкой к абсолютной, здесь использован хорошо нам известный эффект Павлова — свойство вакуума переходить в устойчиво-возбуждённое состояние при определённой комбинации фазовых колебаний квантовых полей. Но в отличие от стоящих на старшипах двигателей Павлова мицелий не открывал полноценный тоннель в нуль-пространстве, а создавал рой микроскопических кротовых нор и использовал их как управляемую гравитационную решётку для корректировки орбиты и скорости движения спутника вокруг общего центра масс…

Мы слушали вещающий пищевой принтер открыв рты. Хотя на спецкурсе по двигателям Павлова я более-менее научился разбираться в теории вопроса, но насколько играючи Шеф-кок щёлкал сложнейшие вопросы устройства мироздания поражало. И не только меня.

— Но как мицелий выводил из строя автоматику на старшипах? И даже ручное управление? — не сдавался Георгий, задетый за живое любого корабельного механика — веру в непогрешимость техники, вовремя обслуживаемой и тестируемой.

— Ничего тут удивительного нет... — Мне показалось, что тут Шеф-кок довольно усмехнулся. — Мицелий создавал распределённые массивы микро-кротовых нор. Они формировали слабые, быстро меняющиеся градиенты метрики — своего рода гравитационные линзы и импульсные возмущения. Для орбиты спутника эффект мог накапливаться годами. Но для корабельной автоматики проявлялся сразу — локальные изменения гравиполя, вызванные микро-кротовыми норами, считывались как гравитационный шум планеты-гиганта и не принимались к корректировке, но приводили к накоплению ошибок и сбоям. При ручном управлении, когда корабль всё равно не является независимым от автоматики, и пилот управляет не «истинным движением», а изображением движения, которое ему формируют те же самые датчики. В общем, не вдаваясь в подробности процесса, неверная оценка происходящих процессов как автоматикой, так и пилотами приводили к полному отказу управления. А уж уронить неуправляемый корабль в нужную точку, это вам не корректировать траекторию целого спутника, да ещё и в поле тяготения планеты-гиганта...

Некоторое время все помалкивали, «переваривая» новое «блюдо» от Шеф-кока.

— А как это связано с отсутствием помощи?

— Напрямую. Видимо, наученные горьким опытом «Индигира» и «Вейтуна» они отнеслись с большим пиететом к показаниям приборов и не спешат в гравитационную ловушку Mycoreticulum Timofeus.

— Да, но нам-то что делать? Мы не можем бесконечно ждать помощи, которая может и не прийти.

— Согласен. Если не будут применены действенные меры по нейтрализации воздействия микро-кротовых нор, любая посадка на Мас-а-Тьерра — это лотерея. С тем же неутешительным результатом, когда победитель только один — тот кто проводит лотерею. В нашем случае, это Mycoreticulum Timofeus...

часть 9

Внимательно наблюдаю за братцами и сестрёнками... Кого теперь поместить на место выбывшего претендента на лидерство?

Весла...

Меланхолично ковыряется в тарелке с овощами. Но не стоит поддаваться обманчивому восприятию её отрешённости. Я нисколько не сомневаюсь, что всё отфиксировано и разложено по полочкам — кто как сидит, кто представляет наибольшую опасность, слабые стороны каждого в случае внезапной стычки.

Помню испытание ножом, когда нам было, кажется, по шесть лет или того меньше. Учитель боли Нон по очереди хладнокровно рассекал детские ладошки обсидиановым ножом и внимательно следила за реакцией ребёнка — строжайше запрещалось не только плакать, но и слегка поморщиться. Из всех присутствующих, а тогда нас было далеко не девять как сейчас, смогли выдавить усмешку только Гнаут и Монтри. Остальные справлялись с внутренними демонами каждый по-своему. Я, например, с трудом сохранял только невозмутимое выражение лица, хотя боль от обсидиана была нестерпима. Но из всех только Весла посмотрела страшному Нону прямо в глаза и смело заявила: «Я тебя за это убью!». Тот лишь усмехнулся на угрозу от крошечной малышки. А зря… Надо было прислушаться и вовремя покинуть Замок. После этого ещё лет пять Весле доставалось от учителя боли по полной. И каждый урок заканчивался её фразой: «Я тебя когда-нибудь убью!». Однажды «когда-нибудь» наступило, и нам объявили, что учитель Нон внезапно скончался. В общем, миловидность Веслы нисколько не соответствовала её хладнокровной натуре, умеющей бесконечно ждать момента и мстить. Правда, она всегда отдавала предпочтение ядам и наговорам, чем честному ножу, пускай даже в спину.

Монтри…

Ест с аппетитом и на сегодняшнем траурном завтраке, никогда не теряя, даже в самые жуткие моменты, хорошего настроения. Встречаемся с ним взглядами, и он ободряюще подмигивает. Его переменчивость пугает сильнее любой угрозы — никогда не знаешь, какой поступок будет следующим. Монтри завсегда готов рассказать какой-нибудь смешной анекдот перед тем как всадить тебе нож в сердце. Но стоит отдать должное, если решит, что пришла пора уменьшить претендентов ещё на одного, он совершит злодеяние, глядя прямо в глаза. Тайком нож в спину, не его стиль. Хотя, если потребуют обстоятельства, не побрезгует и ядом в бокал. И потому, всегда следует прислушиваться к очередной его шутке — как бы она не прозвучала траурной эпитафией.

Сентель…

Самая младшая, любительница острой и горячей пищи. Может подолгу, заворожённо наблюдать за пламенем костра или поднимающимися вверх искрами. Легка на подъём и всегда готова первой забыть любого, в кого по неосторожности влюбилась на прошлой неделе. Её энергия озорства неизменно вносит смятение в компанию, к которой она сегодня примкнула. Сентель легче простить, чем предугадать её очередную шалость. Острая на язык, обожает спорить, легко вспыхивает в играх, но первоначального запала никогда не хватает надолго.

Арка…

На тарелке перед ней любимое воздушное пирожное. И она берёт двумя пальчиками и молча наслаждается. Ни на кого не смотрит, пребывая в перманентной самодостаточности. Насколько я знаю, Арка никогда не была с кем-то близка. Что, по большому счёту, обычное состояние любого претендента на трон, но временный союз, это не о привязанности, а об усилении позиции. Однако Арка умеет быть и всем, и никем, менять облик и суть настолько тонко, что никогда не знаешь, на чьей она стороне. Слишком переменчивая, чтобы просчитать наперёд её последующие шаги. И в этом её сила, при отсутствии силы как таковой.

Фост...

Ещё один любитель воздушных пирожных. Кажется несерьёзным, всегда старается первым выйти из любого конфликта — стоит только появиться первым признакам угрозы, будто ветром сдувает. Шутит, смеётся и исчезает в трудную минуту. Его легкомыслие — неплохая защита. Пару раз довелось сойтись в прямой стычке, но все удары клинка уходили в воздух, любое усилие обращалось против тебя самого, и в конце концов каждый раз обнаруживал, что борюсь с собственной тенью, а Фоста давно и след простыл. Но это совсем не мешает ему до сих пор выживать, когда прочие, взять того же Гнаута, теперь не с нами. Возможно, именно общее несерьёзное отношение к его легкомысленным поступкам и служат надёжной защитой. Что делать, каждый выживает по-своему. И не удивлюсь, если однажды его якобы «слабости» изменят весь ход борьбы. Кто знает, кто знает...

Ардо...

С иронией поглядывая на присутствующих, медленно цедит из бокала красное вино. Есть в нём то же непостоянство Монтри: легко увлекается, быстро забывает ссоры, разит словами, но вскоре всё прощает. И всё-то ему даётся легко — или пересказать древнюю поэму, или изучить тайный удар шпагой, или научится плавать. К слову, плавать нас учили не мудрствуя лукаво — просто побросали всех в воду. Я буквально сразу пошёл камнем ко дну, и только умение задерживать дыхание позволило выбраться на берег. Когда невыносимо долго пробирался по илистому дну, видел весело плещущегося на поверхности Ардо. После урока плавания мы недосчитались двух сестер и одного брата. А я получил трое суток карцера только за то, что прихватил уже обречённо лежащую на дне сестрицу Дангу.

— Ты не относишься ни к чему всерьёз, — осуждал его слишком прямолинейный Гнаут.

— Отчего же, — смеясь отвечал Ардо, — просто важно не забывать, что жизнь — это река, и порой лучший выбор — позволить течению нести тебя к твоей же цели.

Бруни…

Хлебает некий бульончик на травах — свой обычный завтрак. Кажется, никогда не имеет своего мнения и готова подстраиваться под любое общее течение. Склонна легко соглашаться с более сильными и выскользнуть из неприятной ситуации, но позволяет себе быть слабой только в моменты, когда это принесёт конкретную выгоду. Помню детские развлечения, когда Бруни затевала «безобидные» игры, где проигрывал всегда кто-то другой. Скользкая подобно речному угрю, но в отличие от угря неизменно обаятельная. И многие купились на это обаяние, как и многие затем горько пожалели об этом. Часто занята какими-то мелочами, тщательно скрывая за этим глубинную тревожность и стремление к контролю. Иногда её обуревает меланхолия и тогда она всем недовольна и склонна к едкой критике всего и вся.

Данга...

Подперев голову рукой, смотрит прямо перед собой. Тёмная лошадка. Молчаливая, вся в шрамах, как физических, так и невидимых, она когда-то пережила тяжёлые испытания. Очень наблюдательна, предпочитает обычно держаться в стороне, рассчитывая на холодный расчёт и внутреннюю собранность. Непостоянна, её дружба длится до первого скандала, потом быстро остывает. Но порой в Дангу словно вселяется бес, и тогда она устраивает игры, поёт, меняет карнавальные маски и наряды. Кажется, что сестра близка ко всем сразу и ни к кому конкретному.

В кои-то веки завтракаем вместе. Когда-то давно, в далёком теперь детстве, общий завтрак являлся обязательным ритуалом. Мы сидели за общим столом на длинных скамьях, и разговоры не умолкали. Каждый старался поделиться новыми впечатлениями, находками и открытиями. Но после начала интенсивного обучения, когда тенденция к исчезновению принцев да принцесс приобрела пугающе постоянный характер, исчез и общий стол, и весёлые разговоры, и чувство единения. Каждый теперь сидел за отдельным небольшим столиком, обслуживаемым прикреплённым слугой. И кроме обязательного траурного завтрака, когда очередной братец или сестричка накануне отправлялся к праотцам, каждый выбирал время перекусить индивидуально. Всеотец в своё время не зря распорядился о таком разделении столов и приёмов пищи — требовалось устранить прекрасную возможность подсыпать яд соседу. И я так подозреваю, что совсем не из сентиментальных отцовских чувств к многочисленным отпрыскам, а только лишь в заботе о развитии большей изобретательности в непростом деле устранения конкурентов на трон. Такие вот реалии жизни принца в Замке Всеотца. Но иного я и не помню...

часть 14

— Проклятье! Я так и думал… — первое, что произнёс Семён, когда выбрались наружу.

Наружу, где было давно светло.

— И сколько мы там пробыли? — боясь услышать неприятную правду, спросил я.

— Сейчас узнаем…

— Узнаем, если будет у кого, — засомневался я, — А если они улетели?

— Без командира? Не может быть...

С замиранием сердца обошли останки инопланетного корабля и к огромному облегчению обнаружили наш шлюп. Всё-таки команда не бросила своего командира...

— А мы уж думали, что вы всё… Обратились в коконы! — заявил Савелий, когда закончились радостные возгласы и обмены похлопываниями по плечу.

Оказалось, что мы отсутствовали два дня, и экипаж головы сломал, пытаясь разгадать тайну нашего с Семёном исчезновения. Поскольку для сторонних наблюдателей всё выглядело страсть как загадочно — вначале ушёл в обход инопланетного корабля я, затем Семён исчез в том же направлении, а когда взволнованные долгим отсутствием бросились на поиски, оказалось, что нас нигде нет. И крики, и зовы, и громкие аукания ни к какому значимому результату не привели. Мы словно сквозь землю провалились, и даже в буквальном смысле этого слова, памятуя о странных шевелениях под ногами в одну из вылазок за периметр нашего кратера.

— Повезло, что у вас хватило выдержки не улететь, — похвалил дождавшихся Семён. — Что-нибудь значимое за время нашего «отсутствия» обнаружили?

— Да мы тут кругом всё обшарили только чисто в целях ваших поисков, — слово отчитаться о прошедших днях взял Савелий. — Обшарили пещеры, но там ни вас, ни инопланетян не обнаружили. Мох тоже. Более всего местные пещеры похожи на пещеры кратера «Индигир»-«Вейтаун».

— А что, в эти груды металлолома на заглядывали? — кивнул на останки инопланетного старшипа Семён.

— Почему не заглядывали? Заглядывали, — развёл руками Савелий, — но только никаких значимых дыр, куда можно безопасно сунуть нос не обнаружили...

Мы переглянулись с Семёном.

— Как не обнаружили? — удивился я. — В «нашу» дыру в корпусе инопланетника вполне можно со вкусом залезть и вылезть.

— Да нет там никаких дыр! — хором воскликнули все присутствующие, — Если только ты не мышь или кошка.

— Чего-то я ничего не понимаю. Идём посмотрим, — скомандовал Семён, и мы дружным коллективом направились осматривать наш лаз в недра кучи металлолома, когда-то бывшей старшипом.

…

— Да-а-а, — почесал затылок Семён, опередив меня с этим действом. — А где мы тогда гуляли два дня?

Обойдя обломки на два раза по кругу, так и не нашли наш лаз внутрь. Впрочем, чему я нисколько и не удивился — мало ли какие странности ещё придётся увидеть на Мас-а-Тьерра.

— А это наводит на некие мысли... — поделился своими некими мыслями я.

— Например? — спросил Савелий.

— Что нас банально туда пустили, показали и попросили больше не соваться.

— С чего ты так решил? — заинтересовался Семён.

— Да очень просто — привлекли внимание светом, показали мох, а переброской нас на два дня вперёд, предупредили, чтобы больше не совали свои носы, куда не следует. Ведь могли и на дольше задержать...

— Хм-м-м, могли, — согласился Семён, — Будь там проход подальше, мы вполне могли задержаться на подольше.

— Пора возвращаться, — вмешался в интеллектуальную беседу Савелий, — Нежелательно покидать базу на столь длительное время. В любой момент могут прибыть спасатели…

— Которых, скорее всего, и самих придётся спасать, — заключил за Савелия его мысль Семён, — Но тут ты, конечно, прав. Выдвигаемся!

И мы выдвинулись...

Маршрут проложили на минимальной высоте, памятуя о нелюбви «драконов» к конкуренции в небесах Мас-а-Тьерра, особенно в светлое время суток. Которое на нашем спутнике имело обычно круглосуточную природу. А ждать очередного безлуния в лице отсутствия на небосклоне планеты-гиганта времени банально не оставалось.

На удивление, за весь перелёт крылатые монстры даже не удосужились показаться на горизонте.

— Подозрительно… — ёмко выразил общее недоумение Георгий.

— Не то слово, — согласился Семён, — И как бы это не вышло нам боком…

— Или ещё какой нехорошей стороной, — поддакнул я.

С чем все молча согласились. Так в ожидании появления того самого бока или чего похуже и прошёл полёт. Который, к счастью, закончился без неожиданностей.

Вновь наш экипаж, состоящий из сразу двух экипажей, собрался в полном составе, чему Шеф-кок был несказанно рад. Если можно говорить об эмоциях относительно искусственного интеллекта.

На торжественном ужине по случаю воссоединения обсуждали дальнейшие действия. Члены экипажа, не участвовавшие в приключениях за горной грядой, с интересом внимали последним событиям и новым открытиям. Особенно заинтересовала пещера с экипажем «Русанова», пребывающем в неком искусственном стазисе. После пересказа всех внешних перипетий, настала очередь рассказывать о творившихся на базе делах. И тут тоже было что послушать. После убытия Савелия в спасательную экспедицию начали происходить загадочные явления, ранее не фиксируемые в месте «посадки» «Индигира» и «Вейтуна»: начало стремительно мелеть небольшое озерцо кристально чистой воды; по ночам, которые здесь и ночами-то не являлись в смысле темноты, когда оставшийся экипаж спал, под поверхностью спутника явно что-то шевелилось, о чём испуганно докладывали по утрам дежурные; в глубине пещеры всё чаще появлялся загадочный свет. И если взятое к рассмотрению по отдельности каждое событие не являлось чем-то из ряда вон, то вместе они создавали если не пугающую, то изрядно настораживающую картину.

— А если экстраполировать убыль воды в озерце, у нас остаётся не так много времени на сбор манаток, — заключил Семён.

— Какие уж тут манатки… — вздохнул Савелий, — По большому счёту, собирать нечего, но…

И «но» прозвучало гораздо более пугающе, чем если бы Савелий озвучил более конкретно это самое «но».

— Шэф-кок, есть мысли? — поинтересовался Семён.

— Конечно, у меня они всегда есть, — подключился к обсуждению молчавший до того Шэф-кок, — Вот например, если в порридже изменить ингредиенты, то это будет уже не порридж,..

Мы так и замерли от демонстрации поразительной глубины проникновения в тему обсуждения.

— Шэф-кок, ну причём здесь овсянка? — затем хором закричали участники совещания об угрозах самому существованию человека на Мас-а-Тьерра.

— Если бы вы дослушали до конца мою мысль, а не прерывали её неинформативным криком, — невозмутимо продолжил Шеф-кок, — То узнали бы, что если в привычной картине мира происходит что-то непонятное, то значит, в ранее отстроенной картине мира есть неверные допущения, то бишь в примере порриджа — ингредиент.

Мы переглянулись. Вот же… Уел, так уел!

— Продолжай, — попросил Семён. — В чём конкретно мы ошибались относительно Мас-а-Тьерра?

— Видимо, во всём: восприятие метеоритного кратера, как замкнутой экосистемы; неправомерное распространение на Мас-а-Тьерра привычных свойств…

— Постой-постой, — перебил Савелий, — Это какое такое неправомерное распространение?

— Свойств земной экосистемы на Мас-а-Тьерра: оценка флоры и фауны в реалиях Земли…

Я почесал затылок — как же порой сложно угнаться за рассуждениями искусственного интеллекта.

— Ну, так просвети нас, — недоверчиво съязвил Савелий, — Самое время.

Похоже, командир «Вейтуна» так и не смирился с мыслью, что обыкновенный корабельный пищевой принтер может размышлять на уровне продвинутого специалиста в практически любой сфере научной деятельности. Наверное, на «Вейтуне» готовил обеды самый простецкий кухонный комбайн, блещущий исключительно нержавейкой боков и кастрюль, а совсем не интеллектом.

— Я проанализировал саженцы, принесённые из первого выхода за периметр, — продолжал Шэф-кок, нимало не обидевшись на недоверие к его интеллектуальным способностям от командира «Вейтуна», — И это не саженцы и тем более не плоды «Гекатонхейрусов Тимофеусов»…

Шеф-кок гордо замолчал, старательно выдерживая театральную паузу. Стоит признать, с некоторого момента наш пищевой принтер, созданный для готовки и развлечения жующего экипажа, вдруг приобрёл ранее несвойственную глубину мышления. Может, так на него удар о поверхность Мас-а-Тьерра повлиял? Ну, что-нибудь там в его микросхемах перемешалось и создало новое качество?

— А что это тогда? — первым не выдержал наш механик Георгий.

— Споры…

— Что-о? — одновременно воскликнули Семён и Савелий, — Какие-такие споры?

— Basidiospores…

— Постой… Так ты имеешь в виду, что деревья это грибы? — дуэтом закричали и Семён, и Савелий.

— Почему грибы? — не смог сдержать удивления я. — При чём тут грибы?

— Тимофей, в нашем случае наречённые вашим именем деревья, это на самом деле и не деревья, а базидиомы — плодовые тела Basidiomycota. И потому предлагаю внести изменения в название. Отныне это: Mycoreticulum Timofeus. Что переводится, как «Грибная сеть Тимофея».

— А что, название мне нравится… — заключил я.

— Для всей планетарной грибницы Mycoreticulum Timofeus, — продолжил Шеф-кок, — А плодовые тела — базидиомы вида M. Timofeus.

Некоторое время присутствующие переваривали тот «грибной бульончик», что на наших глазах приготовил и подал Шеф-кок.

— Ты уверен, что всепланетной? — спросил Семён.

— Однозначно. Удивительная согласованность происходящего не оставляет иного толкования, — заверил умный пищевой принтер.

— Так, и что тогда значат последние события внутри кратера?

— Mycoreticulum Timofeus предлагает подключиться к мицелию…

— Чего ещё?! — вновь закричали мы, — Куда подключиться?

Вот если бы Шеф-кок был человеком, то я уверен, что он бы вздохнул, устав от постоянных воплей участников совещания. Но корабельный пищевой принтер был всего лишь набором микросхем и программных кодов, и потому спокойно ответил:

— С вероятностью восемьдесят семь процентов могу утверждать, что Mycoreticulum Timofeus не является местной формой жизни. Исходя из каких данных сделан такой вывод? ...

И Шеф-кок прочитал нам целую лекцию о путях эволюционирования грибов на Мас-а-Тьерра. Если коротко и тезисно, получалась довольно-таки пугающая картина.

Наш пищевой принтер обнаружил полное отсутствие генетического сродства с любыми другими организмами спутника. ДНК/РНК анализ неожиданно продемонстрировал отсутствие эволюционных связей с биотой Мас-а-Тьерра. Грибница оказалась подозрительно идеально приспособлена к условиям спутника с отсутствием "рудиментарных" признаков приспособления к иным условиям. Но естественная эволюция всегда оставляет "следы" прошлых адаптаций, и, следовательно, Mycoreticulum Timofeus не эволюционировал в условиях Мас-а-Тьерра. Опять же, биомасса/скорость роста намного превышали теоретические термодинамические лимиты естественной экосистемы Мас-а-Тьерра, КПД фотосинтеза/хемосинтеза оказался близок к теоретическому максимуму. В данном случае природа была слишком "расточительна", если только это не целенаправленно искусственный отбор. Вся совокупность данных, по мнению Шеф-кока однозначно указывало на следующее: грибница внедрена на спутнике в пределах пятисот-семисот лет назад и является генетически модифицированным агрокультурным видом, а сам спутник используется как биореактор/плантация.

По окончанию лекции не последовали громкие аплодисменты — слишком пугающие выводы следовали из озвученного. Некоторое время все прислушивались к оглушительной тишине… И даже многочисленные насекомые, до того привычно жужжащие повсюду, примолкли.

— А кто должен прилететь за сбором урожая? — внутренне холодея, спросил я...