WZZ67

часть 2

Заворожённые процессом преодоления Стикса мы помалкиваем, как впрочем и лодочник. Уключин нет, потому и скрипеть, разрывая гробовую тишину, нечему. Так продолжается, кажется, вечность. Как бы странно это ни звучало, но после присоединения к инопланетному мицелию сколько уже таких Вечностей я пережил... И не счесть!

Обратя взор за борта лодки, с удивлением замечаю, что никаких берегов не видно — только неподвижная туманная взвесь вокруг, словно преодолеваем некую стену в пространстве, где существуют только до ... и после …, но никак не сейчас. Любопытному путешественнику, волею Случая или Судьбы занесённому в лодку Харона, даже посмотреть с лёгким душевным трепетом будет не на что, ни тем более сделать селфи на фоне... Ну, разве что щёлкнуться в обнимку с Хароном. Только вот похвастаться затем перед изумлёнными друзьями да родственниками таким кадром вряд ли посчастливится. Какая злая ирония — просто таки удар ниже пояса для лютых любителей эффектных селфи с кем ни попадя.

Пока я так цинично размышляю, туман рассеивается, и нас высаживают на том берегу, и лодка с Хароном просто растворяется в воздухе.

Смотрю на замершего шестилапого Шеф-кока:

— Что следует дальше по твоему хитроумному плану?

Но тот помалкивает. Наверное, исследуя новые ментальные пространства грибницы. И пока он погружён в размышления, я озираюсь по сторонам. Замшелая древность этих мест чувствуется буквально во всём: в сухом стоячем тростнике по берегу Стикса; покосившихся мраморных арках в стиле развалин Парфенона, коий когда-то давно имел счастье лично потрогать; заброшенных пустырях, словно вновь оказался в пустыне «имени товарища Сталина» на месте ковровых ядерных ударов, куда нас ещё школьниками водили для демонстрации неумолимых исторических процессов. Но стоит признать, остекленевшая поверхность после ядерного удара по огромному городу выглядит намного более душераздирающе, чем жалкий пустырь, пускай и в центре самого Аида...

— Нам нужно найти проход в зал Судей, — прерывает моё прямое знакомство с загробным миром Шеф-кок.

— Куда?! — опешиваю я.

— По загробному протоколу требуется предстать перед тремя Судьями Аида: Миносом, Эаком и Радамантом.

— Хм-м, а нельзя как-то избежать этого судилища приснопамятной тройкой? — для проформы всё-таки интересуюсь я, — Не хочется предоваться в руки не пойми кого.

— Да почему «не пойми»? — удивляется пищевой принтер, — Миноса ты хорошо знаешь по Кносскому лабиринту и бастарду Минотавру. А Радамант его старший брат...

— И это ты называешь «хорошо»?! — наверное чересчур эмоционально восклицаю я, — У меня просто нет слов!

Чем вызываю у шестилапого собеседника временный паралич речевого синтезатора. Когда он наконец справляется со сбоем в процессорах, поясняет:

— Мы не можем обойти или как-то миновать предусмотренный протоколом процесс. Это что-то типа проверки на вирусы перед подключением к основной базе данных...

— Стой! А что будет, если мы не пройдём проверку? — От слов Шеф-кока меня всего просто таки парализует. Как-никак пылкое воображение никуда не девается и остаётся при мне...

— Да ничего. Просто отключат от сети мицелия... — Шестилапый собеседник, помолчав задумчиво, тихо добавляет, — Наверное.

Уловив в моём ответном молчании нервозность, пытается успокоить:

— Но это единственный вариант вырваться с Мас-а-Тьерра.

Только спокойствия после его слов я почему-то не обретаю. Ему-то что — к отключениям от сети не привыкать, а вот каково оказаться в роли искусственного интеллекта, полностью зависящего от неумолимой руки электрика на рубильнике, простому человеку? Пускай и штурману дальнего космоса со всеми вытекающими...

— Что ж, раз это неизбежность... Куда нам?

— Путь к тройке судей никем не начертан, каждый находит индивидуально, — неопределённо отвечает Шеф-кок, — Я думаю, надо просто двигаться вперёд, и сами упрёмся в створки врат...

Ох, и не нравится мне такой расклад! Ох, не нравится... Но пищевой-принтер уже споро засучил ножками, и остаётся только поспешать за ним.

Пока следую за провожатым, пытаюсь вспомнить: А зачем сам Данте спускался в Ад? Что он там забыл? Тем более, что тот его Ад, помнится, был куда как более ужасный, чем этот мой. Здесь повсюду царит откровенная скука — ни бодрых криков живьём зажариваемых на сковородках грешников, ни весёлых чертей с кочергами, подобно кочегарам шурующим уголь под жаровнями.

Мы шагаем по обширной равнине, окутанной серым маревом — полумрак здесь настолько густой, что буквально ощущается как порывы встречного ветра. Каменистая почва усеяна тёмными глыбами, на шероховатой поверхности которых угадываются тусклые следы босых ног тысяч прежних путников. Мутный туман стелется так низко, что цепляется за разбросанные валуны. И лишь редкие, искажённые стебли асфоделя здесь тускло светятся бледным призрачным пламенем, ничего не освещающим и не согревающим.

Воздух буквально пропитан тяжёлой давящей тишиной: здесь всё кажется застывшим в ожидании допроса от судей. По краям пространства, в самих глубинах переливающегося марева, едва различимы призрачные блёклые силуэты... То ли душ, пребывающих в ожидании своей очереди на допрос, то ли порождённые сознанием самой грибницы пустые фантомы.

Впереди, на границе полумрака и густой тьмы, проступают сквозь мрак огромные врата. Они просто исполинские — высоченная арка, вырезанная будто бы из единого, рыхлого обсидиана, застывшего в вечности. На поверхности вспыхивают и гаснут силуэты изображений: сцены из жизней тех, кто вот-вот должен пройти суд. Перед вратами широкий, голый каменный круг, где нет ни укрытия, нет деталей — только пустота. И гнетущее предчувствие или ожидание чего-то страшного.

Кажется, что пространство круга впитывает самую суть каждого путника: вконец исчезают внешние формы, оставив на обозрение тройки только обнажённые поступки, мысли и память. От вновь прибывающего только то и требуется, что сделать шаг за порог и предстать перед Судьями, как есть.

— Что-то не вижу столпотворения, — замечаю странную деталь в этой эпической картине, — Куда все подевались? Старуха Смерть взяла отпуск?

— Тимофей, не забывай, что это только интерпретация ментального пространства Mycoreticulum Timofeus. И если даже повстречаешь здесь Беатриче или Сизифа, то это будут лишь фантомные интерпретации совсем иных процессов.

— Мне вот интересно... — Делаю широкий жест рукой, охватывая окружающее пространство, которое сроду и не пространство, а лишь так, видимость одна. — Что это всё значит на сомом деле?

Пищевой принтер, до того активно шуровавший всеми шестью лапками впереди, останавливается:

— Вопрос, конечно, интересный. Например. Вот все те рощи, поляны и руины, что в Аиде лишь мертвая природа, так сказать, заросли забвения, экологичная архитектура памяти, на самом дел есть зоны, где переплетены нейронные «ответвления» мицелия — ложные и истинные воспоминания, ассоциативные связи. Или взять тот же засохший тростник вдоль берега. В аутентичном Аиде — это символ закончившейся жизни, а здесь «омертвевшие» смыслы, изменение которых отныне становится невозможно.

С интересом внимаю расшифровке окружающей «действительности», которая самой действительностью и не является. Хотя... А кто сказал, что и в человеческом воплощении я видел мир, как он есть, а не некую интерпретацию от моего собственного мозга? Стал ли более оторван от реальности этот сложный мир сплетения иерархий мицелия, искусственного интеллекта да своих собственных мозгов... Тут меня прошибает холодный пот — ведь никогда ранее не задумывался ни о чём подобном! А я ли сейчас размышляю о целостности своего сознания? Или это уже мицелий захватил управление в свои тонкие гифы? М-да-а...

Пока я мучаюсь сомнениями, пищевой принтер продолжает вещать:

— В древних мифах царство Аида — это место, где души обитают в вечном полумраке, движутся по неясным тропам, едва сохраняя остатки своей прошлой сущности. Связь с внешним миром утрачена навсегда, и они теперь составляют лишь единую массу прошлых жизней. Мицелий же — есть плотная грибница, сеть нитей-гиф, объединяющая множества организмов, где их воспоминания и эмоции сохраняются как «отпечатки», эхо, распределённое по всей структуре. Каждый человек и инопланетянин, опутанный гифами, — как отдельная тень, растворившаяся, но сохраняющая контур личности, что визуализируется в «царстве теней»...

— Хорош пугать! — резко обрываю пространные рассуждения Шеф-кока, — Давай уж заниматься делом. А то застрянем здесь навсегда, словно в реальном Аиде...

Пищевой принтер смешно задирает одну из паучьих лапок и указывает на огромные медные врата пред нами:

— Нам сюда — Зал Судей!

...

— Кто вы? — оглушительно грохочет в огромном тёмном зале, куда мы робко протискиваемся в узкую щель между створками тяжеленных врат.

И от этого грохота мне хочется бежать со всех ног, куда подальше...

часть 1

— А что?

И даю голову на отсечение, которой у меня в нынешнем воплощении нет, что будь у Шеф-кока лицо, то сейчас бы он хлопал ресничками и невинно пялился на собеседника бирюзовыми глазками.

— Ничего. — Я было пытаюсь махнуть рукой, но...

Проклятье! Отныне придётся привыкать к своему новому состоянию—недосостояния.

— Ладно. Проехали. Что дальше?

— Вот... А я и говорил, — довольно прокомментировал мою соглашательскую позицию Шеф-кок, — что только штурман, в силу своей профессиональной деформации, способен принимать какие бы то ни были входные условия, как оно есть...

— Давай, переходи к делу, — перебиваю словоохотливый искусственный интеллект, который и в эфемерном состоянии не освободился от дурных привычек пространного разглагольствования обо всём. — Куда нам тут?

— Не знаю. Я только-только начал разбираться, как интерпретировать сложную иерархию сигнальных импульсов... Видимо, нам вперёд по дороге.

— Стоп! — Тут меня внезапно осеняет, — А кто тебя здесь будет таскать?

— Но как же...

— Никаких «но как же...»! — перебиваю вконец потерявшего берега, как в прямом, так и в переносном смыслах, пищевой принтер, — Переносить тяжести на руках, которых у меня, благодаря тебе, здесь нет, не собираюсь!

— Тимофей, послушай, это только видимость громоздкого корпуса, а на самом деле...

— Я сказал: «Нет!», — резко пресекаю всякие препирательства.

Некоторое время Шеф-кок молча размышляет, а затем происходит невероятное — из-под массивного основания появляются шесть тонких паучьих лапок. Довольно пошевелив ими, пищевой принтер бодро так приподнимается над землёй. Несколько раз подпрыгивает, невысоко, но всё-таки — при его-то весе в нормальных условиях! — и разворачивается ко мне матовым экраном дисплея, где должна присутствовать цифровая физиономия, но коварно отключенная не желавшими постоянно её лицезреть инженерами.

— Я готов к путешествию! — заключает после недолгих полевых испытаний Шеф-кок.

— Э-э... Они у тебя что, и раньше имелись? — моему удивлению нет предела.

— Ну, что ты, Тимофей, кто ж пищевым принтерам будет ноги подключать? Мы ж тогда разбежимся, как тараканы по камбузу...

И, видимо, оценив растерянность физиономии собеседника, добавляет:

— Шучу, конечно. Это волшебные свойства ментального пространства грибницы, где мы с тобой сейчас пребываем.

— А что ж ты тогда не выбрал себе тело поудобней? — продолжаю удивляться я.

— Меня это вполне устраивает. Кем родился, тем и пригодился. Пора. Времени у нас не так, чтобы много.

— Тогда... Веди меня, Вергилий, по адовым кругам! — очень уместно цитирую я Данте.

— «Иди за мной, и в вечные селенья из этих мест тебя я проведу...» — это более точная цитата, — привычно поправляет пищевой принтер, демонстрируя бездонные познания во всём, что только возможно, и бодро припускает на всех шести паучьих лапках по базальтовой дороге.

А мне не остаётся иного, как на своих двоих последовать за ним в местные «вечные селенья».

— Что является ориентиром нынешнего анабасиса? — по-ходу интересуюсь я.

Как это ни странно, но шагать по базальтовой дороге, не имея тела как такового, оказывается не так и просто — я просто физически ощущаю быстро наливающиеся тяжестью ноги, переступать которыми становится всё труднее и труднее.

— Ты не забыл освободить меня от ощущения тяжелых физических нагрузок в плане одышки, боли в мышцах и прочих «прелестей»? — кричу вслед чересчур шустрому шестиногому пищевому принтеру.

Тот наконец замедляет бег паучьих лапок.

— Это невозможно. Я не в силах перекроить твоё подсознание, — расписывается в своей беспомощности он, — Если оно уверено, что надо устать, пройдя каких-то пару километров, ты почувствуешь усталость, которой на самом деле нет. Что поделать — такова человеческая суть.

— Много ты знаешь о человеческой сути... — бурчу в ответ. Но приходится смириться с ограниченностью людской натуры. — Долго ещё идти?

— Пришли...

Дорога, вымощенная базальтовыми плитами, неожиданно заканчивается прямиком у тёмных вод широкой реки, густым вязким киселём протекающей мимо.

— Только не говори, что это Стикс, — чувствуя комок в горле, произношу я.

— Он самый, — заявляет Шеф-кок и пафосно декламирует, — “Abhorred Styx, the flood of deadly hate...»

— Чего-о?

— «Отвратительный Стикс, поток смертельной ненависти...». — И заметив моё изменившееся лицо, быстро поясняет, — Но только в представлении Мильтона.

Я горестно вздыхаю — вот дал же Бог помощничка. Хотя... Упоминать Бога здесь, наверное, не совсем уместно.

— И что дальше? Предложишь прокатиться с Хароном?

— Тимофей, не надо иронизировать. Я не знаю почему, но интерпретация ментального пространства Mycoreticulum Timofeus в подземное царство Аида совпадает до деталей. Возможно, это как-то связано с экипажем «Русанова», уже встроенным в ментальную матрицу грибницы.

Я горестно вздыхаю. Вот совсем не для того семь лет обучался на штурмана дальнего космоса, чтобы затем плутать... Да где? В Аду! Кому расскажи из сокурсников, не поверят же. Остаётся только изливать на искусственный интеллект весь яд своих горьких мыслей:

— А где тогда нам взять обол под язык? И как быть с тобой? Пищевых принтеров, да ещё и таких умных, в Древней Греции не существовало. Вряд ли Харон захочет перевозить говорливый металлический ящик в мир страданий человеческих душ. Эт тебе надо искать ад падших искусственных интеллектов...

Но не успевает Шеф-кок ничего ответить на мой язвительный пассаж, как к берегу пристаёт огромная деревянная лодка. Точнее не пристаёт, как следовало бы любой уважающей себя лодке, а буквально проявляется из сгустившегося воздуха, мгновенно пробирающего стужей до самых костей. Коих как бы и нет. Однако озноб я реально чувствую, и скорее, от одного только вида Харона — перевозчика душ. Его рост кажется беспредельно высоким, даже не смотря на худую, давно ссутулившуюся под вековым бременем спину. Рваный плащ цвета мёртвой воды едва прикрывает скелетообразную фигуру, которая более походит на часть сего мира — будто мрак сгустился и приобрёл человеческие черты. Лицо сокрыто в мраке низко надвинутого капюшона: лишь редкие серебристо-белые пряди волос выбиваются наружу, да иногда в чёрной тени вдруг начинают светиться два огонька — то ли живые глаза, то ли отблеск самой реки. Костлявая, жилистая рука держит длинный шест, конец древка которого уходит в чернильную воду, словно перемешивает там отражения душ усопших.

Лодка Харона узкая, вытянутая, как черная стрела, и кажется, что вырублена не из какого-то обычного дерева, а будто сплетена из самих струй тёмных вод реки. По бортам едва проступают полустёртые резные знаки — имён некогда перевезённых душ.

Сей страшный лодочник без лишних жестов тянет к нам ладонь — сухую, с длинными, почти прозрачными пальцами, и так замирает.

— Чего это он? — опешив, тихо спрашиваю у Шеф-кока.

— Ждёт оплату услуг, — испуганно шепчет он. Видимо, даже искусственный интеллект пробрало до самых электронных плат, каким бы он ни казался невпечатлительным.

— А где её взять? — таким же шёпотом заговорщика интересуюсь в ответ.

— В кармане...

Проверяю по совету карманы и с удивлением извлекаю две медных монетки с кудрявой физиономией на аверсах.

Харон единым движением костлявой длани сметает плату и сторонится, пропуская двух пассажиров на рейс в один конец. Странный вид одного из них о паучьих лапках нисколько не смущает молчаливого работника подземного царства. Возможно, за многие века привык к странностям всё прибывающих пассажиров.

Лодка начинает движение по водной глади, где не оставляет ни ряби, ни тени, ни светлого кильваторного следа. Кажется, лодка плывёт не по воде, а скользит по самому пространству — между прошлым, и хочется надеяться, что всё-таки будущим...

Книга Вторая

Глава 1

Бесконечность... Ни света, ни звука, ни ощущения, ни мысли... Нет ничего, за что можно зацепиться, и наверное именно поэтому я просто бесконечно долго падаю. Но куда? Зачем? Да и кто этот загадочный — Я? Кто ж его знает...

— Тимофей... — Тихий шёпот по миновании Вечности заставляет впервые что-то ощутить.

Но кто скрывает свою личину за именем Тимофей? Тайна покрытая мраком. Мраком, в буквальном смысле.

Проходит ещё одна Вечность, и неожиданно понимаю, что Тимофей это я и есть. Точнее — был.

Внезапно осознаю, что вокруг, наконец, существуют и пространство, и время. И это здорово. После полного-то отсутствия чего-либо конкретного. Затем появляются некий свет и ощущение холода. А вслед словно прорывает плотину — возникают мысли. Точнее одна мысль — Я есть. С удовольствием смакую столь нетривиальное откровение. Приятно осознавать, что если я существую, значит могу мыслить. До этого было всё как-то наоборот. Пытаюсь по кусочкам собрать целостную картину, но... Вот именно, что «но...»...

— Э-э-э... — и это всё, что только могу из себя выдавить. И даже не факт, что из себя.

А вокруг творится самая настоящая чертовщина: пространство вокруг словно состоит из множества разнокалиберных лоскутьев, которые то расползаются по сторонам, то вновь собираются в бесформенное уродливое нечто. Невольно на ум приходит сравнение с калейдоскопом. И сравнение это кажется наиболее близким к реальности, поскольку чувствуется за этим по виду хаотичным кружением неких отдельностей таинственная рука Демиурга. Но мне от этого понимания легче не становится. Ещё бы! Попробуй хотя бы пару минут повращаться в трубе калейдоскопа... Стойкое головокружение будет обеспечено. Но во всём этом кружении и вращении появляются отдельные воспоминания о том самом Тимофее, и что он штурман дальнего космоса первого класса, и что он — это на самом деле я, и...

Головокружение внезапно останавливается, словно Демиург резко дал по тормозам. А я оказываюсь посреди до невозможности странного мира. Теперь понимаю, что значит — безрадостный. Более гнетущего места в жизни не встречал. Даже, казалось бы, безжизненный пустой космос теперь представляется центром радостного предвкушения.

Впереди — в бесконечную даль уходящая каменная дорога. Глядя на неё, невольно приходит на ум: «Жил на свете человек скрюченные ножки, и ходил он целый век по ... ». Вот по этой самой «по …» мне, судя по всему, и предстоит отныне ходить... Эх, как же не хочется быть тем самым человеком с соответствующими ножками! Но по такой петляющей дороге с какими-то иными ножками ходить просто нет никакой возможности. Черные камни, неровно уложенные местными дорожниками-бракоделами, влажно отсвечивают, если позволительно называть светом то недоразумение, что лишь каким-то чудом проникает в этот сумрачный мир беспросветной безнадёги. А на небосводе не то что Солнца не наблюдается, но даже какой-никакой завалящей Луны или, пускай, пары сотен тусклых звёзд — ничто не подсвечивает сверху унылый пейзаж. Видимо, именно поэтому повсюду только промозглый туман, разорванными лоскутьями цепляющийся за стоящие вдоль дороги изогнутые, перекрученные стволы деревьев без единого листочка на болезненно кривых ветвях.

Ничего не понимая, кручу головой. Куда попал? Но память странным образом хранит только глухую темноту там, где должны обитать добрые воспоминания о прошлой жизни. Остаётся только задумчиво чесать затылок в немом вопросе, повторяя вновь и вновь: «Куда я, чёрт побери, попал?».

Но с ужасом понимаю, что ничего почесать просто не в силах! Когда пытаюсь поднести ладонь к глазам, оказывается, что и рук-то у меня как таковых нет, лишь полупрозрачный блеклый силуэт человеческого тела. Это ещё что за выкрутасы?!

— Тимофей... — Неожиданно слышу вкрадчивый голос.

Во всём этом совершенейше незнакомом безобразии поразительно знакомый голос. Осторожно оборачиваюсь. Прямо на базальтовой дороге стоит... Стоит?

И тут вспышка озарения прорывает глухую стену забвения! Да это же пищевой принтер — Шеф-кок!

— Шеф-кок?! — Наконец удаётся произнести нечто связанное.

— Ну, наконец-то, — недовольно бурчит тот в ответ, — Очухался...

А я вспоминаю абсолютно всё — и аварийную посадку «Индигира» на Мас-а-Тьерра, и подачу сигнала СОС с последующим прибытием спасателей на «Вейтуне», так же окончившимся катастрофой, и житьё-бытьё с поразительными открытиями, и наше с Шеф-коком подключение к Mycoreticulum Timofeus, названному вообще-то в мою честь...

— Так это, выходит, он и есть, тот самый Гриб... Странно он как-то выглядит, совсем не по грибному... — неуверенно произношу я.

— Потому, что это лишь моя интерпретация квалеа Mycoreticulum Timofeus в твоей интерпретации...

— Чего?! — не сдерживаясь ору на вернувшийся к своему привычному состоянию жуткого заумствования пищевой принтер.

— Тимофей, — назидательно отвечает на мой ор Шеф-кок, — ну как, позволь спросить тебя, я должен интерпретировать в понятные для тебя паттерны то, что вообще-то невыразимо и необъяснимо, да в добавок ещё и касается внеземного мицелия?

Я было собираюсь почесать затылок, но вовремя вспоминаю, что ни рук у меня, ни затылка здесь не наблюдается.

— Постой, а почему я такой эфемерный?

— Всё по тому же поводу. Ты сейчас присутствуешь не в виде физического тела, а только лишь в виде твоего представления о физическом Тимофее. Можно даже назвать это — в виде души. И как мне кажется, очень уместно получилось и даже символично...

Довольные нотки в моём представлении о голосе Шеф-кока порождают в душе, как бы это двусмысленно ни прозвучало, некие смутные сомнения. Я с растущим подозрением оглядываю отливающий металлом пищевой принтер с массивной подставки до управляющей панели на верхней крышке:

— Уточни, в чём это такая уж уместность?

— Ну, как же... Не узнаёшь пейзаж вокруг?

В замешательстве осматриваюсь. Почему я должен это узнавать?

Здесь сумеречный покров неба давит своей буквально физически ощутимой тяжестью, скрывая древний мир под массивом безликих облаков. Грузные плиты влажного базальта тянутся цепочками средь ветхозаветной пыли, образуя безмолвную улицу, испещрённую, видимо самим временем, вязью мелких трещин. По обе стороны жмутся угрюмые рощи — низкорослые, перекрученные деревья без листвы, чьи белёсые искривлённые ветви безнадёжно тянутся ввысь, где никогда не повстречают Солнце.

Сквозь полупрозрачную взвесь тумана видны возвышающиеся повсюду обломки каменных порталов — они стоят покрытые древним мхом этакими древними вратами. Вдали слышен приглушённый звук течения широкой медленной реки, чья темнее ночи вода вяло обтекает берега, по краям которых растёт тончайший, колючий тростник. Иногда по воде вдаль скользят странного вида лодки без весел, а их силуэты, отражённые в чёрной глади, кажется, плывут в противоположную сторону.

На горизонте сквозь туман проступают едва различимые строения, похожие на огромные мраморные залы с высокими колоннами, уходящими в каменистую почву. Поразительная мертвящая тишина вокруг. И даже едва ощутимый слабый ветерок не приносит запахов — лишь безжизненное, давящее движение воздуха, оставляющее после себя странные шёпоты и умирающее эхо шаркающих шагов.

Возле реки, словно её стражи, изредка стоят неясные фигуры: то ли всадники, то ли тени, без лиц и глаз, но невидимо следящие за всем, что происходит в этом сумрачном мире.

— Бр-р-р, — передёргиваю плечами, — Шеф-кок, ты куда меня завёл?

— Куда-куда... — сварливо отвечает тот, — Куда просил — прямиком в Mycoreticulum Timofeus.

— Я просил? — поражаюсь то ли короткой памяти пищевого принтера, то ли беспросветной наглости искусственного интеллекта. — Это же чисто твоя идея была!

— А что, была иная альтернатива?

Я замолкаю, сражённый тяжестью аргумента.

Шеф-кок же некоторое время помалкивает, затем выдаёт:

— Наиболее подходящим и близким по смыслу вариантом интерпретации оказался Аид.

— Чего?!

часть 9

Внимательно наблюдаю за братцами и сестрёнками... Кого теперь поместить на место выбывшего претендента на лидерство?

Весла...

Меланхолично ковыряется в тарелке с овощами. Но не стоит поддаваться обманчивому восприятию её отрешённости. Я нисколько не сомневаюсь, что всё отфиксировано и разложено по полочкам — кто как сидит, кто представляет наибольшую опасность, слабые стороны каждого в случае внезапной стычки.

Помню испытание ножом, когда нам было, кажется, по шесть лет или того меньше. Учитель боли Нон по очереди хладнокровно рассекал детские ладошки обсидиановым ножом и внимательно следила за реакцией ребёнка — строжайше запрещалось не только плакать, но и слегка поморщиться. Из всех присутствующих, а тогда нас было далеко не девять как сейчас, смогли выдавить усмешку только Гнаут и Монтри. Остальные справлялись с внутренними демонами каждый по-своему. Я, например, с трудом сохранял только невозмутимое выражение лица, хотя боль от обсидиана была нестерпима. Но из всех только Весла посмотрела страшному Нону прямо в глаза и смело заявила: «Я тебя за это убью!». Тот лишь усмехнулся на угрозу от крошечной малышки. А зря… Надо было прислушаться и вовремя покинуть Замок. После этого ещё лет пять Весле доставалось от учителя боли по полной. И каждый урок заканчивался её фразой: «Я тебя когда-нибудь убью!». Однажды «когда-нибудь» наступило, и нам объявили, что учитель Нон внезапно скончался. В общем, миловидность Веслы нисколько не соответствовала её хладнокровной натуре, умеющей бесконечно ждать момента и мстить. Правда, она всегда отдавала предпочтение ядам и наговорам, чем честному ножу, пускай даже в спину.

Монтри…

Ест с аппетитом и на сегодняшнем траурном завтраке, никогда не теряя, даже в самые жуткие моменты, хорошего настроения. Встречаемся с ним взглядами, и он ободряюще подмигивает. Его переменчивость пугает сильнее любой угрозы — никогда не знаешь, какой поступок будет следующим. Монтри завсегда готов рассказать какой-нибудь смешной анекдот перед тем как всадить тебе нож в сердце. Но стоит отдать должное, если решит, что пришла пора уменьшить претендентов ещё на одного, он совершит злодеяние, глядя прямо в глаза. Тайком нож в спину, не его стиль. Хотя, если потребуют обстоятельства, не побрезгует и ядом в бокал. И потому, всегда следует прислушиваться к очередной его шутке — как бы она не прозвучала траурной эпитафией.

Сентель…

Самая младшая, любительница острой и горячей пищи. Может подолгу, заворожённо наблюдать за пламенем костра или поднимающимися вверх искрами. Легка на подъём и всегда готова первой забыть любого, в кого по неосторожности влюбилась на прошлой неделе. Её энергия озорства неизменно вносит смятение в компанию, к которой она сегодня примкнула. Сентель легче простить, чем предугадать её очередную шалость. Острая на язык, обожает спорить, легко вспыхивает в играх, но первоначального запала никогда не хватает надолго.

Арка…

На тарелке перед ней любимое воздушное пирожное. И она берёт двумя пальчиками и молча наслаждается. Ни на кого не смотрит, пребывая в перманентной самодостаточности. Насколько я знаю, Арка никогда не была с кем-то близка. Что, по большому счёту, обычное состояние любого претендента на трон, но временный союз, это не о привязанности, а об усилении позиции. Однако Арка умеет быть и всем, и никем, менять облик и суть настолько тонко, что никогда не знаешь, на чьей она стороне. Слишком переменчивая, чтобы просчитать наперёд её последующие шаги. И в этом её сила, при отсутствии силы как таковой.

Фост...

Ещё один любитель воздушных пирожных. Кажется несерьёзным, всегда старается первым выйти из любого конфликта — стоит только появиться первым признакам угрозы, будто ветром сдувает. Шутит, смеётся и исчезает в трудную минуту. Его легкомыслие — неплохая защита. Пару раз довелось сойтись в прямой стычке, но все удары клинка уходили в воздух, любое усилие обращалось против тебя самого, и в конце концов каждый раз обнаруживал, что борюсь с собственной тенью, а Фоста давно и след простыл. Но это совсем не мешает ему до сих пор выживать, когда прочие, взять того же Гнаута, теперь не с нами. Возможно, именно общее несерьёзное отношение к его легкомысленным поступкам и служат надёжной защитой. Что делать, каждый выживает по-своему. И не удивлюсь, если однажды его якобы «слабости» изменят весь ход борьбы. Кто знает, кто знает...

Ардо...

С иронией поглядывая на присутствующих, медленно цедит из бокала красное вино. Есть в нём то же непостоянство Монтри: легко увлекается, быстро забывает ссоры, разит словами, но вскоре всё прощает. И всё-то ему даётся легко — или пересказать древнюю поэму, или изучить тайный удар шпагой, или научится плавать. К слову, плавать нас учили не мудрствуя лукаво — просто побросали всех в воду. Я буквально сразу пошёл камнем ко дну, и только умение задерживать дыхание позволило выбраться на берег. Когда невыносимо долго пробирался по илистому дну, видел весело плещущегося на поверхности Ардо. После урока плавания мы недосчитались двух сестер и одного брата. А я получил трое суток карцера только за то, что прихватил уже обречённо лежащую на дне сестрицу Дангу.

— Ты не относишься ни к чему всерьёз, — осуждал его слишком прямолинейный Гнаут.

— Отчего же, — смеясь отвечал Ардо, — просто важно не забывать, что жизнь — это река, и порой лучший выбор — позволить течению нести тебя к твоей же цели.

Бруни…

Хлебает некий бульончик на травах — свой обычный завтрак. Кажется, никогда не имеет своего мнения и готова подстраиваться под любое общее течение. Склонна легко соглашаться с более сильными и выскользнуть из неприятной ситуации, но позволяет себе быть слабой только в моменты, когда это принесёт конкретную выгоду. Помню детские развлечения, когда Бруни затевала «безобидные» игры, где проигрывал всегда кто-то другой. Скользкая подобно речному угрю, но в отличие от угря неизменно обаятельная. И многие купились на это обаяние, как и многие затем горько пожалели об этом. Часто занята какими-то мелочами, тщательно скрывая за этим глубинную тревожность и стремление к контролю. Иногда её обуревает меланхолия и тогда она всем недовольна и склонна к едкой критике всего и вся.

Данга...

Подперев голову рукой, смотрит прямо перед собой. Тёмная лошадка. Молчаливая, вся в шрамах, как физических, так и невидимых, она когда-то пережила тяжёлые испытания. Очень наблюдательна, предпочитает обычно держаться в стороне, рассчитывая на холодный расчёт и внутреннюю собранность. Непостоянна, её дружба длится до первого скандала, потом быстро остывает. Но порой в Дангу словно вселяется бес, и тогда она устраивает игры, поёт, меняет карнавальные маски и наряды. Кажется, что сестра близка ко всем сразу и ни к кому конкретному.

В кои-то веки завтракаем вместе. Когда-то давно, в далёком теперь детстве, общий завтрак являлся обязательным ритуалом. Мы сидели за общим столом на длинных скамьях, и разговоры не умолкали. Каждый старался поделиться новыми впечатлениями, находками и открытиями. Но после начала интенсивного обучения, когда тенденция к исчезновению принцев да принцесс приобрела пугающе постоянный характер, исчез и общий стол, и весёлые разговоры, и чувство единения. Каждый теперь сидел за отдельным небольшим столиком, обслуживаемым прикреплённым слугой. И кроме обязательного траурного завтрака, когда очередной братец или сестричка накануне отправлялся к праотцам, каждый выбирал время перекусить индивидуально. Всеотец в своё время не зря распорядился о таком разделении столов и приёмов пищи — требовалось устранить прекрасную возможность подсыпать яд соседу. И я так подозреваю, что совсем не из сентиментальных отцовских чувств к многочисленным отпрыскам, а только лишь в заботе о развитии большей изобретательности в непростом деле устранения конкурентов на трон. Такие вот реалии жизни принца в Замке Всеотца. Но иного я и не помню...