Это было только начало, потому что его угроз боялся весь дом, и так мы в страхе и оцепенении прожили примерно два месяца, опасаясь даже шума колёс проезжающих машин.

А вдруг он и правда сделает то, что обещал, и отравит животных?

Как такое можно пережить?

И за что только такая беда свалилась на наши головы? — продолжала я думать. Бессонница тогда меня просто разбила, потому что он был известный человек в нашем доме, и нагадить ему ничего не стоило. Но, к счастью, алкогольный бред прошёл из его дурной головы, и он забыл о своих злодеяниях. Чуть позже он тоже придирался к нашей квартире, но уже с требованием не готовить в его присутствии и т. д., потому что запах от еды он тоже не любит.

Одним словом, вот так мы и живём с этим капризным соседом, который всех вокруг ненавидит, и ничего с этим не поделаешь. А коты, проживающие в моей квартире, — питомцы чисто домашние, на улицу они никогда не выходят, и, как мне кажется, угрожать убийством таким милым животным было глупо. Что думаете?

Они оба по вайбу, по характеру, по внутренним ощущениям - были "мои" люди.

И знаете, может, у меня депрессия, от боли, от усталости, от бессилия и отсутствия денег. Может, что ещё. Но я, обычно сильная, решительная девка - впервые не хочу и не имею сил бороться.
И это... освобождает.
Ощущение, что мне уже нечего терять и хуже не будет.

У меня впервые нет ресурса быть милой, вежливой, приятной. Я позволяю себе самый жёсткий цинизм, самые чернушные шутки - о себе в первую очередь, но и о других тоже. Делаю, что хочу, пишу, что хочу, рисую, что хочу. Не сплю ночами, курю, впервые за много лет позволяю себе выпить пивка и весь день заливаюсь крепким кофе, курю шоколадные "камель" в форточку.
Много лет блюла здоровый образ жизни, а теперь похеру. Хочется и облегчения, и хочется сделать немного хуже.
Делаю)

Сижу на диване в тёмной комнате, смотрю в окно. Ноябрьская Москва мокрая, серая, чужая. Фонари плывут в дожде. Из соседней комнаты — ни звука. Спит.

Я должна радоваться.

Я думала, что буду радоваться.

* * *

Его звали Митя. Дмитрий Алексеевич — как записали в роддоме, — три килограмма двести граммов, сорок девять сантиметров, родился в начале октября. Муж плакал в коридоре. Акушерка сказала: «Богатырь». Я смотрела на это красное, орущее, сморщенное — и ждала. Ждала, что накроет. Что та самая волна любви, про которую пишут в каждой книге и говорит каждая мать.

Не накрыло.

Я взяла его. Приложила к груди, как показали. Он взял. Сосал. Я смотрела в потолок.

Домой нас выписали на третий день. Алёша, муж, вёз осторожно, объезжал каждую яму. Я сидела сзади с Митей на руках и думала: не урони. Просто не урони. Больше ничего.

Мы жили в Южном Бутово, в нашей двушке на восьмом этаже. Алёша взял две недели отпуска. Первые дни он был везде — носил, укачивал, гуглил «почему новорождённый чихает», варил мне супы, которые я не могла есть. К концу второй недели он начал уставать. Я видела это по глазам — они потухали часам к девяти вечера. Он засыпал раньше Мити.

Я думала: ничего. Справлюсь. Так и должно быть.

Мама звонила каждый день. «Как ты?» — «Хорошо». — «Как он?» — «Спит». — «Ты молодец, доченька». Я клала трубку и шла к окну.

Ноябрь в Москве — это не просто холод. Это темнота в три часа дня, это мокрый асфальт, это люди в капюшонах, которые куда-то спешат. Куда-то. Не домой к орущему младенцу. Куда-то ещё. В кино, в кафе, на встречу с подругой — куда угодно, только туда, где они сами себе хозяева.

Я смотрела на них из окна и думала: я больше так не могу.

Нет. Не так. Я думала: я больше так не буду. Никогда. Это навсегда. Эта комната, этот диван, этот запах молока и детского крема — это теперь моя жизнь. До конца.

Мне было тридцать три года.

* * *

Алёша вышел на работу. В первый день без него я просидела на диване с восьми утра до часа дня. Митя спал. Я не вставала. Смотрела в телефон, не читая. Листала ленту — там были чужие отпуска, чужие рестораны, подруга Катька выложила фото с Лиссабона. Лиссабон. Я закрыла приложение.

Когда Митя проснулся и заплакал, я встала. Взяла. Покормила. Положила. Он не успокоился. Я взяла снова. Укачивала двадцать минут, пока не затекла рука. Он уснул. Я положила его в кроватку и пошла на кухню — налить воды. Стояла у окна и пила воду маленькими глотками.

За окном шёл дождь. По стеклу текли капли. Я подумала: вот бы выйти. Просто выйти. Без него. Одной. Пройти до метро и обратно, чтобы промокнуть, чтобы почувствовать холод на лице, чтобы убедиться — я ещё есть.

Я думала, что материнство — это когда ты растворяешься в ребёнке и тебе хорошо от этого. Что придёт какой-то новый смысл, который заменит всё остальное. Так говорила мама. Так писали в книгах. Так рассказывали подруги, у которых уже были дети.

Я не растворялась. Я исчезала. Это разные вещи.

Позвонила Катька. Я взяла трубку — Митя в этот момент спал, можно было поговорить. Она рассказывала про Лиссабон, про пасту с морепродуктами, про то, как они с Максом поругались из-за ерунды и потом помирились прямо на набережной. Я слушала и думала: я так не умею больше. Я не могу просто поругаться и помириться на набережной. Я привязана. Верёвкой. К этой квартире, к этой кроватке, к этому маленькому человеку, который ничего ещё не понимает, но уже владеет мной целиком.

— Ну как ты вообще? — спросила Катька.

— Хорошо, — сказала я.

— Правда?

Помолчала.

— Устаю просто.

— Это нормально, — сказала она. — Первые месяцы самые тяжёлые. Потом всё наладится.

Я кивнула. Она не видела, что я киваю. Но кивнула.

— Слушай, давай встретимся как-нибудь, — сказала Катька. — Ты с коляской, я приеду к тебе в район, погуляем.

— Давай, — сказала я.

Мы не встретились. Она ещё два раза писала. Я отвечала «скоро», «на следующей неделе», «давай после праздников». Потом она перестала писать.

Я не позвонила сама.

Это была моя ошибка. Я понимаю это теперь. Тогда казалось, что я экономлю силы. На самом деле — я обрывала последние нити.

* * *

Алёша возвращался в восемь. Иногда в девять — «задержался, прости». Я не злилась. Точнее, злилась, но молча. Ужин стоял на плите. Митя к этому времени обычно орал — вечерние колики, это тоже нормально, так говорил педиатр. Алёша с порога брал его, укачивал, и через двадцать минут Митя затихал. У Алёши получалось быстрее, чем у меня. Я не знала, злиться на это или радоваться.

— Ты как сегодня? — спрашивал Алёша.

— Нормально.

— Поела?

— Да.

Иногда не поела. Но говорила «да».

Однажды ночью — Митя опять не спал, я кормила его в третий раз с полуночи — я заплакала. Просто сидела в кресле, Митя сосал, а я плакала. Беззвучно, чтобы не разбудить Алёшу. Слёзы текли, я их не вытирала. Сидела и смотрела в темноту.

Думала: что со мной не так? Почему другие справляются, а я сижу и плачу в три ночи? Почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Я думала, что любовь к ребёнку — это что-то мгновенное. Как вспышка. Увидела — и всё, пропала.

А у меня была — ответственность. Тревога. Усталость. И где-то под ними, глубоко — что-то тёплое, что я боялась называть, потому что оно не было похоже на то, что описывали в книгах.

Митя отпустил грудь. Посмотрел на меня. У него были тёмные глаза — непонятно ещё чьи, то ли мои, то ли Алёшины. Он смотрел серьёзно, как будто что-то знал.

— Чего смотришь, — шёпотом сказала я.

Он не ответил. Засопел.

Я встала. Положила его. Постояла над кроваткой — смотрела на него в темноте. Грудь поднималась и опускалась. Руки сжаты в маленькие кулачки.

Я не знаю, сколько простояла.

Утром я позвонила маме. Сказала не «хорошо». Сказала: «Мам, мне плохо. Не знаю, как объяснить. Просто плохо». Она приехала через два часа — на электричке с Щёлковской, с кастрюлей борща и пирогом с капустой. Молча поставила кастрюлю на плиту. Взяла Митю. Сказала мне:

— Иди. Погуляй. Час. Ни о чём не думай.

Я оделась. Вышла.

На улице был ноябрь. Мокрый асфальт, люди в капюшонах. Я пошла к метро — просто так, без цели. Дождь припустил сильнее. Я не раскрыла зонт.

Дошла до метро. Постояла. Вернулась.

Промокла насквозь. Щёки горели от холода. Я зашла в подъезд и остановилась у почтовых ящиков — не хотела сразу подниматься. Просто стояла. Дышала.

Что-то изменилось. Не сильно. Едва заметно. Но изменилось.

* * *

Прошло полгода.

Мите семь месяцев. Он уже сидит — криво, заваливается на бок, но сидит. Смеётся, когда Алёша делает страшное лицо. Тянет всё в рот. Однажды схватил меня за волосы и потянул с такой силой, что я вскрикнула, — и он испугался собственного испуга, скривил губы. Я поняла, что сейчас заревёт, и сказала:

— Эй. Всё нормально. Я здесь.

Он посмотрел на меня. Не заревел.

Я не стала другой матерью. Той, которая растворяется и светится. Я по-прежнему устаю. По-прежнему иногда смотрю в окно и думаю о том, какой была моя жизнь раньше — лёгкой, спонтанной, моей. По-прежнему бывают дни, когда я считаю часы до Алёшиного возвращения, просто чтобы передать Митю и выйти на кухню одной.

Это не прошло. Я думала — пройдёт. Не прошло.

Но появилось кое-что ещё.

Я не могу назвать это точным словом. Это не та книжная волна. Это другое — тихое, почти незаметное. Когда он спит и я захожу проверить, дышит ли, и стою над кроваткой дольше, чем нужно. Когда он смотрит на меня этими своими серьёзными глазами и я думаю: он меня узнаёт. Именно меня. Не потому что я мать — а потому что я это я, и он это знает.

Однажды я позвонила Катьке. Просто так. Сказала, что была не в порядке все эти месяцы и не могла объяснить почему, но теперь хочу встретиться. Она сказала: «Наконец-то». Мы встретились в «Шоколаднице» у метро — я с коляской, она с двумя кофе. Митя спал всё время, пока мы разговаривали. Мы просидели почти три часа.

Я домой ехала в метро и думала: всё-таки я есть. Немного изменилась. Но есть.

Та щемящая тоска из ноябрьской тёмной комнаты — она никуда не делась совсем. Иногда накатывает, особенно вечером. Я смотрю в окно и помню то ощущение: хочется уйти в промозглость, лишь бы снова стать только собой.

Только теперь я знаю: я всё ещё собой. Просто стала немного больше, чем раньше.

Правильно ли это? Достаточно ли?

Не знаю.

Но Митя сегодня первый раз сказал «ма». Не осмысленно — просто слог, случайный звук. Алёша сказал «это не считается». Я знаю, что не считается.

Но я всё равно запомнила.

* * *

Вы чувствовали то же самое после рождения ребёнка — что вы исчезаете, а не расцветаете? Расскажите в комментариях. Вы не одна.

Если этот рассказ откликнулся — поставьте сердечко. Здесь истории о настоящей жизни, без прикрас.

Ещё почитать:

— Нам надо поговорить, — раздалось в трубке. Она выбросила мою записку в молодости, а теперь искала сама

Ещё больше на сайте

Подпишись и напиши комментарий!

— Фу, мама, какой же он некрасивый… На обезьянку похож. Где ты его взяла такого?

— Ты что говоришь, он самый красивый мальчик на свете! Отойди от него, ради Бога!

Все кинулись смотреть на малыша, умиляться, на Свету никто не обращал внимание. Мама даже не заметила её красивое платье и банты…

Дома теперь всё изменилось. Мама постоянно была с братом, папа периодически подходил посмотреть на него, иногда брал на руки. Вечером они купали его вместе, Свете разрешали подать полотенце.

— Пап, давай поиграем в мяч?

— Ну какой мяч, а если в Ванечку попадёт, не надо… Иди мультики тихонько посмотри, не мешайся под ногами…

Про Свету будто забыли. Ещё недавно с ней все играли, говорили, какая она хорошая девочка, а теперь всё внимание Ване. А ведь он маленький ещё, ничего не понимает, поел, поспал, покричал…

— Мам, а давай в кино сходим, там интересный детский фильм идёт. Марина с мамой ходила, ей понравилось очень. А потом мороженое купим, как раньше…

— Как раньше уже не будет. Я теперь всё время должна быть с ребёнком, понимаешь? Ты ведь уже большая девочка, поиграй сама, а мультики я тебе включу по телевизору. И не шуми так, ребёнка разбудишь!

Как-то Света заболела, насморк, кашель, температура. Мама разозлилась

— Света, ну где ты эту заразу подцепила, не дай Бог Ванечку заразишь. Я тебя, наверное, отправлю на неделю к бабушке Вале, пусть тебя лечит.

Света не хотела к бабе Вале. Она была вечно всем недовольная, играть не хотела, постоянно ругала.

— Тебя никто и не спрашивает, поедешь к ней и всё. В сад ходить не будешь, пока не поправишься. Иди вещи собери, я Ваню кормить буду, некогда мне.

Света собрала вещи, игрушки, подошла попрощаться к маме, хотела обнять и поцеловать её.

— Ой, не подходи, заразишь ещё… Слушайся бабушку, поняла? Ну всё, иди.

Теперь каждые выходные Свету отвозили к бабе Вале, чтобы мама отдыхала.

— Света, пойми, мама очень устаёт с двумя детьми, а ещё ей надо кушать готовить, убирать. От тебя всё равно никакого толку ещё…

— Получается, я совсем бесполезная? Я всем только мешаю…

Свете было обидно такое слушать.Света решила уйти из дома. Всё равно её никто не любит, вечно ругают, она никому не нужна. Постояв в углу, она пошла на улицу, взяв с собой печенье и плюшевого мишку, её друга. Он единственный всегда слушал её и понимал.

Она шла по улице, думая, куда же ей уйти. А вдруг её заберёт добрая тётя с дядей, которые будут любить её, играть. А мама, наверное, даже не заметит её ухода. И может, даже обрадуется…

Свете стало жалко себя и она в голос зарыдала.

На улице уже стемнело, а Светы ещё не было.

Вера бегала по дворам, и вспоминала Свету маленькой. Всегда улыбчивая, спокойная, никаких проблем. Они так радовались её появлению. Что-то изменилось после рождения сына, Света, по сравнению с ним стала казаться взрослой.

Вера вспомнила себя в детстве. Она была старшей сестрой, мама вечно просила присмотреть за младшей сестрой и братом. А ей так хотелось гулять, играть, без них. Но нельзя, мама строгая, поругает, если не слушаться. И ей так не хватало внимания от мамы и папы…

И вот теперь её Светочка старшая сестра. Вера поняла, что слишком мало времени уделяли дочери, всё внимание переключилось на Ваню. А ведь она, по сути, ещё маленькая девочка, со своими нуждами и потребностями.

Вдруг она увидела дочку. Она шла с какой-то пожилой женщиной. Та держала её за руку. В руках у Светы был её мишка и леденец на палочке.

— Дочка, ты куда пропала? Мы с папой волнуемся, не знали, где ты… Идём домой, моя хорошая?

Света заулыбалась, и протянула руку маме. Она давно не слышала таких добрых слов от неё.— Милая, прости, что уделяли мало внимания, злились на тебя, это неправильно. На самом деле, ты очень хорошая девочка, и мы тебя любим! Просто появление Ванечки всё поменяло. Господи, ведь с тобой могло что-то случиться, зачем ты так нас напугала?

— А я думала вы обрадуетесь, если я исчезну…

— Нет, конечно, ты была и есть наша доченька. Пошли скорей домой, поможешь мне купать Ванечку, если хочешь. Ведь ты старшая сестра, и надеюсь, ты научишь Ваню многому, чтобы он стал таким же чудесным человечком, как и ты. А в выходной сходим в кино, в парке погуляем.

Света счастливая шла домой, держа маму за руку. Её любят, как и раньше. А что ещё ребенку надо? Знать, что его любят, ценят, несмотря на наличие других детей в семье. Ведь каждый ребёнок — это личность, со своими мыслями, чувствами и желаниями.

И чем быстрей родители это поймут, тем счастливее будут дети.

Автор — «Заметки оптимистки» (Рассказ из "стареньких")