В обычном, заурядном квадратном государстве под заурядным и обычным названием Доска, царил обыкновенный привычный порядок. С двух противоположных сторон, разделённых линией фронта, выстроились два грозных войска, идентичных друг-другу. Командовали ими Короли — существа малоподвижные, вечно озабоченные собственной важностью, и свято верившие в свою исключительную значимость. Рядом суетились их супруги — Ферзи, чья вседозвольность в передвижении явно вызывала тихую зависть у остальных. И перешептывания, что короли ни чего не решают, за них все решения принимают их Королевы!

Флангами заведовали тяжеловесные Ладьи, прямолинейные и неповоротливые, как консервативные генералы. Рядом гарцевали Кони, чья способность перепрыгивать через головы сослуживцев считалась дурным тоном, но списывалась на «особую тактику». Вот кто мог похвастаться "исключительностью", но они молчали, так как Ладьи бы им напомнили, как быстро можно перепрыгнуть через Короля, и не быть при этом конем.
Между ними, принимая томные позы, стояли Офицеры штабисты — один всегда был прикован к чёрным кабинетам, другой — к белым, что порождало вечные споры о том, чья паркетная зона престижнее.

А впереди, сутулясь под невидимым грузом долга и патриотизма, стояли Пешки. Простая пехота, пушечное мясо. Их устав был составлен с вопиющей несправедливостью: движение разрешалось только вперёд. Мысль о шаге назад считалась среди них абсолютной ересью.

На чёрной стороне, на своём стратегически важном поле f8, служил Офицер по имени Альберт. Он страдал. Не от лишений — его диагональ была длинна и просторна. Он страдал от осознания собственной второсортности. Он был чёрным офицером. А это означало, что половина вселенной — эти выщербленные, слепящие белые клетки — была для него вечно запретна. Он с тоской смотрел на своего коллегу, офицера c8, того тоже звали Альберт (фантазией создатель фигур не страдал), который разгуливал по белым полям. «Вот он, счастливчик, — думал чёрный Альберт, — ему открыт доступ в белоснежные сады! А я… я вечный узник сумрака».

Его карьерные амбиции упирались в жестокую реальность правил. Он мечтал о великих свершениях: дойти до самого сердца вражеского лагеря, поставить шах, быть грозой белых пешек! Но для этого требовалось, чтобы враг… правильно, разместил свои ключевые фигуры именно на чёрных полях. А они, подлецы, вечно норовили засесть на белых! Его собственный ферзь, эта вертлявая выскочка, вообще игнорировала цветовые ограничения, что Альберт считал верхом бестактности.

И вот игра началась. Пока пешки, стиснув несуществующие зубы, поползли вперёд навстречу своей безрадостной судьбе, Альберт терпеливо ждал своего звёздного часа. Его страдания достигли пика, когда белый офицер с поля c1 — его прямой белоснежный антипод — лихо выскочил на центральную диагональ и начал угрожать чёрным пешкам. «Вот, видите! — мысленно воскликнул Альберт. — Ему сразу дали работу! Прямой выход на оперативный простор! А я сижу здесь, как парадный аристократ, которого никуда не выпускают из-за суеверий!»

Его чувство собственного величия, столь тщательно взращиваемое в тишине чёрных полей, начинало трещать по швам. Он наблюдал, как чёрного коня пожертвовали ради какой-то непонятной комбинации, и содрогнулся: «Легкая кавалерия! А меня, стратегический ум, держат в резерве! Или я слишком ценен? Да, точно. Они просто боятся выводить главного мыслителя слишком рано».

Наконец, после долгих и мучительных ходов, наступил его момент. Белый король, спасаясь от атаки, по нелепой случайности переместился на чёрное поле h2. Альберт замер. Его время пришло. Весь его путь, вся его карьера — аж четыре хода по диагонали! — вели к этому. Он был на поле d4. Между ним и королём была лишь пустая чёрная диагональ. Он видел её, эту блестящую линию своей судьбы: e5, f6, g7... h8! Нет, стоп. H8 было белым. Проклятье! Но король был на h2. Это был чёрный квадрат! Это был ЕГО квадрат!

С чувством, достойным великого полководца, преодолевающего Альпы, чёрный офицер Альберт двинулся в свой победный марш. e5. Пешка белых? Плевать, он её даже не заметил. f6. Он уже ощущал сладкий вкус неизбежности. g7. Он был в одном шаге от триумфа. Он представил, как гордо встанет на поле h8, даже если оно и белое, и объявит: «Шах! Ваше величество, я, Альберт, предлагаю вам капитуляцию». Его карьера была бы сделана. О нём слагали бы легенды.

Именно в этот момент, с краю доски, с поля h1, куда её задвинули в начале партии и о которой все давно забыли, вынырнула белая ладья. Тяжёлая, неповоротливая, прямая как правда. Она посмотрела на Альберта, занявшего её дорогу, с лёгким недоумением. И, не церемонясь, просто шагнула на g1.

Офицер Альберт не успел даже осознать крушение всех своих амбиций. Он лишь услышал сухой щелчок и почувствовал, как его изящное резное тело летит в прохладную темноту коробки для сбитых фигур. Там уже лежали трое пешек и конь. Последней мыслью Альберта перед тем, как его накрыло крышкой, было горькое и ироничное осознание: вся его великая карьера, все его страдания о значимости, закончились не от руки короля или ферзя. Его стёрла с доски скучная, занюханная ладья, которая даже не была его прямым противником по цвету. Он пал жертвой не гениального замысла, а банальной помехи на перекрёстке.

А на доске игра продолжилась. Белая пешка Павел всё так же смотрел вперёд, чёрный король с облегчением отполз на белое поле, и никто даже не вспомнил об офицере Альберте. Разве что его коллега, белопольный Альберт, проходя мимо пустого чёрного поля g7, мельком подумал: «Странно. А где второй? Наверное, опять в резерве. Ценный кадр, берегут».

На планете, что была за гранью простых снов, мир держался на Великом Замысле бытия. Боги — не громовержцы на облаках, а высшие сущности, каждый из которых вёл по своему Пути. Была там Радость, вдохновлявшая своих последователей восторгаться радостями жизни. Была Память, почитавшая историю ушедших дней. Было Разрушение, расчищавшее путь для нового. Охота, ведшая к желанной цели. И многие другие. Каждый житель примыкал к одному из этих путей, находя в нём своё место.

И был мальчик по имени Минор. Он был как чистый лист, без божественного пути.

С детства он видел, как благословения богов ложатся на людей: художник получал поддержку Красоты, воин — стремление Охоты, фермер — одобрение Изобилия. Благословения были как яркая вспышка чувства, окрашивающая душу в свой цвет. Минор ждал, когда его коснётся хоть что-то. Но боги обходили его стороной.

Однажды, в серый, безветренный день, Минор забрёл туда, где заканчивались дороги. Где краски блекли, а звуки затихали. Там было Небытие. Он отличался от других богов. Спящий, истощённый и бесформенный. По его Пути жизнь бессмысленна, а судьба всего сущего — ничтожность. Он не нападал и не обращал внимания, но в него можно было провалиться. Минор оступился и оказался слишком близко. Он не был поглощён, а был отмечен. На него легло благословение Небытия.

Его улыбка исчезла первой. Потом желания. Потом надежда. Для Минора мир стал терять вкус, звук, смысл. Краски Радости тускнели, зов Охоты был не слышен, даже ясность Разрушения не трогала его. Он не страдал — он просто был. И понемногу начал разлагаться, как осенний лист. Дни текли сквозь него, не оставляя следа. Это была утрата смысла, чувств, желаний. Цвета мира не померкли — они просто перестали что-либо значить.

Но в одну ужасную ночь, когда пустота внутри стала бездонной и вот-вот готова была поглотить его последнюю мысль, случилось иное. Он обозлился. На себя, за глупость и неосторожность. На бога, за безразличие. На мир, за несправедливость.

Его настигло другое благословение, холодное и острое, как зимний ветер. Это было благословение Тьмы. Пустота наполнилась ледяными иглами. Безразличие сменилось ненавистью и отвращением. Ледяной гнев строил из его распадающихся частей хрупкую, но твёрдую статую. Боль жгла его изнутри, но это было ощутимо. Это было что-то. Агония была лучше апатии. Ледяной огонь лучше вечного холода.

Мир снова обрёл очертания, хоть и теперь они были искажены, мрачны, полны яда. Он стал тенью с горящими глазами, питаясь своей болью, и это давало ему силы ходить, дышать, существовать.

Так бы и простоял он вечность, как замёрзший остров в океане, если бы не встреча с ней. Её звали Лира, и она была отмечена Путём Искры — творчества, интереса и идей. Лира видела мир в вспышках озарений. И в одну из таких вспышек она увидела Минора. Не его ледяную скорлупу, а тот самый чистый лист, что прятался глубоко внутри.

Она заговорила с ним. И в нём, в ответ на её тепло, вспыхнуло что-то новое, ослепительное, безумное и всесжигающее. Третье благословение — Мания.

Мир заиграл невероятными красками. Каждая песчинка под ногами была гениальна, каждое мгновение — вечностью восторга. Он мог не спать, говорить стихами, смеяться без причины, строить планы на целые жизни вперёд, а энергия так и била ключом. Минор полюбил Лиру не тихой любовью, а ураганом, огненным вихрем, готовым захватить её и унести в свои бесконечные небеса.

Он жил за десятерых, чтобы наверстать потерянное время.

Но Мания — благословение ненадёжное. Она сжигает то, чем питается. Искры Лиры не могли угнаться за его безумным солнцем. Он требовал от неё и от мира слишком много, слишком быстро.

Лира испугалась. Её мир не мог дышать в его урагане. Она отступила. И когда она сказала: «Минор, остановись, это не ты», всё рухнуло.

Все три благословения — Небытие, Тьма и Мания — столкнулись в нём. Они рвали его на части, схлестнувшись в чудовищную бурю. Пустота тянула вниз. Тьма делала его далёким. Мания тянула его вперёд.

Мир вокруг него начал искажаться: предметы теряли форму, цвета стекали, как слёзы. Он сам становился разломом в реальности, угрозой для всего живого.

Боги наконец-то обратили на него внимание, но как на опасность, которую надо устранить.

И тогда, в самый тёмный час, когда боги приблизились, чтобы стереть его с полотна бытия, Минор сделал единственное, что мог. Он не стал бороться с одним из своих благословений. Он принял их все. Всю пустоту Небытия. Всю боль Тьмы. Всю ослепительную скорость Мании.

Он просто перестал им сопротивляться. И произошло странное. Они не уничтожили его. Они уравновесили друг друга. Внутри него воцарилась не тишина, а сложная и новая целостность.

Минор открыл глаза. И увидел мир не глазами богов, а своими. Увидел не Пути, а путь — извилистый, тернистый, свой собственный.

Путь того, кто познал бездну и вернулся, кто носит в себе и тьму, и свет, и умеет выбирать, каким быть в каждый миг. Он шёл по-своему.

А Лира осталась с ним, но уже не как искра для его пожара или спасение от бездны. Она осталась с ним как человек с человеком.

И идя рядом, они научились жить. Не по Пути богов, а по своему.

“Говорят, средний класс — это опора общества. Но любой опоре свойственно трескаться под весом обязательств. Ты надеваешь костюм, как броню, зарабатываешь свой хлеб, но в конце дня ты просто курьер, доставляющий ресурсы тем, чей аппетит невозможно удовлетворить…”