Селяхадин⁠⁠

Он сразу мне понравился. Его смуглое лицо было изрезано глубокими морщинами. На голове — шапка густых, жёстких и кучерявых волос.

Мы сели напротив друг друга, и я не стал выёбываться — мы стали смотреть друг на друга, и я первым убрал глаза. Он просил заботиться о его дочери. И я выпалил слово, которое услышал из песни, — «олмаз». Никогда. И я не смог.

Когда мы ехали вместе, я тут же сказал жене, что в семье он круче всех — быстрей его никто не ездит, никто из его сыновей. Мы были похожи. Но адреналин — это не жизнь, а бегство.

Мы сидели в этой едальне — «Махмут Печёночник». Качество было отменным, но потом со временем упало. Там был печёный лук, баранья печень и мясо. Шалган, турп и много ещё чего. Он сыпал мне травы на шашлык руками, улыбаясь широко и гостеприимно. Он пошутил, что дочку не дают, кто плохо ест. Я был тогда несколько замкнут на людях, почти не улыбался и не разговаривал — и не мог показать себя во всей красе.

Он гнал вечером как-то с семьёй — они возвращались с семьёй. В бок им въебался грузовик, и пострадала, конечно же, мать. Мозг и кровь разлетелись по салону и попали на неё, мою жену. В Турции хоронят в мешке, по-моему, сразу на следующий день. И он был красным — кровь всё ещё текла.

Жена переживала, её отец стал пить. Они жили вместе, потом она решила уехать и «встать на ноги». Ей нравился Достоевский. Она говорила, что я чем-то напоминаю ей отца.

Его состояние и частный дом стали постепенно улетучиваться. Селяхадин женился второй раз — на женщине, которая терроризировала потом всю семью.

Он занимал и был не в состоянии отдать. Бандиты потом даже приходили ко внуку после школы. В свои шестьдесят или семьдесят он врезался в столб, набирая смс проститутке. Он всю дорогу носил дорогие шмотки, имел женщин, любовниц и содержанок.

Долги душили его, и он застрелился. Из Магнума. Отличная пушка, чтобы почувствовать себя на мгновенье живым. Я стрелял из такой в тире однажды.