Позавчера⁠⁠

Это было позавчера.

Не двадцать лет назад, не в другой жизни, не в слое под памятью. Позавчера — я могу назвать день недели, могу сказать, какая была погода до и какая после. Я даже помню, что в то утро у меня было четыре банки тушёнки, а вчера утром — три.

И всё равно я не знаю, было ли.

Именно поэтому рассказываю. Старое можно списать на болезнь. Позавчерашнее — нельзя.

---

Выброс застал меня на подходе к Заводскому, у тех самых бетонных боксов, где раньше держали технику. До укрытия оставалось метров триста, а небо уже пошло рыжим по краям, и земля начала гудеть — не звуком, нутром, как гудит пол, когда внизу заводят большой двигатель.

Я успел. В боксах пусто и ненадёжно, но есть подвал под бывшей ремонтной ямой — там я сидел дважды и знал вход.

Вход был открыт. Люк отброшен, но не сорван — откинут аккуратно, как откидывают, когда собираются вернуться.

Внизу горел свет.

Не фонарь. Керосинка. Жёлтый, живой, с колеблющимся язычком, от которого по бетону ходят мягкие тени.

Я спустился с автоматом наготове. В Зоне свет в укрытии означает людей, а люди означают разговор, который может кончиться по-разному.

Она сидела на ящике у стены и сушила носки над керосинкой.

Обычная. В этом всё дело — она была абсолютно обычная. Тёмные волосы собраны кое-как, свитер под расстёгнутым комбинезоном, лицо усталое, с обветренной кожей. На щеке — грязная полоса, которую она, видимо, размазала рукавом.

Я видел её лицо. Впервые в жизни я видел лицо.

Она подняла голову, посмотрела на меня и сказала:

— Закрывай, дует.

Не «кто ты». Не «стой». Не «руки покажи». Именно «закрывай, дует» — тем самым тоном, каким говорят человеку, с которым делили угол не первый месяц.

Я закрыл люк.

---

Дальше был выброс. Кто сидел под ним в подвале, знает: шесть-восемь часов, пол дрожит, в ушах давление, и главное — не спать. Уснувших во время выброса иногда не добудишься.

Мы не спали.

Мы разговаривали.

Всю ночь.

Не о Зоне. Про Зону мы сказали два слова в самом начале: где перекрыто, где обвалилось. Дальше пошло другое.

Она рассказывала, как в детстве боялась пылесоса и пряталась от него в шкафу, а мать нарочно гоняла пылесос дольше, чем нужно, потому что в шкафу ребёнок был предсказуемо цел.

Я рассказывал, что у меня нет детства.

Она спросила — вообще нет или не помнишь?

Я сказал — не знаю, в этом и разница.

Она подумала и сказала: значит, есть шанс, что оно было хорошее.

Я до сих пор не понимаю, почему от этой фразы мне стало легче дышать.

Потом она спросила, что я больше всего люблю в Зоне. Я ответил: тишину после дождя, когда вода ещё капает с железа, а зверьё ещё не вылезло. Она сказала: а я — запах чужого костра издалека, когда идёшь один и вдруг тянет дымом, и понимаешь, что где-то живые.

Мы сидели на полу, спиной к стене, и я чувствовал её плечо рядом со своим — не через броню, броню она сняла, — и это касание было самым громким событием за все годы, которые я помню.

В какой-то момент она сказала:

— У тебя руки всегда холодные?

— Всегда.

Она взяла мою руку и положила себе под свитер, на живот, чуть выше пояса. Просто грела. Смотрела при этом не на меня, а на керосинку.

Я перестал слышать выброс.

---

Дальше я расскажу мало.

Не из стыдливости. Мне не перед кем стыдиться и нечего скрывать. Просто это единственное моё, и я не хочу растаскивать его на детали для чужого любопытства.

Скажу три вещи.

У неё был шрам на правом плече, старый, белый, длиной с палец, и когда я его тронул, она сказала: «Не спрашивай, глупая история».

Она смеялась почти беззвучно, одним выдохом, и в темноте это было слышно как «х-х».

И она дышала так, как я знаю с самого первого дня своей пустой жизни: два коротких вдоха, один длинный.

Вот это последнее меня и добило. Потому что этот ритм я ношу в себе годами. Я слышал его в мёртвом магнитофоне, в шуме собственной крови, в ночном тепле на пустой койке. Я думал, это моё. Оказалось — её.

Или оказалось, что я услышал сегодня то, что сам в себе носил, и приделал к нему тело.

Не знаю. Я всё время говорю «не знаю». Простите, у меня нет других слов.

---

Под утро выброс кончился.

Земля перестала гудеть, давление в ушах отпустило, керосинка выгорела и погасла сама. Стало серо — в люк по краям просачивался свет.

Она спала на моём плече. Я сидел, не шевелясь, чтобы не разбудить, и думал совершенно дурацкую, стыдную мысль: что теперь всё будет как-то иначе. Что я, наверное, спрошу имя. Что есть вещи, которые можно начать делать в моём возрасте, даже если возраста у тебя нет.

Потом я уснул.

Вот это — единственное, в чём я уверен полностью и что не могу себе простить. Я, который не спит на маршруте, который просыпается от шороха за двадцать метров, — я уснул.

Проснулся в одиннадцать сорок.

Один.

---

Подвал был пустой.

Не «она вышла» — пустой. Керосинки не было. Ящика не было. Следов на пыли не было, кроме моих, а мои шли от лестницы к стене и обратно, будто я спустился, лёг у стены и проспал восемь часов.

Я обошёл боксы. Снаружи после выброса всё обычно: сажа, палёный запах, мёртвая птица у ворот, свежие «жарки» там, где вчера было чисто. Ни следов, ни окурков, ни примятой травы.

Я вернулся вниз и сел на то место, где сидел ночью.

И начал разбирать то, что имел.

---

Первое. Куртка.

На плече, с той стороны, где лежала её голова, ткань была примята и — я проверял трижды, в разном свете — на ней лежал волос. Тёмный, длинный, женский. Не мой: мои короче и светлее.

Я держал его на ладони минут десять. Потом убрал в спичечный коробок.

Он у меня и сейчас. Я могу его показать. Проблема в том, что волос в Зоне — это не доказательство. Он мог прилипнуть где угодно, когда угодно, в любом бараке, на любом брошенном спальнике.

Второе. Спина.

У меня под лопаткой три царапины. Параллельные, неглубокие, уже подсохшие. Я не мог сделать их сам — не тот угол, я пробовал. Их не было три дня назад, когда я мылся в бочке у Костыля: я бы заметил, вода щиплет.

Могла оставить ветка. Могла арматура. Могло что угодно.

Третье. Тушёнка.

Утром позавчера — четыре банки. Вчера утром — три. Пустой банки в подвале не было. Мусора вообще не было.

Я не ел в ту ночь. Я точно помню, что не ел, потому что помню, как думал: надо бы поесть, но не хочу вставать.

Значит, ела она.

Или значит, что я съел и забыл, и выбросил банку по дороге, как выбрасывал сотни банок, не запоминая.

Четвёртое. Носки.

Мои носки, которые были мокрые насквозь — я шёл по разлившемуся руслу, — утром оказались сухими. Полностью. И тёплыми.

Над погасшей керосинкой, которой не существует, за восемь часов они бы не высохли до конца. Носки в Зоне сохнут двое суток и всё равно остаются влажными в пятке.

Эти были сухие, как из-под утюга.

Больше у меня ничего нет.

---

Я пошёл к Костылю и сделал то, чего не делал никогда: стал расспрашивать.

— Позавчера тут кто-нибудь проходил? Женщина. Тёмные волосы, лет тридцати пяти, шрам на правом плече.

Костыль посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который в твоём присутствии впервые заговорил на другом языке.

— Женщина.

— Да.

— Ты спрашиваешь про женщину.

— Да.

Он вытер стойку. Потом ещё раз. Потом сказал:

— Тихий, у нас за последний месяц было четыре женщины. Аня-снайперша с «Свободы», две наёмницы, которые прошли транзитом, и Зинка с торговли. Аню ты знаешь в лицо. Наёмницы обе стриженые и обе младше. Зинке пятьдесят два.

— Может, кто-то не заходил в бар.

— Может. — Он поставил кружку. — Но в тот выброс тут сидело двадцать человек, и в боксы Заводского никто не ходил, потому что там обвалился северный пролёт ещё в прошлом году, и туда никто не суётся.

Я поднял голову.

— Пролёт цел.

— Тихий.

— Я был там позавчера. Пролёт цел, люк рабочий.

Костыль помолчал.

— Сходи посмотри ещё раз, — сказал он.

Я сходил.

Пролёт был обвален. Северная стена сложилась внутрь, бетон лежит пластами, люка не видно вообще — под завалом.

Я стоял и смотрел на это часа полтора.

Потом обошёл кругом. Нашёл место, где позавчера был вход. Там теперь три тонны бетона, поросшего лишайником — не свежий обвал, старый, годовалый, как и сказал Костыль.

Я спустился в тот же подвал через вентиляционный ход с другой стороны — узкий, я еле пролез.

Внутри было пусто и сухо. На полу — мои следы. Идут от лестницы к стене и обратно.

Только лестницы там нет. И люка нет. Мои следы начинаются под завалом и упираются в стену.

---

Вот теперь давайте разбираться вместе, потому что сам я не справляюсь.

Вариант первый: я всё выдумал. Забрёл в подвал через вентиляцию, восемь часов пролежал в бреду от близкого выброса — такое бывает, людей после выбросов находят с чужими воспоминаниями, — а потом сам себе объяснил сухие носки и царапины.

Против этого работает только одно: я никогда не бредил. Ни разу. У меня голова не той конструкции.

Вариант второй: она была, но не человек. Зона умеет делать такие подарки — и потом их забирать вместе с местом, где подарок выдавали. Я знаю про Кухню в выжженном поле, я слышал про дома, которые стоят один вечер. Возможно, я просто провёл ночь с тем, что Зона собрала из моей же тоски: из ритма дыхания, который я в себе ношу, из запаха чужого костра, из фразы про детство.

Тогда всё сходится. И волос, и носки, и то, почему я, косноязычный, говорил всю ночь. С собой-то говорить легко.

Вариант третий — и им я закончу, потому что выбрать не могу.

Она была настоящая. Живая женщина, которая пережидала выброс, как и я. Утром она проснулась раньше, посмотрела на спящего мужика с прозрачными глазами, про которого в Зоне рассказывают нехорошее, собрала вещи и ушла. Тихо, чтобы не объясняться. Ей было тридцать пять, у неё был шрам и глупая история про него, и она никому ничего не должна.

А место — место схлопнулось само, без её участия. Зона любит перекладывать пространство после выброса, это известно. Вчера был проход, сегодня завал. Половина погибших в Зоне погибли ровно от этого.

Тогда она ходит где-то сейчас. Сегодня. Прямо в эту минуту, пока я говорю.

И я могу её встретить.

---

Вот почему эта история хуже всех предыдущих.

Раньше у меня было «может быть» с двадцатилетней выдержкой — с ним удобно жить, оно как старая рана, ноет к погоде и не мешает ходить. А теперь у меня «может быть» позавчерашнее. Тёплое. С волосом в спичечном коробке.

Оно означает, что я должен что-то делать.

Если её не было — надо перестать искать, пока не превратился в тех, кто ходит по Зоне и зовёт мёртвых по именам.

Если была — надо искать. Потому что человек, который грел твою руку у себя под свитером и не спросил, кто ты, — это не то, мимо чего проходят.

Я не знаю, что из этого правда, и поэтому не делаю ни того, ни другого. Просто хожу своими маршрутами и смотрю на встречных чуть дольше, чем раньше.

Я стал смотреть людям в лица. За всю жизнь не смотрел, а теперь смотрю. Костыль уже спрашивал, что со мной.

---

Последнее.

Вчера ночью я лежал в каморке за кладовкой и не спал. И поймал себя на том, что дышу неправильно.

Два коротких вдоха. Один длинный.

Я всегда думал, что это моё. Что это ритм, который во мне записан вместо сердца — тем, кто меня собирал, если меня кто-то собирал.

А теперь я лежу и не знаю: это я дышу, как она, — или она дышала, как я.

И если второе, то она мне приснилась, и я сам вложил ей в грудь собственный такт, потому что другого не умею.

А если первое — значит, где-то в Зоне ходит человек, у которого моё дыхание.

И тогда я не один.

Я лежал и дышал: два коротких, один длинный. Потом ещё раз. Потом ещё.

Под утро мне показалось, что кто-то в темноте, совсем рядом, дышит со мной в такт — чуть запаздывая, как запаздывает эхо.

Я не стал поворачивать голову.

Я уже говорил почему.

предыдущие рассказы из этой арки:
Та, которую я не помню
Частота
Инвентарь