Новая рыбка⁠⁠

Я проснулся как от толчка с час назад — очумевший, ничего не соображающий; сердце колотилось, простыни промокли от пота. Что-то слюнявое и злобное было в трейлере вместе со мной, оно подкрадывалось ко мне, пока я спал: когти наготове, зубы как бритвы. Абсолютная уверенность в этом залила мне рот металлическим привкусом страха — кислым, сухим, густым. Я нащупал под койкой бейсбольную биту и на цыпочках обошел тесную темноту трейлера, вслушиваясь сквозь вой ветра снаружи.

И сквозь стук собственного сердца.

Разумеется, никого здесь не было, кроме золотой рыбки в банке и вашего покорного слуги — потного мужика в трусах. Разбудили меня порывы ветра; поздней осенью и в начале зимы такое случается сплошь и рядом. Ветер продирается сквозь голый кустарник и скелеты деревьев вокруг трейлерного парка и с львиным ревом бросается на нашу сиротливую кучку хлипких жестянок. Он лопочет, визжит и лупит в стены кулаками из мертвых листьев и мерзлой крошки.

Убедившись, что жрачкой для какой-нибудь неописуемой твари я пока не стану, я улегся обратно на скрипучую продавленную койку и попробовал уснуть — и не смог. Вместо сна я стал думать о той ночи в Тюряге, о ночи, когда нас всех закрыли. Полезли в голову Майки, Большой Роб и остальные — как мы набились в камеру, свет был выключен, а в стены выл ледяной северно-западный ветер. Вскоре я бросил попытку заснуть. Сел за компьютером и начал стучать по клавишам. Рассказчик из меня никакой, не то что Майки или Хатч, но я постараюсь как смогу.

Когда я только попал в Тюрягу, больше всего меня поразило, до чего же много арестанты болтают. В окружной тюрьме, где я сидел пару раз, разговоры, конечно, тоже были, но короткие и безличные. Когда тебе сидеть всего несколько месяцев, мало кому охота завязывать знакомства: слишком уж все это временно. Играешь с сокамерником в карты или сидишь в общей комнате и смотришь телек в относительной тишине; шум и движуха случались только тогда, когда из-за карт вспыхивала драка. Драки в окружной тюрьме — единственное, что сходило за развлечение; все остальное время состояло из тупого, тоскливого ничего. Попадая туда, надеешься только на то, что жратва будет не совсем уж дерьмовая, а сокамерник не окажется бандитом или байкером на метамфетамине, коротающим долгий мертвый срок. То есть человеком, который может отпиздить тебя просто чтобы убить время.

А Тюряга — место невероятно шумное, вонючее, горластое. Отчетливо помню момент, когда нашу кучку новичков выпустили из Аквариума в новый дом — блок на двести человек. Конвоиры вывели нас, с пожитками в руках, в общий коридор, и меня оглушили рев голосов и суматоха. Само собой, не обошлось без обязательных улюлюканий и свиста вдогонку, но большинству сидельцев было на нас совершенно наплевать — они были слишком заняты приливами и отливами тюремной жизни.

Разумеется, на самом деле это было не так. Арестанты видят все. Именно что все. А болтают еще больше.

Мой первый сокамерник хотел и и мою пачку табака, и мою жопу — именно в таком порядке. Не вышло. Я врезал ублюдку по зубам, и понеслось: драка вывалилась из камеры в коридор блока. Он был здоровый, матерый бык, но я его расквасил, и он поплыл. Пока копы до нас добежали, я успел уложить мерзкого старого урода мордой в пол и долбил по затылку и шее, как отбойный молоток. Потом прибежала охрана, и один из них приложил меня ботинком сорок шестого размера по черепу. От этого пинка мои мозги улетели за Луну: мир тут же расплылся и не фокусировался почти двенадцать часов. Следующие три недели я провел в карцере за драку, а когда вышел, меня перевели в другой блок. По тюрьме прошел слушок, что эта рыбка не такая уж и новая, и правый кросс у нее зубодробительный. В тот день во дворе никто не полез ко мне с наездом, а когда я сел жрать с новым сокамерником и его пацанами, никто не возразил. Меня проверили, и проверку я прошел. Я не подстилка и не баба: я мог сидеть с мужиками.

Да, Тюряга — это другой мир, и правила там совсем другие. Пока сам не побываешь — до конца не поймешь.

Довольно скоро я втянулся в распорядок: подъем на поверку и жратва, работа в прачечной, жратва, поспать, качалка, жратва... а потом борьба с мертвыми часами между ужином и отбоем. Занятий было немного. Арестанты резались в карты, ставя на кон табак из ларька и самокрутки поштучно. Кто-то смотрел телек, кто-то — в стену. Кто-то смотрел друг на друга; между враждующими бандами напряжение висело всегда. Торчки кололи в сортирах то, что им нравилось колоть. Папики уводили своих сладких мальчиков в арендованные камеры или в душевые и трахали их в очко, пока кто-нибудь из своих стоял на стреме.

И, конечно, много трепались. О семье, оставшейся дома, о бабах, которых имели и потеряли, о лихих делах, которыми гордятся. По тому месту летало столько историй, что хватило бы на целую библиотеку.

Моим сокамерником был старый зэк по имени Майки. Сперва ему дали пятнадцать лет за убийство второй степени при ограблении, но, попав в Тюрягу, он влип в такое количество неприятностей, что накрутил себе сверху еще десятку. Майки тянул срок до последнего дня и с этим уже смирился — в целом правильный мужик, прямой, ширевом не баловался. Дело было в другом: он мог убить практически кого угодно, если ему втемяшивалось в голову. В прежние годы Майки был киллером у байкеров. Его осудили за убийство шести человек, и он проходил подозреваемым еще по шестнадцати... и я вполне допускаю, что кое-кто из них когда-то был его другом. В определенных кругах хороший друг превращается в твоего убийцу в мгновение ока.

Вот с такими людьми мотаешь срок в тюрьме строгого режима.

Майки и его компания больше всего любили набиться в воскресный вечер в чью-нибудь камеру, попивать пруно и трепаться о том о сем. Лично мне эта бормотуха не шла — на вкус как гниющий мусор с густым фруктовым букетом, — а вот истории я любил. Когда Майки или кто-то из его корешей входил в раж, мы все могли забыться и ненадолго оказаться где-то далеко. По арестантским меркам они были, ей-богу, охуенно славные мужики, и эти посиделки склеивали компашку Майки крепче любого клея. Помню, часами сидел завороженный и слушал, как Майки, или Большой Роб, или кто там еще плетет в спертом воздухе вокруг нас гобелен из слов. Они заставляли нас реветь от хохота, сжимать кулаки от злости и молча давиться комом в горле от тоски. Некоторые из них играли на человеческих чувствах, как на скрипке. Мастера, что тут говорить.

Чаще всего истории были грубые (чего еще ждать — вы посмотрите, откуда они брались), а иногда — откровенно, блядь, жуткие. Но... есть одна, которую я помню слово в слово, буквально: я и правда могу закрыть глаза и увидеть Майки, Роба Хатча и остальных, как они сидят в камере той ночью, и все мы залиты болезненным красным светом аварийных ламп и не можем оторваться от того, что нам рассказывают. Эта история любит всплывать у меня в голове в мертвые часы ночи, когда злые ветра унылого старого ноября хлещут и качают мой ржавый трейлер так, что я просыпаюсь. Как сегодня.

По совпадению, услышал я ее как раз ноябрьской ночью, вроде этой. Я отмотал примерно год из четырех за вооруженное ограбление, и это была моя вторая зима в Тюряге. Помню, ветер в ту ночь проходил сквозь стены насквозь, и от сквозняков пальцы на ногах леденели. Днем случилось убийство, и всю тюрьму закрыли — все пять блоков и отделение особой защиты тоже. Большой Роб Хатч всегда держал ухо к земле и знал, что нас вот-вот запрут; времени как раз хватило, чтобы подготовиться к тому, что надвигалось. Обрадовавшись возможности потусоваться и нажраться, семеро из нас быстро набились в его камеру с постелями, жратвой из ларька и всем добром, какое смогли достать. Помню, мы все закутались в тонкие колючие одеяла, как арестантские буррито. Одеяла были серые, из грубой шерсти; при заселении в отель «Колючая Проволока» тебе выдавали одно, и только одно. Зимой одеяла шли на вес золота. За них дрались, а иногда и убивали.

Майки и Большой Роб вдвоем сидели на нижней койке. Колтрейн и его мальчик Реми занял верхнюю. Я морозил задницу на полу вместе с Ником и Ричи. Молодняк сидит на полу, так уж заведено. Старые зэки пристраивали задницы на тонких матрасах поверх скрипучих пружинных сеток (а Колтрейн — еще и рядом со своей подстилкой). Вслух мы, разумеется, не жаловались: хватало ума.

Большой Роб был бесконвойным, и в его обязанности входило мыть полы в тюремном морге. Он рассказывал, что произошло, когда коронер вскрывал Заику. Заика был торчком, которого подозревали в том, что он сдавал копам других зэков в обмен на герыч. Из-за него всю тюрьму и закрыли. Его нашли на койке после обеда — мертвого, как вчерашнее собачье говно, и всего в рваных дырах. Заточку нашли в унитазе душевой: ее сплавили зажигалкой из полиэтиленовых пакетов, а потом спрессовали в крепкое острое шило.

— Значит, драю я там, где каталки стоят, а в конце коридора дверь приоткрыта, и мне видно, как док склонился над Заикой на столе. Мычит себе под нос, напевает, как обычно, а я ухмыляюсь, мол, какой у него херовый голос. И тут док как рявкнет: «Срань господня, вы только гляньте!» — и начинает давиться и блевать. А потом — вы слушайте — потом он реально заорал, по-настоящему, блядь, завизжал, и кричит: «Господи Иисусе, у меня вся рука в этом!» Вылетает из комнаты и несется по другому коридору, а я такой: «Это что за хуйня вообще?» Слышу, зовет своих ассистентов, или кто они там, молодых этих. Они все прибегают, и один из них такой: «Еб твою мать, да вы шутите!» А потом до меня доходит запах — через весь этот бесконечный, сука, коридор, — и он гнилой, пацаны, пахло, как гниющее мясо смешать со старым сортиром в августе. Я зажал нос и на хуй оттуда убежал. В жизни ничего хуже не нюхал.

— А от чего это? — спросил Ник и неловко поерзал на своем месте у унитаза. Он был заметно младше меня, пару месяцев назад отметил двадцатник. Сидел первый раз и вытянул, блядь, короткую спичку: пятнадцать лет, из них восемь до первого рассмотрения на досрочное. К счастью для Ника, его дядя мотал срок в том же заведении — он был из верхушки «Ангелов Ада» и держал блоки B и C в железном кулаке. Благодаря этому Нику досталась самая легкая ходка, какая только бывала у новичка в Тюряге. Колтрейн и Майки лично приняли пацана в компанию — по приказу старика. Мальчишка был свеженький, с гладким лицом и мягким телом. Иногда я думаю: понимал ли он вообще, насколько хреново все могло для него обернуться?

— Короче, — Большой Роб понизил голос до хриплого сценического шепота, — Заику регулярно проверяли на проколы и дорожки, потому что он слишком часто палился с дурью. Вот он и начал колоться в жопу. Только не в булку, врубаетесь; я про то, что прямо в стенку прямой кишки. Он ширялся прямо себе в очко, мужики. Прикиньте? И довольно скоро заработал адски охуенный абсцесс. Из-за всех этих фекальных бактерий и прочего дерьма, что живет в его старой грунтовой дороге, абсцесс воспалился по-черному. Через какое-то время он затянулся коркой из лейкоцитов и всякой гадости и раздулся в здоровенный пузырь гноя. Пузырь разросся так, что в итоге закупорил бедняге жопу — наглухо, блядь. Он с этим ходил, говорят, неделями, серьезно. Неделями. Больно, наверное, было пиздец... И вот док видит, что из очка мертвого хера что-то пузырится, тычет туда скальпелем — и хлоп! Оттуда выхлестывает дохуя кровавого зеленого гноя, полного дохлых бактерий и воняющего, как мошонка дьявола.

— Фу, бля, это же просто грязь, — простонал Майки и изобразил, что блюет прямо на Хатча. Мы все морщили носы и качали головами. Слово «грязь» к этой картине даже близко не подходило.

— Но это еще не все, друг мой... это не все. Самое паршивое, — продолжил он, — что Заика проходил с этим гнойным шариком в жопе недели две-три, понимаете? Всю канализацию ему перекрыло. И когда док проткнул эту хреновину скальпелем — ох, еб твою. Это был буквальный говношторм. Из жопы хлестало, как из шланга под давлением.

Пару мгновений мы молча переваривали эту картину. Мне стало слегка нехорошо.

— Такая... блядь... ГРЯЗЬ! — взревел Майки, и я, несмотря на все услышанное, расхохотался. Колтрейн и остальные подхватили. Реми брезгливо скривился. Он подпиливал ногти. Реми давно уже не был просто очередной блочной подстилкой, слабаком, который торгует тем, чем может, чтобы выжить в мире, где правит сила; за последние месяцы он превратился в настоящую бабу. Отыграв год с лишним покорную «женскую» роль на приемном конце елды Колтрейна (именно Колтрейн, собственно, и сделал из Реми девку), он наконец перестал играть женщину и начал ею жить. Было видно, что он где-то достает женские гормоны: волосы на руках поредели, и под оранжевой робой, кажется, появился едва заметный намек на грудь. К тому времени, как я вышел из Тюряги, Реми сменил имя на Рианну и был женой — приготовьтесь — не кого-нибудь, а дяди Ника, неофициального короля блоков B и C. Рианна славилась тем, что из-за нее между зэками вспыхивали зверские драки: за ее внимание боролись. Кстати, именно так Колтрейн и получил неожиданное досрочное освобождение... «досрочное через черный ход», как это называют. Потому что, когда ты мертвый, из главных ворот не выходят.

— То есть дока обосрал труп, — произнес Ричи медленно и мечтательно. — Причем говном с гноем. Пиздец, мужики. Слушайте... а как думаете, с ним такое часто бывает? Или это, типа, в первый раз? — Ричи раньше нюхнул гидроморфона и теперь витал где-то в облаках, плавал там с обдолбанной улыбочкой.

— Ричи, это просто, блядь... — Майки не договорил. — Хотя нет, вопрос хороший. Бормотухи, пацаны?

Я уже открывал рот, чтобы сказать «да на хуй», и тут — ХЛОП — и все погасло. Зэки заорали и заулюлюкали по всему блоку, оба яруса с обеих сторон. Большой Роб рявкнул:

— Завалите, идиоты! Свет вырубило, всего-навсего, да уймитесь вы нахрен!

И, вот чудо, кто-то действительно завалил. Дело в том, что Большой Роб Хатч был... ну, именно что большой. Здоровый, как буйвол. Я вообще удивлялся, как нижняя койка выдерживает и Роба, и Майки, который тоже был не из мелких.

Включились аварийные лампы — мягкие, красные, зловещие. Общая зона блока C стала похожа на кадр из апокалиптического ужастика. За пуленепробиваемым стеклом в будке виднелся надзиратель: он стоял и ждал, как зэки отреагируют на то, что во время блокировки вырубился свет. Теперь нас не только заперли в тесных клетках на неизвестно какой срок — нас еще и лишили возможности нормально почитать книгу (некоторые зэки действительно умели читать и читали), или разглядеть собственную руку за картами, или хотя бы послушать радио, мать его. Надзиратель был темной фигурой, окутанной тусклым красным, и по его позе было видно: он настороже и готов действовать. Почти уверен, что в ту ночь старшим в будке был Робсон. Робсон был тупой мордоворот с мертвыми глазами и квадратной челюстью, в котором сочувствия не имелось ни на грамм... и по случайности под рукой у него имелся двенадцатый калибр с расточенным чоком. Я истово надеялся, что никому не взбредет в голову устроить серьезную бучу, — потому что, если бы взбрело, мы бы, скорее всего, все об этом пожалели.

По блоку стоял ор и грохот пинаемых дверей, но довольно быстро стало ясно, что вся эта возня — для вида и вполсилы. Мы молча поблагодарили Того, Кто мог нас слышать, за то, что отряд экстренного реагирования вызывать не будут. Эти ребята не шутят. В кевларе, безликие под забралами шлемов, они входят в блок и вламываются в камеру за камерой, без разбора, проламывая головы и выбивая зубы дубинками. Черт, тебя могут даже пристрелить — а стреляют они на поражение.

Тишину нарушил Ричи:

— Мужики, я реально на минуту напрягся. Если бы эти костоломы сюда вломились и нашли все наше добро, нам бы пиздец.

Ричи сидел шесть лет за торговлю таблетками — стандартный срок за второй заход. Из химии он предпочитал оксиконтин и гидрокодон. Столкнувшись со скукой тюремной жизни, он начал употреблять то, чем торговал. К Рождеству того года он был конченым торчком. Майки было плевать, кто там сидит на дури — сам мог иногда нюхнуть, — но нарков он не терпел совершенно. Он вышвырнул Ричи из компании. Одурманенный герычем, погрязший в долгах, слабый и одинокий, Ричи в итоге оказался в камере с парнями с верхнего яруса напротив нас. С «черного» яруса. В тюрьме строгого режима это звучит очень нехорошо. Дела через цветную черту делаются, но на этом любое дружелюбное общение обычно и заканчивается. Может, на воле ты и не расист, но внутри выбора у тебя особо нет. Если совсем прямо, то так: если ты белый — держись с белыми. Черные и латиносы в друзья тебе не рвутся, и наоборот. Причин для вражды между цветами хватает с избытком. Тебя затопчут в говно… или хуже. Когда до нас дошло, что Ричи видели — как он с опущенным лицом поднимался по лестнице на тот второй ярус… ну, мы все поняли. Долги у Ричи были тяжелые. Поставленный перед выбором — торговать собой или сдохнуть, — Ричи выбрал жизнь.

Господи. Мне было паршиво от того, чем все кончилось для Ричи; мне и сейчас паршиво. Его последняя отчаянная попытка удержаться за жалкое существование только оттянула неизбежное: он умер в течение месяца. Однажды утром, вытерпев очередное групповое изнасилование, Ричи, видимо, надломился окончательно. Воля к жизни рассыпалась и рухнула. Ричи остался в камере, когда его мучители ушли вниз на завтрак, и в последний раз загнал иглу себе в руку. Обдолбанный в хлам, Ричи повесился на угловом столбике верхней койки. Веревку он свил из связанных узлами носков.

Я разболтался, да? Извините, со мной такое бывает — придется, наверное, потерпеть. Я в этом деле не силен, не то что Майки или Хатч. Я просто одинокий мужик, которому иногда не спится по ночам, когда визг ветра можно принять за вой потерянных душ, а рамы в окнах трясутся и дребезжат. Хоть меня и выпустили из Тюряги пятнадцать лет назад, я никак не могу отделаться от ощущения, что все еще сижу. Но, наверное, все мы чем-то да заперты, разве нет? В такие ночи, как эта, моя тюрьма — вот этот ржавый трейлер. Моя жалкая, унизительная работенка. Мой развод. Моя сырая, красноглазая ярость, несфокусированная и бессильная. Тоска и сожаление. В такие ночи моя тюрьма — это прошлое и моя неспособность его оставить.

Так вот, сидели мы все в этом странном красном сумраке и слушали, как ор и весь этот балаган понемногу затихают. Ричи внезапно отрубился; Ник поставил ему на голову ботинок. Мы посмеялись. Колтрейн начал что-то говорить про хоккей, который вот-вот начнется, и резко замолчал. Нас закрыли, электричества нет — никакого хоккея этой ночью, во всяком случае для нас. Мы пустили по кругу косяк, а когда он догорел до бычка, пустили следующий.

Наконец Майки нарушил тишину:

— Ну что… кто сегодня хочет немножко хуйни в духе «Сумеречной зоны»? У меня есть хорошая история. Хатч, помнишь, как в прошлый раз свет вырубило?

Хатч бросил на него мрачный взгляд, а потом сделал очень странную для матерого зэка вещь — передернулся.

— Ты им эту хочешь рассказать? Не знаю, мужик…

— А чего нет? Бля, свет вырублен, за стеной ветер воет. Самое время.

— Ладно, хуй с ним. Погнали. — Большой Роб откашлялся и сказал: — Так, пацаны, время страшной истории. Подсаживайтесь, блядь, к костру и берите по стаканчику этого прекрасного вина.

— По-моему, это скорее бренди, Хатч, — ухмыльнулся Майки и предложил мне выпить. Я нехотя принял пенопластовый стаканчик мутной, выжигающей глаза дряни и собрался с духом, чтобы ее проглотить. Настроение у меня чуть поднялось: страшные истории я всегда любил.

Майки сурово прорычал:

— Так, первым делом: все это чистая правда, на сто процентов. Ясно? Мы тут ничего не гоним. Всерьез. Так что не надо нам говорить, что мы пиздим, а то можете идти ночевать к тому козлу в будке.

— Ясно, — буркнул Ричи и завалился на пол. Он уже уплыл.

— Все это было очень давно, когда никого из вас тут еще не было. Лет двенадцать назад, я бы сказал. Майки?

— Ага, точно. Не меньше. Тогда эти мелкие сопляки еще дрочили друг другу в малолетке, ха.

— В общем, давно дело было. Мы с Майки тогда бегали с разными компаниями, занимались разным, но друг друга знали. Мне тогда было примерно как тебе, наверное, — сказал он, тыча пальцем вниз, в меня. — И вот в один день Аквариум в очередной раз вывалили в блок, и с ними была новая рыбка, на которую сразу начали оборачиваться. Я играл в шашки на верхнем ярусе, когда они все прошли через решетку — стоят там внизу, в коридоре, как стайка заблудших ягнят. Плетутся за парой надзирателей, а в конце строя — самый хорошенький сладкий мальчонка, какого эта тюрьма вообще видела. Я в игры с чужими жопами, как Колтрейн, не играю, но этот пацан… он был, не знаю… почти как ангел, что ли. Слишком идеальный, как картинка из журнала, понимаете? Тоненький, светловолосый, из тех, по кому школьницы сохнут. Да, пацан был красивый, это точно, и по виду — сломать такого раз плюнуть.

Большой Роб замолчал и с усилием протолкнул в себя глоток мерзкого, приторного пруно — гремучей смеси перебродивших фруктов, пакетиков сахара и дрожжей. Пока он угрюмо это глотал, в рассказ вклинился Майки:

— Новая рыбка тут же свела весь блок с ума, реально. Волки просто теряли башку. Охрана нервничала: такой красавчик может породить между быками кучу обид. А обиды обычно кончаются убийством. Так что остальных рыбок сдали начальнику в будке, а красавчика увели в блок защиты — быстро, блядь, аж пятки сверкали. Держали его там несколько дней, но волки о нем не забыли ни на секунду. Все время выспрашивают про пацана у бесконвойников, у тех, кого пускают в защиту. Спрашивают, не скучно ли пацану, не хочет ли он шоколадку, или журнальчик с голыми бабами, или пакетик герыча, — все, чего пацан мог бы захотеть… Передают через бесконвойников любовные записки, деньги, травку, всякое такое. В конце концов зэк по имени Холбрук поднял серьезные связи, и охрана перевела пацана обратно в блок. Точнее, в камеру Холбрука. Помню, я смотрел, как охранники ведут парнишку через блок и вверх по лестнице к его новому дому. У пацана в этих широких голубых глазах не было никакого выражения. Вообще никакого. Просто… пусто.

— Холбрук был здоровенный, жирный сукин сын, реально мерзкий. Его за двадцать шагов можно было учуять по вони. Полный психопат. И вот, скажу я вам, смотреть, как Брукки ухмыляется и ждет у двери своей камеры нового сокамерничка, — блядь… мне аж жалко стало пацана. Он собирался делать с мальчишкой плохие вещи, это по ухмылке было видно. Он собирался сделать ему больно. А у пацана на лице — ничего, вообще ничего. Помню, я подумал: рыбка либо охуеть какая храбрая, либо просто слишком тупая, чтобы понимать, что ее ждет.

Роб опрокинул в себя остатки бормотухи из бумажного стаканчика и постарался не сблевать.

— Гхх, ну и дрянь же, блядь. Кто это варил? — Голос у него был сухой и обожженный.

— Наши дорогие соседи дальше по коридору, вот кто, — хмыкнул Майки. — Умудрились прятать ее в бачке унитаза, пока она не дошла, и, господи Иисусе, какая же она гадкая.

— Бля, я, кажется, уже слепну. — Хатч протянул стаканчик, и Майки плеснул ему еще из пакета, следя, чтобы носок, служивший фильтром, не выскользнул и не выплеснул гниющий фруктовый коктейль на койку. Я пригубил из своего стаканчика и чуть не сблевал. Все дружно поржали — кроме Ричи, понятно. Ричи все так же лежал на полу, веки у него подрагивали и дергались.

— Многим было тяжко видеть, что первым запустит в пацана свои грязные крючья именно Холбрук. Он разворотит пацану очко и уничтожит душу — так считали все. К утру пацана повезут в лазарет, а потом, наверное, сунут обратно в защиту, на круглосуточный надзор от суицида. Даже если он и вернется в блок, никто его уже не захочет — после того, что Брукки с ним наверняка сделает.

— Видишь, как тебе повезло? — сказал Колтрейн Реми, и маленький француз в ответ улыбнулся своим ногтям. И продолжил их пилить — аккуратно, полностью сосредоточившись. Иногда я думаю: не планировал ли Реми уже тогда те заигрывания и измены, которые неизбежно приведут к убийству Колтрейна — с черепом, размозженным десятикилограммовой гантелью в качалке. Колтрейн, бык-педрила, который отнял у Рмми мужское достоинство и в конце концов превратил его в то, чем тот, наверное, никогда не хотел становиться… Думая об этом сейчас, я почти уверен, что планировал. И я его не виню.

Роб рассказывал:

— Я той ночью слышал крики. Приглушенные, но слышал. И сокамерник мой тоже — тогда со мной сидел старый Джонни Франзини. Я шепчу ему наверх: «Эй, ты слышишь эту хуйню? Бля, это же ужас», — а он отвечает так буднично: «Этот мальчик, он же знал, что так будет, а? Он слишком красивый, как девочка, чтобы быть в этом месте. Ему вообще нельзя было сюда попадать!» Как будто парень сюда, блядь, добровольцем записался. Я только головой покачал и велел Джонни спать. Мне так жалко было пацана, понимаете? Кажется, это была одна из худших моих ночей здесь.

— Я тоже слышал, — вставил Майки. — Да все, по-моему, слышали, включая начальство на смене. Но никто не пошел проверить, потому что правила здесь устанавливают деньги, а не начальник тюрьмы и не правительство. Деньги. Не сомневаюсь, что этот больной урод предложил за пацана хорошие бабки. А какая-то холодная сука продала его, не задумываясь ни на секунду.

Хатч кисло кивнул.

— Деньги — шлюха. Но это ничего, потому что есть еще такая штука, как карма. Наступает утро, и что вы думаете: Брукки не стоит у своей камеры, не ждет поверки. И пацана нет. Шепот побежал по рядам быстро, как ветерок: «Холбрук вчера ночью слетел с катушек и убил пацана. Сидит в клетке и ждет, когда придут костоломы и проломят ему башку». Начальник, который вел пересчет, остановился у камеры Холбрука, и все зэки как один вытянули шеи — посмотреть, что будет дальше. Я видел, как охранник одной рукой достал рацию, а другой — дубинку. Он что-то быстро-быстро говорит в рацию и при этом медленно идет к двери камеры Брукки с занесенной дубинкой, готовый проломить череп, будто отгоняет кого-то. Начал орать остальным охранникам, чтоб пиздовали сюда, живо!Они прогромыхали мимо — ключи звенят, ботинки топочут, — а потом нам всем велели вернуться в камеры на пустое брюхо. Слышу, они там у камеры Брукки орут в рации и топают, а потом слышу, как кого-то вырвало. Слышал, как блевотина шлепнулась на плитку.

— Нас держали в камерах несколько часов, и народ бухтел. Помню, мы с Джонни Эф были просто в бешенстве на Холбрука. Мы-то решили, что он совсем слетел с катушек с новой рыбкой и перерезал пацану горло, пока трахал его, или что-то в этом роде. Но потом мимо прошли ребята из экстренной службы, катили каталку, а когда они прокатили ее обратно, меня можно было сбить с ног плевком из трубочки… потому что пристегнут к ней был Холбрук, а не пацан. Я его видел всего пару секунд, но помню, что лицо у него было конченое. Его почти не было. Все содрано до кровавых жил и костей. Ни кожи, ни мышц. Пиздец как жутко. Я аж ахнул вслух, и даже молчаливый кривоносый старик Джонни Франзини глянул дважды и сказал: «Э, это что за хуйня?» Узнал я его только по волосам — здоровая сальная копна, как у пещерного человека. Простыня, которой накрыли тело, промокла от крови насквозь. Думаю, остальное было под стать лицу.

Ник присвистнул:

— Бля, мужик, вот это жестко, — и запалил еще косяк.

Мы, обитатели пола, почти забыли про онемевшие задницы и покалывающие ступни; забыли и про блокировку, и про отключение света, и даже про бедного Заику, который не просто умер лютой смертью, но умер еще и с жопой, закупоренной гнойником размером с мужской кулак. Майки и Хатч рассказывали историю, а мы в ней жили, понимаете, о чем я? Мы были прямо там.

Майки сказал:

— Минут через пять копы катят по блоку какую-то дикую хреновину, и я такой сокамернику: «Это что за хуйня?» — а он тоже не знает. Вскоре они катят ее обратно, и я такой: «Оооо, блядь, вы гляньте на это!» «Молчание ягнят» смотрели? Такая тележка, к которой пристегивают Энтони Хопкинса, когда его перевозят? Вот ровно она и была — а к ней пристегнут пацан. С намордником и все как надо. И пацан просто залит кровью, мужики. С одежды у него капало, я слышал, как за ним капает на пол. За ним оставался след.

— Нас выпустили на завтрак где-то через полчаса, но к тому времени уже почти обед подошел, так что нам выдали ебанутую смесь теплого обеда и холодного завтрака. Правда, говорили больше, чем ели, и все говорили одно и то же: «Что же пацан с ним сделал?» Большинство думало, что он как-то добрался до заточки Брукки и срезал с ублюдка все подчистую. Обточил до костей. Но… Брукки был реально здоровый мужик, и псих конченый. Как такая тощая маленькая сучка могла так легко завалить такого злого мужика, как Холбрук… этого мы не знали.

Косяк прошел по обитателям пола, а потом его передали наверх, на койки. Майки затянулся крепко и издал тот смешной сдавленный звук, который иногда издают мужики постарше, когда держат большую тягу, — носовой, придушенный. Он показал Ники большой палец и выдохнул дым, как заматеревший старый дракон.

— Неплохая дурь, Ники. Хороший заход, надо еще такой достать. Ну так вот, пацан… его укатили в карцер на тележке Ганнибала Лектера и заперли под сверхстрогим режимом: его вообще никто даже мельком не видел. Держали под круглосуточным наблюдением, со всеми делами. Пара расконвойников попробовала спросить у охраны, что там вышло у него с Брукки, и им сказали не лезть не в свое дело и драить, блядь, полы.

— Пацан просидел в карцере неделю, потом две, потом месяц… и все это время ни слуху ни духу о том, что ему предъявили убийство. Ходил слух, что коронер написал в отчете, будто Холбрук умер от сердечного приступа. Может, у него сердце и правда встало, допустим… но ни слова о том, что его разделали, как воскресную индейку. Вообще ни слова. — Майки налил себе еще порцию освежающего, и вонь из открытого пакета выжимала слезы.

Хатч слегка улыбнулся — без всякого веселья за этой улыбкой.

— Ну, языки чесались, как обычно, и довольно скоро пошли разговоры, что пацан, может, и не человек вовсе. Что он замочил Брукки зубами… что он сожрал его живьем, как какое-то чудовище. Говорили даже, что к нему в карцер приходил священник и вышел оттуда со слезами на глазах — реально, блядь, плакал. Не сказал, что случилось, только что не хочет больше с пацаном разговаривать. Никогда. Вскоре после этого он уволился отсюда. Просто взял и ушел, и, я слышал, падре потом продал дом и уехал. На другой конец страны. Куда-то далеко-далеко.

Железно-седая борода Майки разошлась в легкой усмешке.

— А вот теперь начинается настоящая жуть.

Большой Роб буркнул:

— Билли Тремонт, — и мощно затянулся косяком, спалив его до тлеющего огарка между толстыми пальцами.

— Ага, он самый. Билли Тремонт. Надзиратель, работал в ночную, и вот что я вам скажу: грязнее не бывает. Этот хер не просто брал на лапу — он сам и был лапой, понимаете, о чем я? Он был таким же бандитом, как любой из наших. Он контролировал, что попадает в Тюрягу и когда, кому достанется и сколько. Этот тип выдавливал любых конкурентов из числа других копов, которые тоже играли в эту игру, всеми доступными способами: подставлял, чтобы их уволили, платил байкерам, чтобы тем набили морду, и так далее. Полный, блядь, мудак, но при этом реально умел достать тебе то, что нужно… за свою цену.

— Ну, факт в том, что люди любят загадки, особенно люди, которым абсолютно нехуй делать. Несколько мужиков скинулись деньгами и пришли к Билли, потому что если кто и мог найти ответы на их вопросы, так это Билли Тремонт. Билли посмеялся и говорит: он бы с радостью взял их деньги, но сделать то, о чем они просят, не может. Говорит: «На этого странного мелкого ублюдка нет никакого дела, насколько я могу судить. Я не знаю, кто он, зачем сюда попал и откуда взялся. Никто не знает, и это чистая, блядь, правда». Мужики назвали его брехлом, и Билли стал серьезным. Он прищурился и сказал: «Вы что, думаете, я сам уже не пытался это выяснить? А? Насколько я вижу, пацан просто взял и возник в Аквариуме из воздуха. Похоже, его все просто передавали дальше по бумажкам, потому что никто не хотел признаться, что не знает, кто этот хренов пацан. Еще раз назовете меня брехлом — вобью в вас страх божий». Стало ясно, что с Билли они ничего не добьются, так что мужики…

— Какой пацан? Погоди, мужик… который из них пацан? — Глаза у Ричи были как черные бездонные омуты. Я это помню. Он к тому времени уже глубоко провалился в тупую смоляную яму зависимости. Он прошел точку невозврата. Это было видно по глазам.

— Заткнись, дурень. — Роб повернулся к Майки и сделал жест: мол, продолжай.

Майки холодно посмотрел на Рича, потом сказал:

— Короче, мужики махнули рукой, сказали «да и хуй с ним», и на какое-то время все затихло. Жизнь идет своим чередом. А потом наступает день, когда Билли подходит к одному из зэков в утренней очереди на кормежку и говорит, что нашел кое-что про ту рыбку, если кому еще интересно. Билли, говорят, выглядел хреново. Уставший и напуганный.

— В ту же ночь Билли приходит к этому мужику в камеру, после отбоя. Просит у него сигарету… а Билли бросил курить много лет назад. Билли ему говорит: «Денег мне за это не надо. Оставьте свои паршивые бабки себе. Я просто не хочу быть единственным, кто теперь не может спать по ночам. Вы, куски дерьма, засадили его мне в голову, и я не могу его оттуда выковырять. Идите за это на хуй. Идите вы все на хуй боком». Мужик рассказывал, что руки у Билли Тремонта тряслись так, блядь, сильно, что он еле прикурил.

— Билли говорит зэку, что любопытство жрало его, блядь, заживо, так что он какое-то время думал, как получить то, что хочет… а потом выбрал жертву. Билли всегда держал ухо к земле, знаете таких типов: он знал то и это, кто что сделал, где и почему. Он знал про людей всякое. Он знал, что один из костюмов в администрации плотно сидит на коксе — такая бешеная привычка, которую мало кто может долго тянуть. И еще он знал, что этот костюм и начальник тюрьмы трахают одну и ту же бабу — секретаршу начальника. Билли дал ему четверть унции хорошего крэка и сказал, чего хочет. И пообещал подкинуть восьмушку сверху того, что уже дал, если тот принесет товар.

— Костюм вернулся к нему через пару дней — сопли текут, а в руках папка, которая выглядела старше Библии. Сделана из какого-то грубого, крошащегося картона, сухого, как пыль. Канцелярская крыса говорит, что секретарша начальника подсказала ему, где ее искать: заперта в шкафу в кабинете начальника. Говорит, что рисковал ради этого всем на свете и хочет за свои труды больше восьмушки. И больше четверти унции тоже. Билли ответил, что тот может либо взять восьмушку, либо Билли сообщит начальнику, что один из его холуев не только кокаинщик и вор, но еще и макает свой фитиль в горшочек с медом начальника. И добавил, что как бы начальник его ни выебал, это будет и вполовину не так страшно, как его выебут волки. Мужик захлопнул варежку, взял свою восьмушку, и они разошлись.

— Так вот, между затяжками Билли рассказывает зэку, что первые документы в папке — это страницы из судебного протокола, какой-то захолустный суд где-то в коровьей глуши. Написаны от руки старинным пером, говорит Билли: ну, знаете, таким, которое надо макать в чернильницу, а потом промакивать о промокашку, чтобы не размазалось. Вот насколько древняя эта хрень. Все даты и имя пацана были вымараны, говорит Билли, но он прикинул, что первые бумаги в папке — конца девятнадцатого века.

Ник фыркнул:

— Чего? Это же вообще невозможно.

Майки пожал плечами:

— Как есть, так и есть, Ники. В протоколе было сказано, что пацану предъявили множественное убийство, отправление сатанинских обрядов, каннибализм, поджог, нанесение увечий… ему было всего шестнадцать, когда его судили. Прокурор требовал повесить его за все это. Но казенный адвокат, которого ему назначили, — какой-то скользкий мелкий хер — заявил, что богоугоднее будет дать пацану дожить остаток дней в тюрьме, раз уж известно, что пацан — осиротевший бродяга, который сам себя вырастил в лесу. В лесу морального наставления нет, вот такой был довод. Присяжные в итоге расчувствовались, набожность взыграла, и они заменили пацану свидание с веревкой на пожизненное. Отправили его в кутузку, и в первую же ночь он убил своего сокамерника. Убил ногтями и зубами, а потом сожрал беднягу.

Колтрейн выглядел встревоженным:

— Еб твою мать. Это же фильм ужасов. Извините, мужики, но вы явно нам гоните.

Майки снова пожал плечами:

— Хотел бы я гнать. Но нет. Во всяком случае, если верить Билли Тремонту. Билли сказал, что после того, как пацан сожрал сокамерника, его засунули в дурку для криминальных психов. Надели смирительную рубашку. В какой-то момент врачи поняли, что обычное лечение ни хрена не помогает, и решили сделать пацану лоботомию. Он вырубился от эфира, они только-только собрались начать, и тут пацан вдруг рвет ремни на руках и вгрызается главному хирургу в горло, как самый настоящий волк. Вырвал его начисто. Он никак не мог оставаться в сознании, не говоря уже о том, чтобы порвать толстые кожаные ремни… но он был в сознании, и он порвал.

— Как я слышал, — сказал Хатч, — после того как он убил врача, пацана снова поставили перед судом, и на этот раз он получил двенадцать голосов за смерть. Его привезли на городскую площадь и повели на эшафот, а весь город орал и кидал в него плесневелый хлеб и коровье говно. Он над ними смеялся. Палач накинул ему веревку на шею и спрашивает, есть ли у пацана последние покаянные слова к толпе. Пацан говорит, громко и четко: «Не в чем каяться, когда делаешь, что хочешь. Я бы выебал твою мать в жопу и поджарил ее сердце, если бы захотел, а потом, ковыряя в зубах, не пернул бы над ней даже вместо благословения. С чего бы?» Ну, копы немного попинали пацана дубинками, надели мелкому уроду мешок на голову, палач дергает рычаг… а люк не открывается. Он с ним повозился, попробовал еще три раза, и каждый раз эта хренова дверца не распахивалась. Они не знали, что делать. А пацан все это время смеется, кроет их матом и славит Дьявола — в общем, ведет себя как заноза в жопе. Люди орут, чтоб он уже болтался. Обстановка накалялась, и быстро. И тут кому-то приходит светлая мысль: можно же просто поставить пацана к стенке и расстрелять, и дело с концом.

— Только и это не сработало, — добавил Майки. Слова у него становились тяжелыми и заплетались: похоже, бормотуха начала брать свое. — Поставили пацана к кирпичной стене, пятеро копов прицелились. Пятеро копов нажали на спуск, и пять стволов дали осечку. Попробовали еще раз — то же самое. К этому моменту зрители уже как следует перепугались. Толпа фермеров и работяг с мельницы, которая пришла посмотреть, как пацана вздернут, — у всех вдруг нашлись срочные дела. Все разошлись, и, готов поспорить, «Отче наш» был на губах у многих по дороге. Когда все ушли, копы запихнули пацана обратно в фургон, потому что делать было больше нечего. Отвезли его назад в суд, и после каких-то споров за закрытыми дверями судья отправил его в другую тюрьму, где его заперли в пустой комнате в подвале. Потом дверь забили досками… а потом, для верности, все это заложили кирпичом.

Ричи попытался сфокусировать глаза на Майки и спросил:

— А что, так… так реально можно, мужик? Просто засунуть человека в дыру и замуровать его на хуй?

Заговорил Ник. Голос у него был хриплый:

— Сейчас, может, и нельзя, но речь-то о времени, когда у многих даже свидетельства о рождении не было. Конечно, могли так сделать. Кто б узнал? — Он запалил еще косяк и пустил по кругу.

— И что, мужики? Они просто оставили мелкого психа там подыхать? — Ричи, похоже, охватило сомнительного рода моральное негодование.

— Еще один хороший вопрос, Ричи. Может, ты и не все клетки мозга еще убил. — Майки хлебнул еще мерзкой бормотухи и скривился. — Билли Тремонт сказал, что в папке было всего два других документа: охуенно старая тюремная фотография и отчет в Управление исправительных учреждений от сантехнического инженера. Написан где-то в пятидесятых. Инженер спускался в старый подвал той самой тюрьмы, где замуровали пацана; он там проверял говнотрубы. К его работе это не имело никакого, блядь, отношения, но инженер упомянул в отчете, что нашел там заложенный кирпичом дверной проем. Любопытство взяло верх, и он ломом разворотил старую крошащуюся кладку. Отодрал доски и открыл дверь. И знаете, что он нашел?

— Скелет, — пробормотал Ричи. Он с трудом удерживал глаза открытыми.

— Нет. Ничего. Вот что он нашел. Когда он вскрыл дверь, комната была пустая.

Мы несколько мгновений это переваривали.

— И потом Бульдог сожрал свой ствол, не забывай про это, — прогудел Хатч. Он передал косяк обратно Ники. Ник брезгливо скривил губу.

— Кто обслюнявил эту хрень? — возмутился он. — Мокрый пиздец. Мерзость, мужик, просто мерзость.

Никто не признался в содеянном. Ник начал бухтеть дальше, и Хатч посмотрел на него тем самым взглядом, который говорил: заткнись немедленно, или пожалеешь. Ник заткнулся. Майки хихикнул.

— Благодарю покорно, Хатч. А ты, Ники, — давай, малой, отщипни мокрую часть и кончай ныть. Так вот, этот мудак Бульдог… он был одним из самых нелюбимых охранников за всю историю этой богадельни. Настоящий, стопроцентный, чистопородный кусок говна. Когда все это случилось, ему до пенсии оставалось еще несколько лет… под шестьдесят, я бы сказал. Огромный, жирный, красномордый ублюдок. Злой пиздец. Давление у него всегда зашкаливало; больше всего на свете он любил найти повод врезать какому-нибудь бедолаге по башке. Делал он это носком, набитым монетами, который висел у него на ремне. Когда слышишь звяканье мелочи — подтягиваешься и прекращаешь дурить, пока оно не стихнет. Если этот мерзкий старый хер был не в духе, ты обходил его стороной и держал свою пасть закрытой.

— И вот этого типа ставят дежурить перед камерой пацана в ночную смену, да? Один, без напарника и вообще… думаю, остальные надзиратели этого жирного горластого хера тоже не любили. И вот он там ночь за ночью, только он и этот жуткий пацан, всю ночь напролет. Обычно для зэка, которого сторожат, это плохо кончилось бы: остаться наедине с усталым, злым Бульдогом, без свидетелей? Для большинства зэков это был бы долгий-долгий сезон в аду. Но эта рыбка была не обычным белым дурачком, каких сюда возят, — ну, понимаете, о чем я. Не пацан, который влез в какую-то тупость, а денег откупиться не хватило. Не, эта рыбка была совсем из другого теста.

Майки сделал паузу, чтобы протолкнуть в себя большой глоток пруно, и в разговор влез Хатч:

— Короче, старина Бульдог продержался всего месяц или около того, а потом идет к своему начальнику смены и просит снять его с этого дежурства. Дверь в кабинет главного пса была приоткрыта, и какой-то мужик по фамилии — э-э, Тэгс или Рэгс, что-то в этом роде, не помню, — короче, он вроде как подслушал почти весь разговор, пока ждал приема у начальника тюрьмы.

— А чего он ждал начальника? — пробормотал Ричи. Как обычно, Ричи не улавливал главного в истории. — Стучал на кого-то, точно! Козлина! Ненавижу этих уродов. Крысам надо делать больно, брат. Крысам, блядь, надо…

— Господи, Ричи, отрубись ты уже, а? Пустая трата кожи. — Хатч выглядел опасно недовольным. Ричи расплылся в дурацкой ухмылке и прошептал: — Крысы же, блядь.

Хатч грозно нахмурился на него, потом продолжил:

— Так вот, Тэгс, или Рэгс, или как его там, слышит, как Бульдог говорит, что хочет уйти с дежурства. Начальник спрашивает почему, а тот не говорит. Только что устал и что ему не нравится сторожить пацана. Начальник спрашивает, не нужен ли ему напарник, а Бульдог отвечает: нет, он просто хочет уйти с этого сраного дежурства, и точка. Ну, главный пес пыхтит, дует щеки и отшивает его. Толкает Бульдогу какую-то херню про то, что не хочет резко менять всем расписание из-за одного человека, и что если он так сделает, то маленький Джонни не увидит папу на трибуне на своем следующем бейсбольном матче и ему это всю жизнь поломает. Ну, знаете… давит на совесть жирному уроду и все такое. А потом говорит Бульдогу «нет» и отправляет восвояси. Так что Бульдог пошел домой, выпил почти целую бутылку виски… а потом сунул в рот служебный пистолет и нажал на спуск.

Ники докурил якобы обслюнявленный косяк до бычка и выпустил огромный клуб дыма. Запах дури к тому времени наверняка расползся по всему сраному блоку, но никого из нас это не волновало. Если все ведут себя прилично, охрана оставляет тебя наедине с твоими пороками. Обстановка и без того была взрывоопасная.

Майки подал голос:

— Обидная штука, знаете… Когда кто-то из нас вешается или добирается до лезвия, всем насрать. Охранники ржут над тобой, потому что у тебя кишечник расслабился и ты обосрался, когда умирал, — вот и весь твой некролог. Жизнь идет дальше, и никто о тебе больше не вспомнит. А этот мудак сунул ствол себе в пасть и вынес мозги через макушку — и все, он вдруг герой. В местной газете даже большую статью напечатали о том, как стресс работы сотрудника исправительного учреждения вызывает депрессию, и бла-бла-бла, чувствительные души не выдерживают суровой реальности работы с обдолбанными, трахающими друг друга в жопу зэками. Смешно, если честно. Тот, кто писал эту статью, точно не знал Бульдога лично.

Хатч вставил:

— А вот о том, что на самом деле заставило эту свинью нажать на спуск и проветрить себе череп, газета ни хрена не написала. Ни слова про пацана. Пацан был мерзким маленьким секретом начальника тюрьмы. Потому что они так и не знали, кто этот пацан и откуда он взялся; а мелкий жуткий ублюдок так или иначе делал людей мертвыми. Все, что у них было, — старый судебный документ, который читался как книжка ужасов, мимоходное упоминание в сантехническом отчете и черно-белая фотография человека, который выглядел как этот пацан, но никак не мог им быть.

Я вдруг понял, что мне становится не по себе. В мягком красном сумраке, обдолбанный в дым, я находил каждое слово Майки и Хатча пугающе правдоподобным. Я прокашлялся и объявил:

— Мужики, должен сказать, история у вас ебанутая. Меня тут внизу уже потряхивает.

Хатч моргнул вниз, на меня, с пьяным удивлением.

— Блин, я вообще забыл, что ты там внизу сидишь! Тихий, сука, какой, а? Еще игристого, друг мой?

Я до сих пор не осилил и первую порцию этой мерзости. Я помотал головой и вместо этого добил косячок Ники. Майки замолчал, и мы замолчали вместе с ним. Даже Ричи. И в этой тишине до меня дошло. Я сказал:

— Эй, Майки… когда пацана привезли в другую тюрьму и замуровали, после того как не смогли его казнить, — это же было здесь, да? Когда вы его в первый раз увидели, он был никакой не новой рыбкой — он был самым старым зэком во всей этой богадельне.

— А этот у нас смышленый, Майки, — сказал Хатч. — По сравнению с Ричи вообще, блядь, ученый. Может, назначим его нашим казначеем, как думаешь?

— Нам тут нечего в казну складывать, старик. Не в этой сраной дыре. — Майки налил себе еще порцию выжимающей слезы бурды. — Да, ты угадал, дружище: по словам Билли Тремонта, это было прямо под этим самым зданием. — Он хрипло вздохнул и поднял бумажный стаканчик с пойлом.

— За Билли Тремонта, — сказал он. — Искренне надеюсь, что Бог обошелся с тобой помягче.

— А как он умер? — спросил Ник, и Майки снова показал ту улыбку без веселья.

— Вскоре после того, как Бульдог наелся свинца, мы среди ночи опять проснулись от выстрелов. Билли Тремонта нашли мертвым в раздевалке охраны. Мозги и куски черепа сползали по стене рядом с телом, как улитки. Коронер заключил, что это очередное самоубийство, но вот в чем штука: в стене нашли пять кусков свинца, все на уровне груди. И один — у него в мозгу. Рядом с ним на полу была разлита полная чашка кофе, а в свободной руке он все еще сжимал заявление на отпуск. — Майки откинулся к стене и презрительно выдохнул. — То есть, согласно официальному отчету, вот Билли попивает свежий кофе, собирается зайти в контору и попросить отпуск — и вдруг, прямо тут же, без всякого предупреждения и без причины, решает застрелиться. Но перед этим он выпускает все патроны из служебного пистолета в стену — кроме одного, который пускает себе в висок. Довольно странный способ покончить с собой, не находите?

Ник выглядел встревоженным.

— Пацан пришел за ним. Вот что случилось, да? — В тусклом багровом свете он казался очень юным и очень беззащитным, лицо без морщин и без хитрости. — Оно выбралось из камеры и… шло за ним. Коп пытался его застрелить, а потом направил ствол на себя, пока оно до него не… добралось.

— Точно сказать не могу, Ники. Единственный, кто мог бы, уже тринадцать лет в могиле.

Реми осторожно кашлянул с верхней койки.

— Ты говорил Хатчу что-то про то, как раньше вырубался свет, и про то, что тогда случилось. О чем это ты?

— Не, может, не будем сегодня в это лезть…

— Да черт с ним, расскажи им остальное, — прогудел Хатч. — Мы же так далеко зашли, а? Через неделю после того, как Билли откинулся, налетела гроза и вырубила свет по всему округу. Нас всех загнали по камерам и велели заткнуться и, блядь, вести себя прилично. Многие охранники в ту ночь не смогли добраться до работы: дороги были в хлам из-за аварий, ливня и всякой такой хрени, — так что те начальники, которые все-таки доехали, были при тяжелом вооружении. Они ясно дали понять, что миндальничать не станут, если кто-то начнет беспредельничать.

— Где-то около полуночи я услышал, как на другой стороне Тюряги бахнул дробовик. Этот звук ни с чем не спутаешь, если он тебе знаком. Я мгновенно проснулся и вскочил на ноги. А потом, приглушенно и будто издалека, услышал крики. Рядом с моей камерой стоял начальник, и у него в рации кто-то верещал: «Он вышел! Он вышел из камеры и убил Эймсли! Он всех рвет на куски! Пиздуйте в одиночки, НЕМЕДЛЕННО!» Охранник рванул бежать, а я повернулся к Джонни Франзини — но он вынул слова прямо у меня изо рта. Он сказал: «Мальчик — он на свободе. Это плохо».

— Темно там было, но я почти уверен, что видел, как Джонни перекрестился.

Глаза Майки блестели на нас в полумраке — стеклянные от выпивки и широкие от воспоминаний.

— Был второй выстрел, а потом еще много. Они гремели и отдавались эхом, и мы обосрались от страха. Когда они стихли, мы снова услышали крики. Это звучало как… как животные на бойне, которые визжат и бьются, испуская дух. Мы с сокамерником, блядь, забились в угол и загородились матрасом. Мы не знали, что происходит, — только то, что охрана пыталась во что-то стрелять и ни хрена у них не вышло. Не боюсь признаться: я обделался.

— Я слышал, как по бетону зашлепали ноги, и мимо моей камеры пронеслись три охранника, — сказал Хатч. — Они не просто бежали — они, блядь, летели, неслись, как олимпийцы. Я на секунду увидел их лица: они были дикие от ужаса. Я такого больше ни у кого не видел, ни до, ни после. Все орали им вслед, пока они пробегали, спрашивали, что за хуйня творится. Они не ответили, даже не услышали нас — просто пронеслись мимо и побежали дальше.

— Через несколько минут появляется четвертый, и он сильно хромает, опираясь на винтовку, как на костыль. Отстал, видимо. Он часто оглядывался через плечо и ковылял вприпрыжку так быстро, как мог. За ним тянулся кровавый след. Форма с одной стороны была изодрана в клочья и болталась лохмотьями. Я крикнул ему: «Эй! Что с вами случилось, ребята? Что происходит?» — и он остановился перед нашей камерой. Теперь я разглядел его получше, и лучше бы я этого не делал. Это был Эймсли. Он все-таки не умер… по крайней мере, пока. Правая рука у него была изодрана почти в ничто. Просто несколько болтающихся кусков мяса и каких-то волокон, сочащихся кровью и еле удерживающих кости вместе. На правом бедре тоже не хватало огромных кусков мяса… и почти всей ступни. Лицо у мужика было серое от потери крови. Глаза как у куклы… как два круглых мутных стеклышка. Он был в шоке. Он шевелил ртом, пытаясь найти слова, потом сказал: «Кажется, я умираю». И снова заковылял дальше. Там, где он остановился, осталась лужа крови.

— Так, хватит, — сказал Реми, и голос у него слегка дрогнул. — Я не хочу больше это слушать…

— А я не помню, чтобы спрашивал, хочешь ты или нет, — прохрипел Майки. Реми поджал накрашенные губы и замолчал.

Хатч продолжил:

— И тут я услышал, как приближается что-то еще. Звучало так, будто что-то бежит на четвереньках, что-то с когтями. Я прижался спиной к стене, отошел как можно дальше, а Джонни скорчился на койке, натянув одеяло на лицо. Оно влетело быстро и промчалось мимо моей камеры — просто смазанное пятно из рук и ног, — а секунд через десять я слышу, как Эймсли завыл, будто сирена. Это было жутко. Это были предсмертные крики, мужик… ничто другое не заставит живое существо издавать такие ужасные, блядь, звуки. До меня не сразу дошло, что Эймсли не просто кричит: он что-то говорит. Он говорил: «Мамочка! Оно меня еееееест! Мамочка! Оно меня еееееест!» А потом я понял, что кричу вместе с ним. И Джонни тоже. Весь блок кричал. Помнишь это, Майки? Все мы, двести убийц и налетчиков, визжим в один голос, как маленькие девочки.

— Я этого никогда не забуду. Никогда, — тихо сказал Майки. — Надзиратель наконец умолк, и мы все тоже. Ужас можно было почти попробовать на вкус — острый и горький. Я чувствовал запах крови Эймсли, этот медный запах, который лезет в горло и от которого хочется блевать. Было так тихо… тихо, как в склепе. Слышно было бы, как падает булавка. А потом медленно — очень медленно — в коридор вышла фигура. Это был пацан. Он был красный с головы до пят, весь в крови, кишках и каких-то ошметках, которые с него сползали и шлепались на пол. Он шел прямо посередине коридора и нес голову Эймсли за волосы, она болталась у его ноги. Я смотрел, как он проходит мимо, и не дышал, ни разу, блядь, не посмел вдохнуть. Пацан подходит к будке охраны, спокойно, будто так и надо, и ставит отрезанную голову Эймсли на подоконник. Потом он вышел на середину коридора, поднял руку и показал пальцем на всех нас, на каждую камеру по отдельности. Будто он нас метил. Каждого из нас. Метил на смерть.

— Закончив, пацан пошел обратно тем же путем, каким пришел, и скрылся из виду. Больше его никто никогда не видел. Он просто… исчез.

Целую минуту стояла тишина. Наконец я подал голос:

— Почему я, блядь, ни разу об этом раньше не слышал? Как так? Это же должно было быть везде — в новостях, в передачах про преступления, блядь, повсюду…

Ник подхватил:

— Я тоже ничего такого не слышал, а я эти передачи про преступления обожал.

— Нет, про это вы ничего не слышали… но вы, может, слышали про тюремный бунт, — сказал Майки. — Согласно газетам, зэки воспользовались отключением света и несколько часов бесновались. Большинство охранников на смене погибли, пытаясь нас остановить, — так, во всяком случае, гласит история. Правительство выделило деньги на шикарную новую электронную систему замков — все из-за того, что случилось в ту ночь.

Я подумал над этим немного, потом сказал:

— Не знаю…

— Чего ты не знаешь? А? Давай я тебе, блядь, остальное расскажу, как тебе такое? — Хатч уставился на меня сверху вниз, и его сузившиеся глаза вбивали призрачные удары мне в лицо. Я замер. — Те три охранника, которых мы видели, когда они бежали, спасая свои шкуры, — они выбежали прямо в руки спецназа, который только что приехал с оружием наготове. Копы прорвались через решетку и первым нашли то, что осталось от Эймсли. Они не обращали внимания на наши вопли, шли по кровавому следу. Остальных они нашли в коридоре, который идет через середину блока одиночек: те лежали сырой кучей, и под телами кровь застывала лужей, как подлива. Все двери камер были сорваны с петель, а зэки внутри разорваны на куски. Насколько я слышал, бригаде, которая чистит места преступлений, понадобилось шесть дней, чтобы выгрести это крыло. И даже после этого зэки и охрана еще месяцами находили высохшие кусочки мяса и костей.

— Мы вам рассказали, что случилось, а верить или нет — ваше дело. Мне похуй, и Майки тоже. Хотите — поспрашивайте: тут есть старожилы, которые, может, и расскажут, если дать им что-нибудь, чтобы языки развязались. Еще раз: мне похуй. Весь этот блок потом долго-долго мучился кошмарами. У меня они, наверное, будут до самой смерти, и сомневаюсь, что я один такой. В этих стенах есть нечто, что выглядит как человек, но человеком не является. С ним лучше не встречаться, и поверьте мне — молитесь, чтобы не пришлось.

На этом Хатч замолчал, а так как час был поздний и все мы были прилично убитые, тишина скоро перешла в сон. Помню, мне снился светловолосый юноша, который стоял среди нас, пока мы спали, беззвучный, как тень. Глаза у него были совершенно черные в слабом свете аварийных ламп, а выражение лица — волчье и голодное. Помню, что во сне я очень, очень боялся, что мальчик почувствует, что я на самом деле не сплю. Если бы он обнаружил, что я не сплю, он бы меня сожрал. Я помню это совершенно отчетливо.

Проснулись мы рано утром от жалких звуков: Ричи, которого ломало без дури, всухую блевал в унитаз. Свет снова горел, блокировка закончилась. Ричи был не единственным, кому в то утро было хреново: мы все были в довольно разбитом состоянии, особенно те, кто спал на полу. Спать сидя на холодном бетоне — верный способ проснуться одеревеневшим и разбитым.

Говорить особо никому не хотелось. Мы сидели, курили и ждали утренней поверки. Я думал: может, может, дело не только в трещащих головах. Я подозревал, что не только мой сон потревожил светловолосый призрак. Существо, которое должно было перестать ходить по земле много лет назад, но не перестало. Существо со страшным аппетитом.

Копы наконец пришли и выпустили нас из клеток. Они демонстративно не стали проводить утренний шмон камер. Если бы стали, в одиночном блоке просто не хватило бы камер, чтобы рассадить всех нарушителей. Мы все потопали в очередь на завтрак (кроме Ричи, который предпочел остаться и, вне всякого сомнения, нюхнуть разок-другой), и на этом история, в общем-то, заканчивается.

Ну, почти.

Меня выпустили на год раньше за хорошее поведение. За остаток моего срока почти вся компания Майки освободилась — кто через переднюю дверь, кто через заднюю. Ричи первым выкатили черным ходом. Потом, через восемь месяцев, череп Колтрейна перебили в новый и неопрятный формат, и он последовал за Ричи через задний ход. За полгода до того, как меня выпустили из клетки, у Большого Роба Хатча случился сердечный приступ, когда он поднимался по лестнице на ярус над нашим. Он упал навзничь, схватившись за грудь, и был мертв еще до того, как кувырком слетел с последних ступеней и улегся внизу.

Так что какое-то время оставались только я, Майки, Ник и пара случайных корешей. Стало скучно. Компания расползлась по швам, и к моменту моего освобождения ее уже не существовало.

Через несколько месяцев после того, как оформили мой развод, я однажды вечером расчувствовался и решил найти Майки в интернете. Довольно скоро нашел — через его некролог. Он умер в больнице от «непродолжительной болезни» вскоре после того, как я вышел. Ремми тоже был мертв: жертва изнасилования и поножовщины в душевой. А Ники? Я выяснил, что он в психиатрической лечебнице.

Я навестил его там один раз. Да я лучше в тюрьме сидеть буду, честное слово. Большинство пациентов, которых я там видел, были зомби, химически отпизженные лекарствами до полной покорности. Было еще несколько, которые были просто… странные. От их взгляда мне становилось не по себе — а я, еб твою мать, отсидел в федеральной тюрьме. Меня проводили туда, где Ники сидел один за столом, и он сразу меня узнал. Мы поздоровались, как старые друзья, поболтали о пустяках, как поболтал бы кто угодно. Он показался мне совершенно нормальным. Я не понимал, почему он здесь… пока не упомянул Хатча.

— Как думаешь, что на самом деле случилось с Хатчем? — спросил я, и его расслабленная улыбка вдруг превратилась в перекошенную гримасу страха. Он схватил меня за отвороты куртки, притянул вплотную, и глаза у него горели огнем безумия. Он прошипел:

— Пацан столкнул его с лестницы. Никакой это был не сердечный приступ, это прикрытие. Пацан и Майки достал — он сожрал все, кроме головы, а голову оставил на его, блядь, подушке...

Санитары схватили Ники и оторвали его от меня, и они уволокли его прочь, а он орал, брыкался и извивался в их железной хватке. Я смотрел на это с открытым ртом и колотящимся сердцем.

Потом я поехал домой и очень, очень сильно напился.

Где-то внутри тех тюремных стен есть нечто, что голодает. И иногда… оно кормится. Я не жду, что вы в это поверите, — я и сам не верил. Но знаете что? В такие ночи, как эта, когда за окном воет ветер, а на шее дыбом встают тонкие волоски, мне глубоко насрать, во что вы верите.

И если вам когда-нибудь не повезет встретиться с ним лицом к лицу, — ну… готов поспорить, пацану тоже будет насрать, во что вы верите.

__________________________________

Оригинал: The New Fish, theworldisgrim

Больше жутких историй с Reddit у меня в телеграм-канале. Новые переводы выходят каждый день! Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу