Мор
Первыми начали умирать собаки.
Их нашли у реки, за Затоном, на рассвете. Целую стаю, слепых, штук пятнадцать. Лежали на берегу рядком, носами к воде, как будто пришли попить и легли. Ни ран, ни крови. Никто их не грыз. Шерсть сухая, глаза закрыты.
Кардан ткнул одну сапогом, и она откатилась. Легко, как пустая коробка.
— Высохшие, — сказал он. — Как вобла. Будто год на солнце пролежали.
А ещё вчера вечером эта стая выла у баржи.
Через неделю стали умирать кабаны. Потом плоти. Потом вороны. Вороны падали с неба посреди дня, просто складывали крылья и падали, и, когда ударялись о землю, не отскакивали, а рассыпались, как прошлогодние листья.
Мутанты в Зоне мрут постоянно, никто особо не плачет. Но тут было другое. Они не гнили. Ни одна туша. Лежали сухие, лёгкие, без запаха. Мухи к ним не садились. Кстати, мух тоже стало меньше.
А потом погасли артефакты.
Кардан пришёл ко мне ночью, бледный, с ящиком в руках. Высыпал на стол свою коллекцию. «Медуза», «Вспышка», «Каменный цветок», «Пузырь». Всё, что копил годами. Они лежали тусклые, серые, как речная галька. Не светились, не грели, не потрескивали.
— Всё, — сказал он. — Всё сдохло. За одну ночь.
Я взял «Вспышку» в руки. Раньше она покалывала пальцы, как слабый ток. Теперь ничего. Камень и камень.
— Это ещё не всё, — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— А что ещё?
Я не ответил. Я чувствовал это уже несколько дней. Зона вокруг стала тише. Не спокойнее, а именно тише. Как дом, в котором кто-то тяжело болен и все ходят на цыпочках.
Первым из людей заболел Шнырь.
Он пришёл с Юпитера, сел у стойки, заказал водки и вдруг уронил голову на руки. Борода тронул его за плечо, и рука отдёрнулась.
— Горячий, — сказал Борода. — Как печка.
Шныря положили на нары в углу. К вечеру у него начался бред. Он метался, сбрасывал одеяло, звал кого-то. А на лице у него проступила полоса. Красная, широкая, от виска через переносицу к другой скуле. Будто его хлестнули по лицу мокрой тряпкой.
Марта, она тогда как раз была на Скадовске, осмотрела его и долго молчала.
— Не ожог, — сказала она. — Не сыпь. Не знаю, что это.
К утру полоса потемнела. Стала бордовой. Шнырь затих. Лежал, смотрел в потолок, губы шевелились.
Я наклонился.
— Девка, — шептал он. — Девка в окне. Махнула. Белая вся. Платком махнула. Красным.
— Где, Шнырь? Какое окно?
— На Юпитере. На станции. Ночью. Я проснулся, а она в окне. Снаружи. Смотрит. А потом рукавом так… — Он слабо шевельнул рукой. — И платок. Мне по лицу. Холодно стало.
К полудню он умер.
Когда его выносили, двое здоровых мужиков подняли его как ребёнка. Он ничего не весил.
Через три дня заболели ещё четверо. Через неделю двенадцать.
У всех одно и то же. Жар. Полоса через лицо, красная, потом бордовая. Бред. И все говорили про одно: про белую девку в окне, про красный платок.
Её видели не только больные. Здоровые тоже. Ночью, в иллюминаторах Скадовска. Бледное лицо за мутным стеклом, длинные светлые волосы, белая рубаха до пят. Стоит снаружи, на воде, на болоте, где стоять невозможно. Смотрит внутрь.
Утром тот, у чьего иллюминатора она стояла, просыпался с жаром.
«Долг» объявил карантин. Перекрыли Затон, поставили посты на всех тропах. Никого не впускать, никого не выпускать. С Янтаря приехали научники в оранжевых костюмах, с масками, с чемоданами приборов. Брали кровь, брали мазки, сидели ночами над микроскопами.
Ничего не нашли.
— Нет возбудителя, — сказал мне один из них, пожилой, с красными от недосыпа глазами. — Ни бактерий, ни вирусов, ни токсинов. Ничего. Они просто сгорают. Изнутри. Как будто из них что-то вытягивают.
— Что?
Он снял очки, протёр.
— Если бы я знал, я бы не сидел здесь с вами.
Борода заколотил иллюминаторы досками. Все, до единого. Скадовск стал тёмным, как трюм затонувшего корабля. Жгли свечи, керосиновые лампы. Люди сидели по углам, не разговаривали. Кашляли. Смотрели на доски.
По ночам кто-то скрёбся снаружи. Тихо, как ногтем по стеклу. Только стекла уже не было, была доска, а скреблись всё равно.
Я не спал. Сидел у печки и смотрел сквозь стены. Тем зрением, что вижу мир без глаз.
Видел её. Каждую ночь.
Она ходила вокруг корабля. По воде, по болоту, по туману. Неторопливо, как хозяйка обходит двор. Подходила то к одному борту, то к другому. Останавливалась. Будто выбирала.
Она не была тёплой, как живые. Не была холодной, как мёртвые. Она была как пустое место в музыке. Как пауза. Там, где она проходила, всё замолкало.
Однажды она остановилась напротив моего угла. За доской, за обшивкой, за туманом. Я смотрел на неё сквозь всё это. Она смотрела на меня.
Потом подняла руку. Медленно. Рукав рубахи, длинный, белый, повис до колен. А в руке платок. Красный, как свежая кровь.
Она не махнула. Подержала платок в руке. Будто показала. И ушла дальше, вдоль борта, к следующему иллюминатору.
Утром у Кардана был жар.
Кардан лежал на нарах, красная полоса через лицо. Он ещё был в сознании. Смотрел на меня и пытался шутить.
— Невеста, — хрипел он. — Красивая, зараза. Губы такие… как у Софии Ротару в молодости. Махнула мне, Тихий. Прямо мне. Как будто знала.
Я сидел рядом и держал его руку. Горячую, сухую. Чувствовал, как из него уходит что-то. Не жизнь. Что-то, что под жизнью. Что держит человека в мире, как гвоздь держит картину на стене.
— Тихий, — сказал Кардан. — Я знаю, ты можешь всякое. Сделай что-нибудь.
Я не знал, что делать.
Но знал, у кого спросить.
В Зоне есть самосёлы. Немного. Старики, которые не захотели уезжать в восемьдесят шестом, или уехали, а потом вернулись, тайком, через проволоку, в свои дома. Живут в брошенных сёлах, держат огороды, кур. Пьют самогон и молятся. Их почти не осталось. Последние доживают.
Баба Ганна жила в Опачичах. Одна. Ей было за девяносто. Я носил ей иногда соль, спички, лекарства от давления. Она поила меня чаем с липой и рассказывала про довоенное село.
Я пришёл к ней через кордоны «Долга», ночью, в обход постов. Она открыла дверь, посмотрела на меня. Ничего не спросила. Пустила.
Изба у неё была маленькая, чистая, натопленная. В красном углу иконы, вышитые рушники. Лампадка горела. На столе хлеб под полотенцем.
Я рассказал. Про собак. Про артефакты. Про людей. Про девку в окне и красный платок.
Баба Ганна слушала, поджав губы. Потом перекрестилась.
— Моровая дева, — сказала она. — Пошесть.
— Что это?
— Мор. Она сама и есть мор. — Старуха помолчала. — Мне бабка моя рассказывала. Ходит она в белой сорочке, с платком. Подойдёт к окну, махнёт рукавом, у кого платок по лицу пройдёт, тот и помрёт. Через три дня, через пять. Как свечка сгорает.
— Как её остановить?
Баба Ганна посмотрела на меня долго.
— Было, говорят, в одном селе, — сказала она. — Пан один. Сел у окна с саблей. Ночь сидел, ждал. Пришла она, руку с платком в окно сунула, а он ту руку и отрубил. Платок ей обратно и не достался. Мор ушёл. Село спаслось.
— А пан?
— Пан помер. Сам. Через три дня. Вся семья его. — Она перекрестилась снова. — За всех заплатил.
Я молчал.
— А ещё говорят, — продолжала старуха тише, — она иногда сама просит. Встретит на дороге мужика, сядет ему на плечи и велит: неси. Куда скажет, туда и неси. Он несёт. А она по сторонам рукавом машет. Где пронёс, там все и полегли. А иногда наоборот. Если правильный человек, если не боится, если не врёт ей, она его попросит унести её. Прочь. Совсем. И уйдёт.
— Как понять, правильный или нет?
Баба Ганна усмехнулась беззубым ртом.
— А никак, сынок. Она сама поймёт.
Я ждал её на Затоне, на старом причале у ржавых барж. Одну ночь. Вторую.
На третью ночь она пришла.
Туман лежал на воде, густой, неподвижный. Тишина такая, что слышно было, как в голове пульсирует кровь. Луна просвечивала сквозь туман бледным пятном.
Она вышла из тумана и встала на воде. Метрах в десяти. Белая сорочка до пят, мокрая по подолу. Босые ноги. Длинные светлые волосы, распущенные. Лицо молодое, красивое, правильное. Бледное, как воск. Глаза тёмные, без блеска.
В правой руке платок. Красный.
Она смотрела на меня. Я на неё.
— Ты не боишься, — сказала она. Голос был тихий, ровный, с певучим полесским выговором.
— Боюсь.
— Нет. — Она чуть наклонила голову. — Остальные боятся. Я чувствую, как они боятся. Через стены. Через доски. А ты сидишь у печки и смотришь на меня. И не боишься.
— Зачем ты пришла?
Она помолчала.
— Позвали.
— Кто?
Она не ответила. Шагнула ближе. По воде, по туману, бесшумно.
— Ты знаешь, как меня отпустить, — сказала она. — Бабка тебе рассказала. Можешь руку рубить. Можешь нести.
— Если отрублю, умру.
— Умрёшь, — согласилась она спокойно. — А если понесёшь, может, и не умрёшь. А может, и умрёшь. Как получится.
— Куда нести?
Она посмотрела мимо меня. На юг. Туда, где за болотами, за лесами, за Кордоном была проволока. Периметр. Большая земля.
— До проволоки, — сказала она.
Я долго молчал. Думал про Кардана на нарах. Про Шныря, лёгкого, как ребёнок. Про собак у реки.
— Неси, — сказала она. — Или руби. Только решай быстрее. У меня мало времени. И у твоего друга тоже.
Я повернулся к ней спиной и присел.
Она легла мне на плечи легко. Почти ничего не весила. Руки обвили шею, холодные, тонкие, как ветки. Ноги свесились по бокам, босые, мокрые. От неё пахло сухой травой и пеплом. И ещё чем-то сладковатым, как от увядших цветов на кладбище.
Платок она держала в правой руке, у моей щеки. Я чувствовал его. Не касался, но чувствовал. Как чувствуешь жар от печки, не дотрагиваясь.
— Иди, — сказала она мне в ухо.
Я пошёл.
Шли всю ночь. Через Затон, через болото, мимо Скадовска. Корабль стоял тёмный, с заколоченными окнами. Я обошёл его по широкой дуге. Она смотрела на него через моё плечо. Рука с платком чуть шевельнулась.
— Не надо, — сказал я.
Она рассмеялась. Тихо, мелодично, как звенит лёд.
— Боишься всё-таки.
— За них.
Рука опустилась.
Через Затон. Через лес. Через холмы. Она становилась тяжелее. С каждым километром. Сначала незаметно, потом ощутимо. К утру она весила, как мешок с песком. Потом как два. Колени дрожали. Спина горела. Дышать было трудно.
— Тяжело? — спросила она.
— Тяжело.
— Это не я тяжёлая, — сказала она. — Это то, что я несу. Все, кого я забрала. Ты их теперь несёшь.
Я шёл.
На рассвете вышли к деревне, к лагерю новичков на Кордоне. Дымок от костров. Кто-то спал у огня, кто-то сидел на посту. Мальчишка с автоматом дремал, привалившись к столбу.
Её рука напряглась. Платок поднялся.
Я остановился.
— Не надо, — сказал я.
— Они молодые. Им всё равно в Зоне не жить. Половина помрёт через месяц.
— Не надо.
Она долго молчала. Я чувствовал её дыхание у себя на шее. Холодное. Ровное.
— Обходи, — сказала она наконец.
Я обошёл.
К полудню мы вышли к периметру.
Проволока. Старая, ржавая, в два ряда, на бетонных столбах. За ней поле, лесополоса, дорога. Вдалеке крыши села. Дым из труб. Лай собак. Обычных, деревенских, зрячих. Где-то гудел трактор.
Я остановился в двух шагах от проволоки. Ноги подкашивались. Плечи не чувствовал.
— Пришли, — сказал я.
Она смотрела через моё плечо. На поле, на дорогу, на дым.
Молчала долго.
Я ждал, что она слезет. Перешагнёт проволоку. Пойдёт по полю туда, к селу, к дыму из труб. Помашет рукавом. И я понял, что если она это сделает, то я сам её туда принёс. Своими ногами. Своей спиной.
Об этом баба Ганна не говорила.
— Ну? — сказал я хрипло.
Она вздохнула. Длинно, тихо.
— Нет, — сказала она. — Не пойду.
— Почему?
— Там меня не звали.
Она соскользнула с моих плеч. Легко, будто ничего не весила. Встала на землю рядом. Босые ноги на сухой траве, не приминая её. Посмотрела на меня.
— А здесь звали? — спросил я.
— Здесь звали.
— Кто?
Она улыбнулась. Грустно, как-то даже по-доброму.
— Ты подумай, кто в Зоне ничего не боится, кроме одного, — сказала она. — Кто всех вас кормит, и поит, и убивает. Кто устал. Кто болеет. Кто хочет, чтобы её хоть ненадолго оставили в покое.
Я смотрел на неё.
— Зона.
Она не ответила. Только спрятала платок за пазуху, под сорочку.
— Ты донёс, — сказала она. — Значит, хватит пока. Отдохнёт она.
Повернулась и пошла. Не к проволоке. Обратно, в Зону. По сухой траве, мимо ржавых столбов, к лесу. Белая сорочка мелькала между деревьями. Потом пропала.
Я сел на землю у проволоки и долго не мог встать.
На Скадовск я вернулся через два дня. Шёл медленно. Плечи болели так, будто я нёс на них бетонную плиту.
Кардан сидел у стойки. Бледный, худой, с бордовым шрамом через лицо, но живой. Пил чай. Увидел меня и поднял кружку.
— Тихий, — сказал он. — А я думал, это ты меня хоронить пришёл.
Мор кончился. Больше никто не заболел. Те, кто болел, кто ещё не умер, пошли на поправку. Полосы на лицах побледнели, превратились в шрамы. «Долг» снял карантин. Научники уехали на Янтарь, ничего так и не поняв.
Через месяц в болотах снова завыли собаки. Слепые, голодные, злые. Кабаны вернулись в Рыжий лес. Над Затоном снова кружили вороны.
Артефакты Кардана так и остались тусклыми. Но в Зоне начали находить новые. Ярче, чем раньше.
Аномалии вернулись на свои места. Будто ничего и не было.
Я ещё раз ходил к бабе Ганне. Рассказал.
Она слушала, перебирая чётки. Потом сказала:
— Ты её не обманул. Вот она тебя и отпустила.
— Она вернётся?
— Вернётся. — Старуха кивнула. — Когда опять позовут.
Она помолчала.
— И ещё говорят, — сказала она, не глядя на меня, — кто её раз носил, к тому она ещё раз придёт. Одна, без платка. Под самый конец. Сядет на плечи, лёгкая-лёгкая, и скажет: неси, теперь моя очередь. И понесёт его сама. Куда надо.
Я долго сидел, глядя на огонёк лампадки.
Борода снял доски с иллюминаторов. Но одну лампу у входа теперь держит зажжённой всю ночь. Говорит, мало ли кто придёт, чтобы видели дорогу. Никто не спорит.
А я, бывает, иду ночью один, через болото, через туман. И вдруг на шее, сзади, чуть ниже затылка, становится холодно. Будто кто-то дохнул. Или легла тонкая рука.
Я не оборачиваюсь. Иду дальше.
Это ветер. С болот всегда тянет холодом.
Почти всегда.

Очень достойно.
Это же фольклор местечковый, который поднял в своей книге " Роза мира" один из автором нео славянской мифологии.