Серия «Семья»

Младший обошелся дороже всех. Мы уже привыкли с мужем, что без укольчиков не стоит беспокоиться. Но как скажут верующие - у Боженьки были свои планы на мою яйцеклетку. Так что он нас очень сильно подвел - все вместе обошлось в двадцать два миллиона, из которых семь нам отдавать еще очень долго. Но зато у каждого ребенка будет своя комната. Старшему девять, и в его комнате через год-два иногда будет пахнуть специфично.

И вот что я прямо сейчас думаю - какое же у детей дорогое гарантийное обслуживание.

В двадцать втором, когда у нее от голода умерли младенцы-двойняшки, она не понимала, почему должна кормить город своими детьми.

В Коллективизацию она не хотела, чтобы их с мужем хозяйство, только поднятое из разрухи, дербанили в колхоз, но также не хотела уехать куда-нибудь в снега вообще без всего.

Потом она не понимала, почему опять ввели крепостное право через 70 лет после его отмены. Но родила еще троих детей. Младшую, мою бабушку, уже в 38 лет - безумие для того времени.

В Великую Отечественную она благодарила Бога за то, что Васька, мой прадед, неудачно сломал ногу в детстве и хромал, и они вместе тянули работу в колхозе и хозяйство с тремя детьми. И выла ночами по первому, самому старшему сыну, который пропал без вести. И вот тут, тут она понимала, зачем ей надо жилы рвать - не хватит ее сил – и Ваське придется идти.

В Мае она с радостью обнимала всех по улице и попрощалась с сыном - он так и не вернулся. Из шести осталось трое.

В 1953-м она от души ревела под радиорепродуктором и, чуть позже, над гробом с мужем.

Через год отслуживший сын (рожденный в 32м) остался в расположенной неподалеку военной части, устроившись в лесничество, и вытянул из кабалы к себе в землянку мать и сестер.

Еще через год она взяла на руки своего первого внука, сына моего двоюродного деда. В тот же год моя бабушка, вышла замуж за моего деда. Он служил тут же и пошел на сверхсрок. И вскоре прабабушка держала на руках уже второго своего внука, моего папу. Потом дед с бабушкой забрали ее с собой и стали мотаться по гарнизонам России, затерянным в лесах.

В 1958-м у нее на руках опять умерли двойняшки на второй день своей короткой жизни, теперь уже внуки, которые родились недоношенными в убогом гарнизонном госпитале. Она не понимала, почему государство не бережет людей, которые сами берегут государство. Никогда больше она не брала младенцев на руки, а если они начинали кричать, часто у нее начиналась паническая атака, и она могла в том виде, котором была, выскочить на улицу в снег - главное не слышать.

В 1963-м они вернулись в ту самую военную часть, где началась ее некрестьянская жизнь. Городок, еще пять лет назад состоявший из землянок для солдат и бараков для офицеров, уже застроился кирпичом. Он был вычерчен по линеечке одинаковыми четырех- и пятиэтажными хрущевками. С огромной школой, больницей, домом культуры и детскими садами. Он был новым, чистым, с побеленными стволами деревьев и бордюрами, как после субботника. В глазах прабабушки это и было то самое светлое будущее, до которого ее наконец дотащили.

Им дали маленькую однокомнатную квартирку. На троих взрослых и ребенка. Для нее это был дворец, с отоплением, с удобствами, с водой из крана, с газовой плитой, со светом от лампочки. Ее лучшая жизнь.

Некоторые люди, попадая в свою мечту, считают, что могут быть еще чуть-чуть более жадными. Через несколько лет прабабушка смотрела в окно на достраиваемый дом наискосок от них, на другой линии. И мечтала о квартире уже в нем, с большой лоджией с торца дома. Но понимала, что такие квартиры дают только офицерам, а не старшинам, хоть и на хорошем счету.

Но случилось чудо (скорее, дед смог провернуть это чудо и помогло хорошее настроение командира дивизии в ответ на шутку про тещу). В новую, четырехкомнатную брежневку, с большой лоджией, на первом этаже, хоть и с очень высоким крыльцом, с потолком на целый кирпич выше, чем квартиры на других этажах, с раздельным санузлом, с тремя изолированными комнатами и общим залом, пусть построенную и отремонтированную корявыми силами военных строителей, через порог закинули кошку, потом пропихнули прабабушку, зашли бабушка с моей теткой в животе, дед с другой моей теткой на руках и последним мой папа.

У прабабушки была своя отдельная комната, с окном и батареями. И пенсия! Пусть пришлось искать свидетелей в деревне, но ей удалось получить пенсию. Вот теперь было ее лучшее время. Она стала спокойной на очень долгие годы.

Она видела рождение империи, ее взросление, увядание, дряхление и чуть-чуть не увидела смерть. Была бы она рада увидеть ее? Конечно нет!

Она ничего не ждала от Революции - ей транслировал свое недоверие отец. Потом уже сама понимала, что ничего хорошего люди в кожаных куртках или шинелях, разговаривающие лозунгами, ей не принесут. С войной понятно, только идиоты могут верить, что с побежденными разговаривают. Над Сталином проливала слезы, но в отличие от проводов мужа, в ощущении наступающей БЕДЫ. Плевала она на Сталина, потом на Хрущева, Брежнева и на остальных. Но того, что после них могло случиться, она боялась очень сильно. В конце 80-х тоже переживала и опять ждала беду. Она не была коммунисткой, не была антикоммунисткой, она была обычной крестьянкой, с тремя классами образования, которая хотела просто жить, а не выживать. За жизнь перемены ей столько принесли горя, что она бы напала на коуча, что рассказывает про окно возможностей. Из своих 89 лет прабабушка прожила 16 спокойных лет до революции и целых 29 лет до контрреволюции. Полжизни спокойные, полжизни бедлам.

Баба старенькая поняла, что умирает, ей было очень спокойно. Она попрощалась со всеми родственниками, легла в кровать и уснула. Утром она как ни в чем не бывало проснулась, взяла свою трость и побежала по магазинам. Она была ответственная.

P.S. На самом деле первый ее внук тоже был двойняшкой с сестрой, но вы бы все равно не поверили. У прабабушки тоже были двойняшки братья и в этом ряду только с моего поколения не было двойняшек.

Он был такой смешной: стриженные машинкой волосы ещё не легли как следует — ужасный контраст с его модной тогда длинной причёской; китель был вроде впору, но с модными укороченными рукавами, да и сам он был как будто не очень новый; ну и сапоги также на размер меньше. Но самое главное — это был он, и он был мой. Кругом мамаши накармливали своих корзиночек, а такие же, как я, жёны обнимали и целовали своих мужчин. Я провела замечательные часы до вечера с ним, бесконечно трогая его, разговаривая и выливая всё потоком. А он в основном молчал и просто любовался мной. На ночь их не отпустили, но замечательно, что не произошло какого-нибудь карантина и что я вообще увидела его.

Назад я ехала с ужасно неприятными людьми. Все ужасно пахли, громко разговаривали, вонюче пили и шумно спали. Я лежала на верхней полке, изогнувшись, и думала, что мужа я увижу через полгода, надеюсь, с ночёвкой. В моём сердце гремели болельщики красно-белых.

Он кровоточил как жертва какой-нибудь секты. Кровь из его сосков и подмышек оставила алые потеки на насквозь пропитанной потом футболке. На нем вообще не осталось ни одной сухой вещи.

За две недели до марафона он признался, что в качестве компромисса купил не марафон, а половинку. Ну то есть в его голове компромисс — это полумарафон + снегоход. И что он специально похудел и занимался с тренером подготовкой. В общем, отказываться поздно — едем.

Это история не про силу и смерть Ахиллеса или хитрожопость Одиссея. Это история о мужском характере, о принятом решении, о превосходстве и иногда о глупости. О том, как Юра Гагарин садится на 250 тонн топлива и верит своей жизнью, что когда их подожгут, то он станет подобным богу. Магеллан через свою смерть доказал, что был прав. Как подобно Магеллану поступил Беринг. Или в глубины нырял Жак-Ив Кусто, подсвечивая нам неизвестность. Я ни в коем случае не сравниваю своего мужа с великими, хотя для меня он — Великий. Просто мужской характер — это верить в себя, свою идею и идти до конца. Я обожаю мужчин за это.

Я вылила на него еще бутылку воды и помогла подняться: муж в 120 кг много тяжелее, чем такая же по весу штанга в становой. На мне, как и на нем, болталась медалька, но моя за 10 км. 9 месяцев назад я тоже купила себе слот сразу после того, как увидела смс о списании денег за его слот. Иногда мой любимый поразительно недалёкий. Я бы и 21 км легко пробежала. Но смысла в этом было бы столько же, сколько и в "я же говорила".

Он шел, прихрамывая, а я шла рядом - горделивая и счастливая. Я же женщина победителя.

Этому дурачине через 2 дня удалили ногти на обоих больших пальцах ног. По одной причине (кроме ещё трех - глупости, веса и техники): кроссовки он взял по ноге, "чтоб плотненько было".

Он ушел из моей жизни 7 сентября. За 4 дня до моего дня рождения.

Я вернулась из школы веселая, прыгучая. Это же первые дни первого класса, все новое и интересное! Забежала домой со своими смешными косичками с бантами и дурацким бело-красным портфелем. Дверь в квартиру была не заперта – мама сидела на кухне. Я подбежала обнять ее и поцеловать, поделиться своими радостями. Мама крепко-крепко обняла меня, сказала: «Деда Стёпа умер», – и горько зарыдала.

Она гладила меня по голове и ревела, а я стояла и не понимала, что произошло. Как он умер? Что случилось? Что вообще значит «умер»? Мы ездили всего пару недель назад к нему на праздник, и с ним все было хорошо. Было много родственников. Он немного приболел и лежал в кровати, но мы, как всегда, с ним подурачились. На прощание я крепко его обняла, поцеловала и боднула головой в плечо по традиции. Я его звала Деда, а он меня – Бодя, или Бодуля, или Бодуша. Я была козой-дерезой, но не разрешала деду называть меня так. На прощание я не сказала, как сильно я люблю его. Когда я подросла, мама рассказала, что тогда родственники съехались попрощаться с ним – дед семь лет боролся с язвой, а потом оказалось с раком и умирал. Рассказала, какая была в доме гнетущая атмосфера, но из спальни раздавался наш с ним хохот, как будто бы ничего не случится. В моей жизни не было смерти. Даже старый кот Пират, который был старше меня лет на 10 и неделю не мог толком встать, – выздоровел и ночью сбежал в форточку, и, после долгих поисков, я все ждала, что он вернется из своих кошачьих приключений.

В этот день шел дождь. Мы приехали с папой ближе к выносу тела. Дед был на заводе начальником цеха, очень уважаем, и в последний путь его пришли провожать многие. Перед подъездом курили в кулак мужики, стояли женщины под зонтами, некоторые в черных платках. Мы поднялись, дверь в квартиру была нараспашку. Было много людей. Они входили, здоровались, шептались меж собой, подходили к гробу и выходили. Мама в черном платке, осунувшаяся, помогала готовить дедушку с вечера, так что уже была тут. Она взяла меня за руку и помогла подойти проститься.

В гробу лежал не мой Деда. Кожа этого человека пожелтела. Совсем не мой. Он был весь какой-то заостренный. Совершенно не мой. Этого человека я никогда не видела. Не мой. Он вообще походил на манекен.

Я отошла, присела в уголочке на табурет и стала читать свою любимую книжку «Приключения Тома Сойера». Перед тем как выносить гроб, папа подошел, присел и обнял. Сказал: «Побудь тут, мы вернемся скоро».

Когда все ушли, посреди пустой комнаты остались табуреты. Я тоже ушла, но на кухню. Достала из буфета халву. Села на любимое место дедушки на кухне – в углу, между батареей и столом. Я ела халву и прощалась со своим любимым человеком, слезы потекли по щекам, а халва была все равно очень сладкая. Я люблю всех своих бабушек и дедушек. Но Деда Стёпа был моим человеком.

Деда мне часто говорил, что дача будет моей. И дача стала моей. Вплотную к участку подходил прозрачный сосновый лес, а за ним, метрах в двухстах, был залив с песчаным пляжем. Сам домик был щитовым, маленьким, метров 25, внутри только одна комната с кухней вместе - студия. Дом давно уже снесен, и на его месте построен современный, в которой можно приезжать круглый год. Участок раздулся – выкупили соседние участки. Но под самыми соснами так и стоят качели, которые Деда сварил для меня своими руками. Все эти годы я ухаживала за ними каждую весну. Сначала с папой, а потом одна.

Я сажусь на них, иногда. Раскачиваюсь сильно-сильно. Под скрип закрываю глаза. И чувствую себя той Бодей, что верещала от страха и восторга. И что Деда стоит за моей спиной и толкает меня до самого неба.

UPD. После некоторых комментариев я даже засомневалась, а то ли я читала. Может это была пустышка и я была излишне впечатлительной? На вики открыла статью про эту книгу. Я даже не помнила, что там было такое количество героев, которых по именам то не запомнишь. И что был юмор. И что какой-то магически реализм. Но именно то одиночество, что преследовало героев, так впечатлило и осталось со мной. Возможно это было первое прикосновение юности к одиночеству.