Серия «Андрей Андреевич Громыко»

Глава XXII. Партия идет с факелом Ленина
...К. У. Черненко я знал на протяжении двадцати лет. Заслуживает, вероятно, внимания такой факт. Дня за три до кончины, почувствовав себя плохо, он позвонил мне:
— Андрей Андреевич, чувствую себя плохо... Вот и думаю, не следует ли мне самому подать в отставку?.. Советуюсь с тобой...
Замолчал, ожидая ответа. Мой ответ был кратким, но определенным:
— Не будет ли это форсированием событий, не отвечающим объективному положению? Ведь, насколько я знаю, врачи не настроены так пессимистично.
— Значит, не спешить?..
— Да! Спешить не надо,— ответил я.
Мне показалось, что он был определенно доволен моей реакцией.
— Что же, из этого и буду исходить...— на этой его фразе мы и закончили телефонный разговор.
Продолжительная болезнь свалила этого деятеля.
Попрощались у Кремлевской стены мы и с прахом К. У. Черненко...
В течение трех лет наш народ потерял трех деятелей партии и государства — Л. И. Брежнева, Ю. В.Андропова и К. У. Черненко. Все мы, члены руководства, прошли полосу немалого нервного напряжения. Но руководство в целом, партия и с ней весь народ продемонстрировали способность пройти через эту пору сомкнутыми рядами. Страна жила и трудилась.
Конечно же, сразу встала задача избрать нового Генерального секретаря ЦК КПСС. По этому вопросу прежде всего должно было сказать свое слово Политбюро. И оно сказало: единодушно, дружно выдвинуло кандидатуру М. С. Горбачева. Необходимо было внести это предложение на рассмотрение Пленума ЦК КПСС, который созвали немедленно.
Михаил Сергеевич Горбачев и до избрания был высокоавторитетным деятелем в партии. Страна его знала. Перед этим в течение почти семи лет он уже работал в Москве на высших руководящих партийных постах.
Помню 1978 год. Дня за три до очередного Пленума ЦК КПСС позвонил мне Леонид Ильич Брежнев и сказал:
— Хотел бы узнать твое мнение по одному вопросу. Что, если предложить пополнить Секретариат ЦК товарищем Горбачевым? Он сейчас первый секретарь Ставропольского крайкома партии. Как ты думаешь?
Мой ответ был таким:
— Лично я вместе с Горбачевым не работал, и мне трудно высказаться конкретно со ссылкой на свой опыт. Но в разное время я разговаривал с членами и кандидатами в члены Политбюро, с секретарями ЦК. От них да и от других я слышал о первом секретаре Ставропольского крайкома много хорошего. Это коммунист, прямой, честный, очень подготовленный.
А потом я подчеркнул:
— Если у тебя такие же сведения, то, по-моему, на предстоящем Пленуме ЦК следует внести на рассмотрение его кандидатуру.
И в заключение добавил:
— Уверен, что Пленум с этим согласится. Леонид Ильич мне сказал:
— Непосредственно по работе с Горбачевым я тоже не сталкивался, но и я много слышал о нем хорошего. Так что, пожалуй, внесу это предложение на рассмотрение ЦК.
Он так и сделал.
На мартовском (1985 г.) Пленуме ЦК я по поручению Политбюро выступил с предложением избрать Генеральным секретарем ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева и обосновал это предложение. Речь была опубликована в печати, и поэтому нет необходимости воспроизводить ее содержание. Она известна партии и народу. Пленум единогласно принял положительное решение.
Последующий период выявил богатые грани таланта М. С. Горбачева как выдающегося партийного и государственного деятеля, тонкого, дальновидного, прозорливого политика, человека острого и сильного ума. Партия и народ именно так оценивают его личность.
В течение почти десятка лет я наблюдал не только со стороны за деятельностью М. С. Горбачева. Вплотную с ним я работал в Политбюро, многократно обсуждал с глазу на глаз самые различные вопросы как внутренней жизни страны, так и ее внешних дел.
Должен сказать, что М. С. Горбачев обладает редким даром убеждать людей. Он способен, если уверен в правоте своей позиции, выстроить много доводов, располагая их один за другим по степени важности. Ему помогают богатая эрудиция и разносторонние знания в области общественных наук.
Конечно, он мастерски находит сами проблемы, требующие решения. А это главное.
Генеральный секретарь обогатился и огромным опытом, позволяющим ему, во-первых, выбирать проблемы и, во-вторых, показать такие их стороны, которые оказывают воздействие на людей.
Бывает так: при коллективном обсуждении вопроса уже напрашивается определенный вывод или решение. Вдруг М. С. Горбачев находит такую грань проблемы, которая не может быть не учтена. Часто как раз она и определяет наиболее правильное решение. Так бывало неоднократно. Я поражался наличию у него такой способности.
Следует заметить, что Генеральный секретарь всегда готов выслушать взгляды любого участника беседы, дискуссии. Ему помогает в делах и феноменальная память, которую он мобилизует в зависимости от обстоятельств. Иногда кажется, он черпает аргументы из какого-то неистощимого родника.
Изменения в руководстве, как известно, отразились и на моей собственной судьбе. На сессии Верховного Совета СССР 2 июля 1985 года я был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР.
XXVII съезд КПСС образовал новое партийное руководство во главе с М. С. Горбачевым. Всей стране и всему миру известен состав этого руководства. Великими делами заняты партия, страна. Хладнокровие и выдержка, спокойствие и точный расчет, обдуманность каждого шага, его последствий и опора на весь спектр политической, научной, технической информации у руководства страны сочетаются с целеустремленностью и волей выполнить грандиозные планы нашего дальнейшего развития.
Общаясь практически каждый день с товарищами по Политбюро и секретарями ЦК КПСС, мне приходилось их видеть в различной обстановке. Так было на XXVII съезде партии — съезде единомышленников, борцов против рутины и косности, конструкторов политики перестройки. Так было и в тревожное время работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Так было и на XIX Всесоюзной партийной конференции.
Если бы у меня спросили, что я хотел бы пожелать на обозримый период нашей стране и ее народу, то в ответ сказал бы:
— Возглавлять страну должно руководство, во главе которого стоит М. С. Горбачев. Этому руководству по плечу решать исторические по своему значению проблемы как в хозяйственном строительстве, так и в социальном развитии страны. Оно решает и сложные внешнеполитические задачи, инициативно и с убежденностью отстаивая великое дело мира.
Важный поворотный рубеж в истории нашей партии был очерчен апрельским (1985 г.) Пленумом ЦК КПСС.
Если взять даже только один стратегический тезис (так и хочется назвать его «апрельский тезис», не боясь того, что история нашей партии уже знает ленинские Апрельские тезисы; соседство в данном случае вполне уместное) — ускорение развития советского общества,— то он представляет собой могучее оружие партии и народа, призванное поднять на новый исторический уровень производительные силы советского общества, экономику страны, решение социальных проблем, которые стоят перед нами. Этот тезис, точно сформулированный М. С. Горбачевым на апрельском Пленуме ЦК КПСС и творчески разработанный в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, является глубоко марксистским по своей сути.

...Историческим событием стал первый Съезд народных депутатов СССР. С одной стороны, депутаты бросили взгляд в прошлое. Они дали суровую, но справедливую оценку пройденного страной пути. В то же время, с другой стороны, Съезд и его решения поставили крупные вехи-ориентиры на маршруте, по которому страна идет в свое будущее. Идет уверенной поступью социалистического государства.
Эпоха перестройки всей нашей жизни требует великих дел, достойных великих замыслов. Уверенность в правильности избранного пути является залогом того, что советский народ с него не свернет.
Уверен, пройдут годы, и наступит тот — двухтысячный, который в Основных направлениях стоит как рубеж для подведения итогов грандиозной программы, советские люди оглянутся на пятнадцать лет назад. Они будут иметь основание сказать, обращаясь к нашему времени:
— Как умело партия привела в действие огромные резервы нашего социалистического строя! Правильно поступило ее руководство, когда решительно и со знанием возможностей нашего строя осуществляло эту ленинскую линию!

Глава XVIII. Отдельные штрихи к знакомым портретам
«Александровы».
...Рассказывал мне Григорий Васильевич и о том, как создавалась первая советская музыкальная кинокомедия «Веселые ребята», с каким трудом ее снимали.
— Шел 1934 год,— говорил он.— Против нашей картины выступали даже некоторые известные писатели и поэты.
— А кто же помог? Как же она вышла на экран? — мне это стало интересно.
— Сначала Горький,— ответил Александров.— Картину привезли ему в Горки, где он отдыхал. Писатель собрал жителей деревни и множество ребятишек. Зал по ходу фильма дружно хохотал. Алексею Максимовичу комедия понравилась, и он предложил: «Покажем ее Сталину». Сам же Горький об этом и договорился.
— Что же было дальше?
— А дальше было то, что Сталин пригласил с собой на просмотр членов Политбюро. Они приехали в Государственное управление кинофотопромышленности в Гнездниковском переулке. Своего зала в ЦК тогда еще не было. Председатель этого управления Борис Захарович Шумяцкий и говорит мне: «Я покажу только две части. А ты сиди по соседству, в монтажных комнатах. Если захотят смотреть дальше, то ты говори, что дорабатываешь картину и не хотел бы показывать ее в таком виде. Понял?» Вот и получилось, что мы как бы набивали фильму цену. Прокрутили две части. Сталин говорит: «Показывайте все». Ему в ответ: «Режиссер хочет что-то перемонтировать». Сталин возражает. Шумяцкий в ответ: «Хорошо, сейчас покажем». Вышел ко мне. «Иди на суд — зовет». Я вошел в зал и заявил: «Наверно, эта работа недоделана». Но разговаривать со мной не стали. Потребовали: «Показывайте». Я отдал коробки киномеханику. А когда просмотр кончился, Сталин сказал: «Очень веселая картина. Я как будто месяц в отпуске пробыл. Ее будет полезно показать всем рабочим и колхозникам». А потом неожиданно подытожил: «И отнимите картину у режиссера. Он ее может испортить».
Фильм выпустили на экран, и началось его триумфальное шествие по стране, а вскоре и по всему свету. В том же 1934 году на Международном кинофестивале в Венеции советские кинокартины получили кубок за лучшую программу: открывалась она фильмом «Веселые ребята».
С огромным интересом я смотрел эту картину в тридцатые годы, с тем же интересом смотрел ее и недавно.
Увидев фильм «Веселые ребята», Чарли Чаплин сказал: «Люди весело и бодро смеются. Это — большая победа. Это агитирует больше, чем доказательство стрельбой и речами».
В шестидесятые годы ЮНЕСКО выпустила фильм «Лучшие комедии мира». В него вошли отрывки из комедийных лент разных стран. Их и объединили под одним названием. Из советского кино туда вошел только один эпизод: драка музыкантов из кинофильма «Веселые ребята».
Почти тридцать фильмов создал Александров, и каждый из них — яркая страница в истории кино.
— А какой свой, фильм вы считаете лучшим? — спросил я как-то Григория Васильевича.
— «Волга-Волга»,— без колебаний ответил он.
— А вы? — обратился я к Орловой.— Какую роль — лучшей?
— Роль Стрелки в «Волге-Волге»,— тоже без всяких раздумий ответила она.
Вот такой, по-своему синхронной, была эта пара.

Беседы во время прогулок.
...По рассказам о Горьком можно было понять, что Чуковский считает его своим кумиром. Казалось, что он о нем может говорить без конца. Но в то же время я заметил, что, говоря о Горьком, он, в отличие от высказываний о Репине, не упоминал о физическом состоянии этого человека.  Поэтому я спросил:
— А что вы знали о состоянии здоровья Горького? Он сказал:
— Горький давно страдал серьезным недугом. Болезнь была связана с легкими. Поэтому он часто выезжал за пределы Москвы, в частности, по предписанию врачей, в Крым, в район Фороса.
Чуковский знал Горького с дореволюционных времен и неизменно им восторгался.
— Этот человек,— утверждал он,— самозабвенно отдавал себя литературе. У него случались проявления влюбленности только в трех случаях: когда он начинал говорить о детях, замечательных людях и книгах.
Он замолкал, мы делали несколько шагов по дорожке парка, и снова, вспоминая Горького, увлеченно говорил:
— А как он помогал литераторам! Он их пестовал, как садовник — цветы. Помню, Алексей Максимович в последний год жизни, уже тяжелобольной, прислал мне длинное письмо, в котором давал ценнейшие советы, как мне надо писать книгу для школьников. Я, не зная, что он так болен, обратился к нему за советом. А он из своего и без того ограниченного времени уделил мне немало, чтобы написать ответ. И к тому же предложил свои личные деньги, чтобы я год-два мог спокойно заниматься книгой и при этом не нуждаться материально.  Удивительнейший был человек!
Затем Корней Иванович обобщил свое мнение:
— Подобное письмо для Горького вовсе не считалось исключением. Наоборот, его можно объявить правилом. Кто бы из литераторов к нему ни обращался, всегда мог рассчитывать на совет и участие. Таким вот простым и обязательным в ответах на письма был этот маршал советской литературы.
Сам подивился пришедшему ему на ум слову, а потом повторил:
— Да, маршал... Выше его у нас в советской литературе нет никого.
Образ понравился и мне.
Конечно, литераторов нельзя сравнивать с военными, а литературу — с армией. Давно известно, что литература страны тем и хороша, что в ней много литераторов, разных по опыту, таланту, жанрам, в которых они работают. Но все же нет-нет да и говорим мы «армия литераторов», «армия писателей».

Глава XVIII. Отдельные штрихи к знакомым портретам
Вместе с Гагариным в зале ООН.
В жизни дипломата за рубежом тоже бывают неожиданные ситуации, из которых надо мгновенно искать выход. Так, например, случилось и со мной, когда был запущен первый советский искусственный спутник Земли.
В Нью-Йорке шел какой-то очередной дипломатический прием. Вдруг в зал с шумом ворвались несколько корреспондентов. Они задавали всем один и тот же вопрос:
— Где советский представитель? Где Громыко?
Вскоре я оказался в плотном кольце журналистов, которые «простреливали» меня вспышками фотоламп и спрашивали одно и то же:
— Мистер Громыко, что вы можете сказать о запуске вашего спутника?
Честно сознаюсь, я ничего об этом еще не успел услышать, так как само сообщение по радио было передано, когда я находился уже на приеме. Но, конечно, нельзя было подавать вида, что меня застали врасплох. Больше того, я старался получить для себя хоть какую-нибудь информацию из их настойчивых вопросов-выкриков. И пока стоял, поворачиваясь и так и эдак перед толпой суетящихся фотокорреспондентов, я узнал, что только что в Москве объявлено о запуске первого в мире искусственного спутника Земли. Стараясь быть как можно более спокойным, я сообщил корреспондентам свое мнение по этому поводу:
— Я считаю это большим достижением советской науки и техники, всего советского народа.
Корреспонденты закидали меня вопросами:
— Как давно Советский Союз готовился к этому?
— Когда вы получили сообщение о том, что будет запущен этот спутник?
— Как долго он будет летать?
Вопросы следовали один за другим. Множество обращений ко мне требовало немедленного ответа. Конечно, они хотели получить как можно больше информации, а я делал вид, что мне кое-что известно, но пока я им об этом сообщить не могу. И вдруг один из них выпалил:
— А когда советский человек полетит в космос?
Этот вопрос был, что называется, с подвохом. Я решил на него ответить так:
— Когда полетит, то об этом будет сразу же объявлено.
Я и не предполагал, что это случится через четыре года. Он полетел. Звали его Юрий Гагарин.

Шолохов в США.
...Там же, в Голливуде, у Шолохова состоялся любопытный диалог с американским постановщиком Карлтоном Хестоном. Тот, видимо, желая угодить советскому писателю, сказал:
— Знаете, я читал отрывки из ваших произведений.
— Я вам за это признателен,— с добрым юмором ответил Шолохов.— Когда ваши постановки дойдут до нас, я обязательно посмотрю отрывки из них!

Глава XVI. Дипломатия может обходиться без цилиндра и фрака
Извечный вопрос
Большая часть работы дипломатов падает на беседы, участие в переговорах, в международных форумах, вплоть до такого всемирного, как Организация Объединенных Наций. Но независимо от того, где обсуждаются проблемы отношений между государствами — на многосторонних форумах или на узких встречах, перед каждым участником встает извечный вопрос:
— Как отделить то, что следует сказать сегодня, от того, чего не следует говорить?
Если это регулируется полученными им указаниями правительства, тогда вопрос решается просто — действуй в соответствии с указаниями.
Ну а если, скажем, правительством какой-то конкретной страны дано указание делегации или его представителю на месте решать, что сказать сразу и с чем повременить? Разумеется, в таком случае на плечи дипломатов этой страны ложится большая ответственность. И как быть, когда положение, по их оценке, складывается таким образом, что шансы в пользу «за» и «против» одинаковы? Не жребий же им тянуть.
Тут кроме знания проблемы на помощь должен прийти еще и здравый смысл. При таком положении при прочих равных условиях от выступления с заявлением лучше воздержаться. Почему? Да потому, что заявление, сделанное несвоевременно, может причинить ущерб. Выпущенное слово уже не вернешь. И напротив, если же при последующем ходе событий заявление окажется нужным, то положение можно исправить, сделав такое заявление.
Каждый дипломат, занимающий даже невысокий пост, с подобной ситуацией встречается часто. Сталкиваются с ней и делегации на международных встречах и конференциях. Опыт показывает, что, пожалуй, больше грешат дипломаты тем, что спешат выговориться, вместо того чтобы на время сдержать себя.
На любой встрече, многосторонней или двусторонней, играет свою роль и такой старый, незримо присутствующий «советник», как политическая интуиция. А ее нельзя облечь ни в какие строгие формулы. Профессиональная подготовка и опыт — друзья интуиции.
В известном смысле это качество является таинственным, подобным тому, которое присутствует в работе, скажем, художника или человека, занимающегося любой другой творческой деятельностью. Казалось бы, люди одной творческой профессии делают в определенном смысле одно и то же: рисуют, ваяют, пишут, а результаты у них получаются разные. У одного — заслуживающие восхищения, у другого — «не ахти», а то и скверные.

Глава XIV. На американском направлении
За одним абсурдом — другой.
Стремясь изменить в пользу США и НАТО стратегическое равновесие сил в мире, Вашингтон пошел на резкое увеличение военных ассигнований, принятие многомиллиардных программ производства вооружений, подталкивал в том же направлении своих союзников по Североатлантическому блоку, который принял решение о дополнительной программе наращивания вооружений, а также о размещении на территории западноевропейских государств новых американских ядерных ракет. Одновременно Вашингтон без всяких на то оснований приостановил или вовсе прервал начатые ранее переговоры по ряду важных вопросов ограничения гонки вооружений.
Администрация Картера направила свои усилия и на то, чтобы подорвать процесс разрядки в Европе. Это предопределило обструкционистскую позицию США на белградской встрече (октябрь 1977 г.— март 1978 г.), а также на мадридской встрече представителей государств — участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1980—1983 гг.).
Американская сторона предприняла шаги по свертыванию торгово-экономических и культурных связей с СССР. В нарушение ранее взятых ею на себя обязательств начался пересмотр уже заключенных контрактов. Вашингтон наложил запрет на экспорт в Советский Союз некоторых видов товаров, объявленных «стратегическими», ввел эмбарго на продажу зерна.
За одним абсурдом следовал другой, за ним — третий и т. д. Вашингтон заявил о намерении строить советско-американские отношения на основе так называемой «увязки», то есть установления взаимозависимости между развитием этих отношений и выполнением Советским Союзом условий, неправомерно выдвигаемых США в вопросах, которые входят во внутреннюю компетенцию нашего государства или касаются отношений СССР с третьими странами. В рамках такого подхода в США развернули бесчестную пропагандистскую кампанию вокруг вопроса о «правах человека», которые якобы нарушаются в СССР и других социалистических странах.
Насквозь проникнутые фальшью разглагольствования на этот счет, наряду с измышлениями о «советской угрозе», «экспансионизме» СССР, стали излюбленным коньком администрации Картера, которая чем дальше, тем более активно проявляла себя в организации идеологических диверсий против Советского Союза. Все это имело целью ввести в заблуждение общественное мнение, закамуфлировать истинное лицо политической стратегии Вашингтона, его курс на расстройство советско-американских отношений, наращивание гонки вооружений, нагнетание напряженности в мире.
В провокационной кампании в связи с вопросом о «правах человека» непосредственное участие принял и лично Картер. В его выступлениях с назойливостью коммерческой рекламы звучала эта тема. Картер считал чуть ли не своим долгом поговорить о ней почти на каждой встрече с советскими представителями.
Это ощущал и я в беседах с Картером.
Белый дом. Только что шел разговор о необходимости второго соглашения об ограничении стратегических ядерных наступательных вооружений, которое означало бы создание серьезной преграды на пути развязывания войны, и обе стороны подчеркивали меру лежащей на них в этой связи ответственности, как вдруг Картер заявляет:
— Я хотел бы поставить вопрос из иной области — из области защиты прав человека.
А суть вопроса состояла в том, чтобы в Советском Союзе выпустили на свободу какого-то диссидента, осужденного за совершенные им преступления. Картер, наверно, полагал, что делает ловкий ход, перескакивая на указанную тему сразу же после обсуждения проблемы ракетно-ядерного оружия. Между тем такой ход президента, независимо от того, сознавал он это или нет, представлял собой по меньшей мере фривольное превышение своих полномочий, так как вопрос о преступнике-диссиденте относился и относится к компетенции Советского государства, а США тут ни при чем. Я сказал тогда:
— Мне остается лишь выразить недоумение, что этот вопрос ставится по инициативе президента в ходе нашей беседы. Что касается самого диссидента, то, извините, я ранее даже не слышал его фамилии.
Картер несколько смутился. Он-то думал, что ставит вопрос о какой-то солидной фигуре. А затем выяснилось, что это отщепенец, справедливо осужденный за нарушение советских законов.
На американской стороне стола начались перешептывания, и затем Картер вернулся к поставленному вопросу, пытаясь доказать, что освобождение преступника все же отвечало бы интересам «соблюдения прав человека».
На нас этот эпизод в Белом доме произвел грустное впечатление. Несерьезность муссировавшейся Картером темы стала совершенно очевидной.
Поднимая на щит уголовника, рядясь в тогу «защитника прав человека», американская сторона, конечно, лицемерила. В повестке дня переговоров стояли жизненно важные проблемы — войны и мира, количественного и качественного ограничения ядерного оружия, да и обсуждение их еще не завершилось, если речь вести применительно к данной беседе. И как раз в это время президент нарочито выложил на стол переговоров ничтожный вопрос, сама постановка которого незаконна.
Об этом я так и сказал президенту напрямик, в категорической форме:
— Не пора ли отказаться от подобных приемов как непродуктивных?
На этом тогда дискуссия о правах осужденного преступника и закончилась.

Еще раз о правах человека.

Тем не менее в политике администрации Картера демагогия вокруг прав человека становилась все гуще. Вашингтон стал все больше выставлять себя неким верховным судьей в этом вопросе. Кто уполномочил его выступать в такой роли? Ни Устав ООН, ни Заключительный акт общеевропейского совещания, ни какой-либо другой международный документ не давали ему — и не могли дать — подобных полномочий. Кроме того, хорошо известно, как обстоит дело в самих США с обеспечением прав трудящихся, национальных и расовых меньшинств, с правом на труд, со свободой слова и т. д.

Возьмем только международный аспект проблемы. Не кто иной, а именно США до сих пор либо отказываются ратифицировать, либо даже подписать пакт об экономических, социальных и культурных правах и пакт о гражданских и политических правах, а также международные конвенции о предупреждении геноцида, о ликвидации всех форм расовой дискриминации, о пресечении преступлений апартеида.

И в узких беседах с деятелями США, и на международных форумах советские представители постоянно подчеркивали, доводилось это делать и мне:

— Советский Союз был и остается поборником этих прав. Ради прав человека, ради трудящихся, во имя свободы свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция. Мы гордимся, что именно наша страна первой в мире утвердила на своей земле подлинное равенство людей, действительные, а не мнимые права человека. В годы второй мировой войны советский народ заплатил большой кровью за то, чтобы отстоять свои права и свободы, чтобы избавить человечество от угрозы фашистского порабощения, от мрака бесправия и угнетения.

Мы говорим всему миру:

— На современном этапе наша страна решает большие и сложные задачи в процессе совершенствования социализма, расширяя и углубляя социалистическую демократию, гарантируя своим гражданам всю полноту политических, социально-экономических и личных прав и свобод. У советских людей не могут не вызывать чувства законного возмущения наветы на их образ жизни. Они отвергают поучения, как им вести свои дела, какие порядки устанавливать в собственном доме. И те, кто замахивается на наши социальные, гражданские и нравственные ценности, пытаются вмешиваться в наши внутренние дела, будут получать, как и прежде, должный отпор. Вместе с тем мы проявляли и проявляем готовность к международному сотрудничеству в области защиты прав человека на подлинно гуманной и честной основе.

Так мы говорили и Вашингтону.

Наша страна в одностороннем порядке взяла на себя обязательства не применять первой ядерное оружие. Если бы и другие ядерные державы, которые этого еще не сделали, откликнулись на наш соответствующий призыв и поступили таким же образом, то тем самым открылась бы перспектива коренного поворота к лучшему во всей военно-политической обстановке в мире. Это и есть борьба за право людей на жизнь, за право, которое имеет верховенство перед всеми другими правами. Никакие, даже самые изощренные, доводы против принятия этого обязательства нельзя признать убедительными.

А кем внесено в ООН предложение об осуждении ядерной войны, как самого чудовищного из преступлений, которые могут быть совершены против человечества? Внесено Советским Союзом. Мы твердо исходим из того, что нет и не может быть оправдания любым действиям, подталкивающим мир к пропасти, любым доктринам, основывающимся на «правомерности» применения первыми ядерного оружия.

Державы Запада неизменно голосуют против этого советского предложения. Спрашивается, где же здесь проявление заботы о правах человека, проявление гуманизма в их политике?

Советский Союз выступил с предложением о полном и всеобщем запрещении испытаний ядерного оружия. Сейчас подземные испытания еще не запрещены. Откуда идут возражения против решения этого вопроса? С той же стороны. Спрашивается, какая из этих двух позиций является гуманной и какая — антигуманной?

Комментарии излишни.

Известна советская инициатива относительно запрещения создания новых видов и систем оружия массового уничтожения. Опыт свидетельствует, что когда тот или иной вид оружия оказывается в арсеналах государств, то добиться его изъятия из них становится намного труднее. Кто шарахается в сторону от этого предложения?

Все те же страны Запада.
Ныне человечество, фигурально выражаясь, сидит на горах оружия, к тому же растущих ежемесячно, еженедельно, ежедневно. Но кто, упорно прибегая к разного рода казуистике, возражает против того, чтобы по-настоящему обсудить на форуме с участием всех государств мира жгучую проблему общечеловеческого значения — о всеобщем и полном разоружении, за которое неизменно выступало и выступает Советское государство, а вместе с ним все содружество социалистических стран?

Это делают те круги, которые формируют внешнюю политику союзников по блоку НАТО. Нет в ней ни должного уважения прав человека, ни гуманизма.

СССР и другие государства Варшавского Договора предлагают заключить договор о взаимном неприменении военной силы и поддержании отношений мира, участники которого приняли бы на себя обязательство не применять друг против друга никакого оружия — ни ядерного, ни обычного. Кто против этого возражает?

Их адрес тот же.

Этот перечень можно было бы продолжить, но и сказанного достаточно, чтобы объективно мыслящие люди сделали выводы насчет того, чья внешняя политика пронизана истинным гуманизмом и чья не согласуется с ним. Они и делают эти выводы.

«Крестный отец» опасной концепции.
Одним из самых наглядных проявлений откровенного империалистического курса Вашингтона, находящегося в резком противоречии с интересами народов, служит произвольное объявление тех или иных районов мира «сферами жизненных интересов» США. В частности, администрация Картера приняла решение об учреждении «сил быстрого развертывания» для оперативного военного вмешательства во внутренние дела стран Азии, Африки и Латинской Америки. Так в конце XX века откровенно попираются общепризнанные нормы международного права.
«Крестным отцом» этой опасной для дела мира и свободы народов концепции стал Картер. И в годы его президентства она получила конкретное выражение в тех акциях, которые предпринимались США в международных делах.
К концу срока пребывания Картера на посту президента внешняя политика Вашингтона оказалась под прямым и сильным воздействием милитаристских настроений наиболее реакционной части правящих кругов США, которые фактически овладели инициативой в определении направления этой политики.

Глава XIII. Ближневосточный перекресток
Тель-Авив не в ладах со здравым смыслом.
Помню тот период, когда еврейское население Палестины добивалось создания своего независимого государства. Тогда израильские политические деятели в каждом разговоре с представителями СССР считали прежде всего необходимым выразить признательность нашей стране, Красной Армии, советскому руководству за то, что они сделали для спасения евреев от гитлеровских газовых камер. Позже многие деятели Израиля в беседе со мной благодарили нашу страну за поддержку в создании еврейского государства. Равным образом благодарили нас и арабские деятели за поддержку в создании арабского государства на территории бывшей Палестины.
Однако в течение всего периода после образования Израиля правители этой страны проводили политику захвата чужих земель. Экспансионистские замашки Тель-Авива как в зеркале отражаются в деятельности его политиков. Мне приходилось много раз встречаться с руководителями Израиля. Перед ними каждый раз я ставил вопрос:
— Неужели Израиль намерен бесконечно находиться в состоянии войны с арабскими странами?
Обращалось их внимание на ту непреложную истину, что израильское государство не может строить свое благополучие, нагнетая на Ближнем Востоке атмосферу вражды и ненависти. Подчеркивалось одновременно, что курс «с позиции силы» является близоруким.
Любой здравомыслящий человек не может не видеть, что арабские государства год от года укрепляют свой потенциал, что все более весомо звучит их голос на международной арене. Каких же новых поворотов можно ждать в развитии ситуации на Ближнем Востоке, если Израиль не отрешится от своей близорукой политики?
В сентябре 1984 года в Нью-Йорке, где мне пришлось находиться в качестве главы советской делегации на XXXIX сессии Генеральной Ассамблеи ООН, я принял министра иностранных дел Израиля Ицхака Шамира по его просьбе. Тогда ему было сказано:
— Советский Союз, выступив с самого начала в пользу создания Израиля, исходил из своей принципиальной позиции, которая состоит в том, что еврейский народ имеет право на образование собственного государства, равно как и арабский народ Палестины — своего. Это его право подкрепляется и тем, что он пережил в годы второй мировой войны из-за зверств фашистов. И даже теперь, когда Израиль относится к нашей стране недружественно, мы не согласны с теми, кто высказывается за его ликвидацию как независимого государства.
Шамир слушал меня внимательно и, казалось, с пониманием. А я ему подчеркнул основную мысль:
— Оставаясь на этой позиции, мы вместе с тем сурово осуждаем курс политики Тель-Авива, вставшего на путь захвата чужих земель, на которые он никаких прав не имеет. Решите для себя, выиграла ли ваша страна, проводя такую политику, или проиграла. Мы убеждены, что Израиль, конечно, проиграл. Ведь невозможно поверить в то, что арабский мир, международное общественное мнение когда-либо смирятся с экспансионистской политикой Израиля. Это исключено. Может быть, не завтра и не послезавтра, но рано или поздно справедливость восторжествует и арабские земли Израиль будет вынужден возвратить арабам.
Израиль должен жить в пределах своих в международном порядке признанных границ. Полагаться на бомбу, на винтовку — путь ненадежный. Он может длиться год, два, три, даже двадцать лет, но не всегда. Иначе это стало бы одним из библейских чудес.

Упоминание навевает ассоциации.
Ассоциация третья. Саудовская Аравия одной из первых в мире — еще в 1926 году — признала Советский Союз, а СССР сделал то же одновременно на основе взаимности. Правда, тогда в нынешнем виде она не существовала, а на ее территории располагалось королевство, которое называлось Хиджад, Неджд и присоединенные области. Оно-то и вступило в дипломатические отношения с СССР, а потом в 1932 году на его месте появилось новое государство — Саудовская Аравия, которая как правопреемница продолжала поддерживать дипломатические связи с Советским Союзом.

...Ассоциация шестая. С 1964 по 1975 год королем Саудовской Аравии являлся Фейсал, с 1975 по 1982 год — Халед, а с июня 1982 года до наших дней — Фахд ибн Абдель Азиз. До вступления на престол он, будучи принцем, занимал пост первого заместителя премьер-министра, а перед тем — министра внутренних дел. Нынешний министр иностранных дел, принц Сауд Аль Фейсал занимает эту должность с 1975 года и является сыном короля Фейсала. Этот министр иностранных дел Саудовской Аравии — один из наиболее уважаемых дипломатов в арабском мире.
Пишу об этом, чтобы показать, что посты в высших эшелонах власти прочно заняты родственниками короля, а их немало.

Глава XIV. На американском направлении
Джеральд Форд и владивостокская договоренность.
...Выделю один из обсуждавшихся вопросов, который позднее стал достоянием гласности и вместе с тем по воле Вашингтона — уже после ухода Форда — стал камнем преткновения на советско-американских переговорах по ограничению стратегических вооружений.
Форд и Киссинджер настойчиво добивались, чтобы СССР отказался от значительной части так называемых тяжелых межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования. Это, конечно, нанесло бы большой ущерб интересам нашего государства и не отвечало бы принципам равенства и одинаковой безопасности сторон. Само собой разумеется, согласиться на это советская сторона не могла и убедительно объяснила — почему.
К предмету переговоров,— утверждал Брежнев,— следует подходить реалистически. Ни одна из сторон не должна предпринимать попыток получить стратегическое преимущество за счет другой. Советскому Союзу тоже не нравится, что США имеют ядерные средства передового базирования в Европе и других районах вблизи нашей страны. Но ведь американские руководители сейчас отказываются даже рассматривать вопрос об этих средствах. В таких условиях поставленный американской стороной вопрос о советских межконтинентальных баллистических ракетах наземного базирования обсуждению не подлежит.
В конечном итоге Форд снял данный вопрос с повестки дня переговоров. Тем самым отпало главное затруднение, мешавшее достижению договоренности, и открылась перспектива для согласования Договора ОСВ-2.

...При администрации Форда наконец завершилась война во Вьетнаме. Еще под свежим впечатлением провала агрессии США Форд сделал вынужденные признания:
— Вьетнам был травмой для нашей страны в течение пятнадцати или даже более лет. Война во Вьетнаме закончена. Она была печальным и трагическим событием во многих отношениях... Я думаю, что уроки прошлого во Вьетнаме будут учтены президентами, конгрессом, американским народом.
Что же, высказывания трезвые. Остается лишь пожелать, чтобы о них не забывали в Вашингтоне и сегодня.
Все это, вместе взятое, позволяет утверждать, что в политике республиканских администраций при Никсоне и Форде имелись позитивные, реалистические тенденции. Как ни парадоксально, все это в течение ряда лет контрастировало с курсом последующей республиканской администрации.
Но негативные проявления в американской внешней политике имели место и в годы президентства Форда. В частности, в декабре 1974 года конгресс США проголосовал за то, чтобы режим наибольшего благоприятствования в торговле и ее кредитовании, обычный в отношениях США с другими государствами, поставить в применении к Советскому Союзу в зависимость от решения вопросов, не имеющих ничего общего с торговлей, межгосударственными экономическими связями. СССР заявил, что он решительно отвергает попытки вести с ним торгово-экономические дела на дискриминационной основе.
Симптоматично и то, что в марте 1976 года президент Форд, подстраиваясь под настроения крайне правых сил в стране, распорядился, чтобы члены его администрации вообще прекратили использовать слово «разрядка» и вместо него перешли к употреблению формулы «мир посредством силы».
Если бы за этим политическим сальто-мортале не стояли серьезные вещи, то можно было бы сказать, что хозяин Белого дома копирует какие-то спортивные упражнения. Но, увы! Его администрация и в самом деле пыталась умалить значение этого кульбита от курса на разрядку к курсу силовой политики. Однако его суть сразу же стала ясна и для общественного мнения внутри страны, и для внешнего мира.
Как видим, политический портрет Форда не менее противоречив, чем портрет Никсона. Однако такими они и запомнились мне, эти оба президента.
Без сомнения, указанный шаг Форд предпринял после его тщательного анализа американскими специалистами и экспертами, с одобрения военного руководства США. Это уже потом карьеристы в военных мундирах стали изображать дело так, будто только Пентагон, действующий в соответствии с установками администрации Рейгана, оседлал истину, а Пентагон времен Форда с нею якобы не ладил.

Можно сказать, что администрация Форда внесла свою лепту в поддержание в отношениях между СССР и США климата умеренности и взаимного учета интересов.

Отпечаток подхода Меттерниха.
В разработке и проведении внешнеполитической линии администрации Никсона и Форда особое место принадлежит Генри Киссинджеру, бывшему государственным секретарем США при обоих президентах. О нем я уже упоминал.

Мой, пусть краткий, рассказ об этой незаурядной личности, во-первых, оправдан по крайней мере потому, что встреч с Киссинджером состоялось у меня, наверно, больше, чем с любым другим государственным секретарем США из тех, кто находился на этом посту после второй мировой войны. А в войну сам Киссинджер служил в военной разведке США где-то в Европе.

Второй мотив, который звучит, может быть, еще более убедительно для оправдания такого рассказа,— это то, что встречи с Киссинджером проходили в те годы, когда в советско-американских отношениях наметились позитивные сдвиги.

...В наших с ним переговорах по вопросам сокращения вооружений и разоружения он все больше делал упор на то, что все проблемы, которые разделяют Восток и Запад, в том числе СССР и США, взаимосвязаны между собой. Он часто говорил:

— Эти проблемы нельзя решать отдельно, поодиночке. Все они взаимосвязаны. Следовательно, решать их можно только комплексно.

Нравилось Киссинджеру поговорить об общих принципах, которыми, по его мнению, должны руководствоваться две державы во внешних делах. Однако в его рассуждениях на эту тему проступало немало сомнительного, а то и путаного, часто страдали и логика и история. Например, он неоднократно ссылался на Клеменса Меттерниха как на своего кумира в политической истории Европы XIX века. Киссинджер считал, что этот деятель, бывший министром иностранных дел Австрийской империи, а впоследствии и ее канцлером, придерживался правильной точки зрения относительно того, что проблемы, по которым существовали разногласия между европейскими государствами, не следовало рассматривать изолированно одну от другой и что их решение должно как бы совмещаться в едином процессе, пусть и длительном, поскольку при таком порядке легче приходить к договоренностям.

Вместе с тем Киссинджер явно не мог сказать ничего убедительного, когда его внимание обращалось на то, что деятельность Меттерниха и его последователей в немалой степени способствовала краху Австрийской империи. Да и до краха она почти непрерывно находилась в войнах, не говоря уже о шатком внутриполитическом положении. А то, что крах произошел, представлялось закономерным, так как Австро-Венгрия появилась как исторически искусственное образование, в основе которого лежали национальный гнет и имперские амбиции. Эта ее структура уже в наполеоновское время стала давать трещины перед тем, как окончательно развалиться в итоге первой мировой войны.

Чтобы охладить пыл государственного секретаря США в отношении Меттерниха, я говорил:

— Этот государственный деятель с его курсом и его теоретическими разработками действительно внес вклад в политику австрийской монархии, но только в направлении приближения ее краха. Недолго просуществовала империя. Она распалась.

Удивительнее всего то, что теоретические посылки Киссинджера расходились с его практическими делами. Например, успехи в деятельности государственного секретаря США в администрации Никсона — а они совместные с советской стороной — имелись не в последнюю очередь потому, что Вашингтон не обусловливал договоренность по одной проблеме решением других.

Неоднократно я обращал внимание Киссинджера на следующее обстоятельство:

— Отстаиваемая вами концепция связывания всех проблем воедино - метод нежизненный и теоретически необоснованный.

Какого-либо убедительного ответа на такую оценку Киссинджер никогда дать не мог.

На протяжении почти всего периода пребывания на посту государственного секретаря США Киссинджер выступал за то, чтобы оказывать на Советский Союз нажим повсюду, где только возможно,— в Азии или Африке, на Ближнем Востоке или в другом районе мира, и вынуждать его идти на уступки. Только после этого, считал он, можно было вести дело к договоренностям с СССР.

Такой метод ведения внешней политики являл собой не что иное, как перенос на международные дела торгашества и политиканства, широко практикуемых в сфере американской внутренней политики, где это называется «крутить-вертеть» (sheeling and dealing). Само собой разумеется, что Вашингтону с помощью этого метода, рекламировавшегося как «вершина» дипломатического искусства, ничего путного добиться на переговорах с нами не удалось. Дело шло на лад лишь тогда, когда верх в политике США брали реализм и учет взаимных интересов сторон.