Сообщество - PROMETEY
Добавить пост

PROMETEY

40 постов 72 подписчика

Популярные теги в сообществе:

6

АД-УДЕЛ ЖИВЫХ.УЖАСЫ.ПОСТАПОКАЛИПСИС.ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Автор мистической истории «АД-УДЕЛ ЖИВЫХ» – Юрий Ливень

Описание:

В наш мир пришла страшная беда – люди и животные, зараженные неизвестной болезнью, превращаются в кровожадных монстров. Три друга пытаются выбраться из охваченного безумием города, спасая себя и своих близких. Вокруг царит хаос, улицы утопают в крови…

▶ Поддержать на Бусти - https://boosty.to/prometey

5

УЖАС ТАЙГИ. ТРИЛЛЕР.УЖАСЫ

Автор мистической истории «УЖАС ТАЙГИ» – Прахов Вячеслав Владимирович

7

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ. ТРИЛЛЕР.УЖАСЫ.ПОСТАПОКАЛИПСИС

Автор мистической истории «ПЕРВЫЙ ДЕНЬ» – Александр Степанов

Они просто возвращались домой...

8

ТАЙНАЯ ВОЙНА СССР . ГЛУБИНА 45

Автор мистической истории «ТАЙНАЯ ВОЙНА СССР . ГЛУБИНА 45» – Андрей Сенников

Описание:

Апрель 1945-го. Сводная разведывательно-диверсионная группа 4-го отдела ВКР СМЕРШ и ГРУ НКО СССР получает задание обнаружить в отдалённом норвежском фьорде подземный концентрационный лагерь, в котором сотрудник "Аненербе", некто Отто Ранке проводит эксперименты по созданию психотропного оружия, используя заключённых в качестве подопытных.

12

КОНТРОЛЬ.ИСТОРИЯ НА НОЧЬ! ТРИЛЛЕР.УЖАСЫ. КОСМОХОРРОР

Автор мистической истории «КОНТРОЛЬ» – Маркелова Софья Сергеевна

Элмер Фоббс, капитан звездолета "Эфир", в одиночку вынужден отправиться по работе на дальнюю планету. В трюме его корабля, в контейнере, заперт опасный хищник, которого капитан должен доставить коллекционеру редкостей. Но все начинает идти не по плану, когда посреди полета искусственный интеллект Церера заявляет, что зверь оказался на свободе.

19

Глафира

Свежая аудиоверсия моего старого космохоррорного рассказа "Глафира".

Рассказ мой, картинка на превью моя (раскрасил свою картинку, которую рисовал в качестве книжной иллюстрации для сборника, где "Глафира" выходила на бумаге), тег моё.

7

РЯДОМ С ТОБОЙ. СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ НА НОЧЬ! МИСТИКА, ХОРРОР,УЖАСЫ

Маленький и тихий провинциальный городок захлестывает безумие, корни которого таятся в недавнем прошлом...

Примечания автора Ивана Белова

Мой полноценный дебют в жанре "хоррор", очень тяжелый в плане написания рассказ. Очень личный. Опубликован в антологии "Самая страшная книга 2018".

РЯДОМ С ТОБОЙ. СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ НА НОЧЬ! МИСТИКА, ХОРРОР,УЖАСЫ Мистика, Рассказ, Ужасы, Фантастика, Продолжение следует, Длиннопост, Аудиокниги, Страшные истории, CreepyStory

https://youtu.be/c0yfjtBabtg


Рассказ в озвучке выше по ссылке!

РЯДОМ С ТОБОЙ.

"Они рядом живут, на них внимания вроде не обращаешь, боисся их. Да, боисся. Вдруг начнут заново жрать...

Из воспоминаний Екатерины Николаевны Минаевой

1

Пучеж, 25 июля 1939 г.

Кошмар памятного тридцать девятого года окутал Пучеж в середине необычайно жаркого, удушающе знойного лета. Стонала земля, желтели иссушенные поля, редкие белесые облачка ночами сбивались над Волгой стайками паршивых овец и поутру растворялись невесомой обесцвеченной дымкой: слабые, робкие, неспособные забрюхатеть дождем. Старожилы мелко крестились, поглядывая на обезглавленные купола храма Успения Пресвятой Богородицы. С затаенным страхом, шепотом, поминали двадцатый год, въевшийся в крестьянские души голодом, смертью и раззявленными, сгнившими ртами братских могил. Репнинские трясины сочились ядовитым туманом. Люди и животные сходили с ума. В Лунихе корова разродилась теленком о двух головах. Возле Чадуева из подмытого берега просыпалась груда старых, зазеленевших костей и пробитых человеческих черепов. В Крутцах механизатор Семенов пришел с работы, выхлебал щей и неторопливо изрубил топором жену и детей. Когда приехала милиция, он сидел среди трупов и мерно бился головой в окровавленный пол.

Двадцать второго июля город проснулся, наполненный страшными слухами. Ночью на кладбище разрыли могилы. Поговаривали, будто бы изнутри. Брехали, конечно. Три холмика расковыряли, не достав до гробов, без всякого инструмента, лапами или руками. Сперва подумали на волков. Тем летом лесные пожары гнали зверей из чащи к людскому жилью. Хищники с обожженными, покрытыми струпьями мордами безбоязненно резали скот. Версия складная, если бы не одно «но»: на подсохшей глине остались отпечатки босых человеческих ног.

Кладбищенский сторож Егорыч, известный прохиндей и пьяница, руками развел: тихо, мол, было, пташки ночные чирикали, только дворняжка Альмейка после полуночи вела себя странно, жалась к хозяину и жалобно выла, что-то чувствуя в темноте. Среди несознательных, отравленных суеверным мракобесием граждан поползли разговоры про упыря-кровопийцу. Кто-то видел у погоста ожившего мертвеца. Богомольные старушки пророчили содомские кары за надругательства над храмами, святыми мощами, блуд и разврат.

В милиции на это крутили пальцами у виска, подозревая хулиганов и грабителей богатых могил. Но потом случилось и вовсе невиданное: в ночь на двадцать третье напали на фельдшера Фомину, возвращавшуюся домой после срочного вызова. Злоумышленника вспугнули соседи, выскочившие на жуткие крики. Фомина отделалась порванным платьем, рассеченным лицом и кусаными ранами шеи и плеч. Больничной братии велели помалкивать, но утром последний грузчик в порту знал, что Светку Фомину пожрал вурдалак. Ближе к вечеру возле дома фельдшерицы задержали старика Каменева, слывшего в городе колдуном. Добрый дедушка прятал под брезентовым плащом остро заточенный осиновый кол. Логики поведения Каменев объяснить не сумел, закатывал глаза и многозначительно хмыкал. Районный центр затягивало в трясину безумия, страха и подозрений.

Сашка Говоров двигался по улице короткими перебежками, стараясь держаться в тени домов и пыльных развесистых тополей. Солнечные лучи навылет били кружевную завесу листвы, раскаляли грунтовку, жадно заглядывали в окна домов. Над крышами невесомой зыбью струилось знойное марево. Под мышками и на спине проступили темные пятна, воротник затвердел от соли и невыносимо, до крови, натирал разгоряченную, потную шею. К полудню город начинал истаивать куском воска в кузнечной печи. Удушающая жара стелилась волнами тягучего меда. Воздух насытился дымом горящих торфяников и горьким ароматом полыни. Ветер с реки нес рыбой и протухшей водой.

Сашка был человеком в городе новым, три месяца назад приехавшим по комсомольской путевке с чемоданом пожитков, томиком Конан Дойля и большими надеждами. Нет, не диккенсовскими, своими. После армии ему предложили работать в милиции. Тут Сашка и загорелся. Мысль вылавливать бандитов, убийц, расхитителей социалистической собственности и прочих вражин пришлась по душе. Окончил курсы, получил сержантские кубики на петлицы и... из родного Иваново, города большого и неспокойного, был направлен участковым в провинциальный, коченеющий Пучеж. Городишко с населением в пять тысяч человек, речным портом и полным отсутствием преступности как таковой. Никаких тебе банд, ограблений и лихих погонь с перестрелками. Кражи кур, семейные свары, редкие пьяные драки. Рутина и скука. Так казалось, пока не завертелась вся эта страшная карусель.

Двадцать четвертого пропал Васька Коршунов, соседский пацан-третьеклассник, шебутной, энергичный, успевший пару раз обставить Сашку на уличном чемпионате по шашкам. Васька, насвистывая и бренча ведерком, ушел на реку с самодельной удочкой и пропал. Хватились лишь к вечеру. Прочесали берег, подвалы и стройки. Мальчика не нашли. На следующий день толпа сцапала на рынке пришлых цыган. Окровавленных, расхристанных ромалов еле отбили из рук обыкновенно незлобивых, а тут прямо осатаневших пучежских мужиков. В здании милиции выбили стекла. Рьяных активистов скрутили.

По кривоватым пустынным улочкам летела вихрями пыль, и от пустоты этой становилось не по себе. Гнетущее напряжение ползло в раскаленном, застоявшемся воздухе. Город притаился в ожидании чего-то ужасного. Навстречу попалась неловко улыбнувшаяся молодая женщина с пустыми ведрами и гнутой дугой коромысла. Поздоровались и разошлись. В приметы Сашка не верил, но сердце предательски екнуло.

Мимо с треском, громом и криками промчался старый велосипед, облепленный полуголыми, загорелыми до черноты пацанами. Последним семенил серьезного вида мужчина лет шести, придерживая сползающие штаны и взбивая босыми ногами дорожную пыль.

«Cтервецы», — невольно позавидовал Сашка. На речку намылились. Хотелось самому бросить все и окунуться в медленную теплую воду.

— Эй, осторожней там! — крикнул он вслед.

— Хорошо! Ладно! Здравствуйте! — вразнобой отозвались звонкие голосишки, и кавалькада свернула в проулок. Шестилетний мужчина на миг задержался, помахал милиционеру и кузнечиком упрыгал за остальными.

Куда родители смотрят? А разве удержишь? Каникулы, чтоб их. Насчет детей вчера с населением беседу провели, предупредили, а толку?

Завражье теснилось старенькими, дореволюционной постройки, домишками. Огородики, вишня, заборы. Деревня деревней. Он свернул на перекрестке, минуя старое пепелище, ощетинившееся ребрами горелого сруба. Среди зарослей сирени и неухоженных яблонь высилась крыша крайнего дома. Дальше кладбище и стена темного хмурого леса. Сашку поджидала делегация из парочки древних старух, грязноватой белой козы с печальными глазами, глодающей ветки, и вихрастого мальчишки лет десяти, секущего палкой жухлую лебеду.

— Явился! — вместо приветствия всплеснула руками бабка с личиком, похожим на печеное яблочко.

— Здравствуйте, — мило улыбнулся Сашка. Подумаешь, задержался. — Сержант Говоров по вашему приказанию прибыл.

— Второй час ждем, — огрызнулась вторая старуха, горбатенькая, никнущая к земле.

— А вас как зовут, дорогие гражданочки? — Сашка решил не вступать в перепалку с опытным и заранее отмобилизованным противником.

— Клавдия Петровна я, Сотникова, — представилась первая.

— Марья, Марья Афанасьевна Лебедева, — повела остреньким носом вторая.

— В чем дело, гражданки?

— Вот в ем, — Клавдия потыкала скрюченным пальцем в сторону крайнего дома. — Хозяина седьмой день не видать.

Сашка присмотрелся к дому. Обычный, рубленый, весь какой-то неухоженный, осевший на сторону пятистенок. Бревна посерели и растрескались, выпустив неряшливую бороду рыжелого мха. Шелушащаяся, паршивая дранка на крыше. Маленькие слепые оконца с набитыми между рамами газетами посматривали угрюмо и нелюдимо. Под кровлей комком бурой глины прилепилось ласточкино гнездо. Ничего, скоро снесут эти пережитки и настроят новых, светлых, красивых домов. Не узнать будет город.

— Кто хозяин? — спросил Сашка, открывая планшет.

— Федька Ковалев, — сообщила старушка. — Бобылем живет, один-одинешенек, молчун страшный и домосед.

— С соседями, с нами значит, почти и не зналси, — обиженно сказала вторая.

— Разберемся, — убежденно пообещал Сашка, просматривая ведомость. Еще бы, такой орел и не разобрался. Всю жизнь к этакому сложнейшему делу готовился.

Такс, Федор Алексеевич Ковалев, восемьсот семьдесят девятого года, уроженец Самары. Ишь в какую даль занесло! Рабочий пучежского городского кладбища. Удобно устроился, до работы двести метров через лесопосадку. Приводов в милицию и проблем с законом не имел.

— Пьющий?

— Ни разу пьяным не видела, — призналась Клавдия Петровна. — У нас его через то блаженным прозвали.

— На основании? — Надо же, не принимает вина человек, и сразу его в сумасшедшие занесли.

— Так где это видано, чтобы копаль могильный и водки не пил? — ахнула Марья.

— Ясно.

— Не здешний он, Федька энтот. Годков двадцать, почитай, как приехал. После Гражданской подселился и избу купил. А ишшо сынишка у него махонький был. Сильно отца любил, людей сторонился. А потом запропал. Пошли они по грибы, а вернулся Федька один. Искали, да без толку, в Черном лесе разве найдешь? А изба была ой хороша, я сама к ней присматривалась...

— Когда Ковалева в последний раз видели? — пресек воспоминания Сашка. Бабушкам дай волю, мертвому зубы заговорят.

— Неделю тому, — пошамкала Клавдия и крепко задумалась. — Дай Бог памяти. Сегодня какое у нас?

— Двадцать пятое, четверг.

— Во, аккурат в ту субботу и видели!

— Баню топил и воду таскал, — подтвердила Лебедева. — А после как провалился. Вон оконца мои, завсегда вижу, кто мимо идет. А его нет. А если убили? Упырище клятый поблизости бродит. Батюшка нужен, а где его взять? Извели батюшек, вот нечистая сила и расплодилась.

«Бдительные старушки — незаменимейший инструмент в работе милиции», — подумал Сашка и спросил:

— Может, уехал?

— Уехал, — передразнила Клавдия. — Огородишко брошеный, дверь изнутри замкнута. Это как? Цыть! Пошла, бесова кровь! — Она шугнула козу, зажевавшую краешек старого платья. Коза сплюнула измусляканный подол и возмущенно мемекнула.

— Проверим, — и Сашка постучал в дверь. Облупившаяся краска полетела мелкими колючими искрами. Внутри послышались мягкие крадущиеся шаги. Нет, показалось, перегрелся на солнышке. Замка нет, заперто изнутри. Не бабушки, а Шерлоки Холмсы! Дверь с кондачка не открыть, толстая, зараза, и крепкая, ломик нужен, да где его взять? Сашка приник к соскучившемуся по тряпке стеклу. Внутри, за задернутыми занавесками, ничего не было видно. В щелях покачивалась и бурлила невесомая полутьма.

Он отворил закрытую на деревянный вертушок калитку палисадника и пошел вокруг в поисках сам не зная чего. Дом как дом, ничего необычного. В меру запущен, в меру облагорожен, скотины нет, навоз под ногами не хлюпает. Стоп. Сашка замер. Окна задней половины наглухо заколочены досками. Дерево подгнило и обросло пятнами влажного мха. У стены высилась стопка свежих, сочащихся смолой горбылин. Собирались подновлять. Ковалев — человек одинокий, ни жены, ни детей, ему и одной комнаты за глаза. Уборки, опять же, меньше и дров.

Сашка вышел на огород с аккуратными грядками. Мордастая, высоко окученная картошка еще держалась на этой жаре, а нежные огурцы и капуста пожелтели, съежились и бессильно повесили уши, не видя полива несколько дней. Искаленная добела земля тлела на солнцепеке.

С другой стороны дом густо оброс терновником. Два заколоченных окошка, два обычных. Ай! Сашка расцарапал щеку о ветку и остановился у крайнего окна. По спине пробежал холодок. Окно было приоткрыто, горячий ветерок лениво шевелил вышитый тюль, принося обратно спертый, застоявшийся, со странным привкусом воздух. Проветривают помещение? Похвально. А почему трава под окном истоптана и примята? Хозяин предпочитает двери окно?

Сашка распахнул створки и заглянул. Изнутри провалом черного зева уставилась русская печь. На шестке разпузатились полуведерный чугун и закопченный чайник с лихо загнутым носиком. Правее стоял небольшой стол с изрезанной крышкой. На стене — деревянная полка с посудой.

Сашка высунулся из-за угла и крикнул нетерпеливо мнущимся бабкам:

— Тут окно не закрыто, если что, я внутри!

— Осторожней, соколик! — бабульки заспешили вдоль гниловатого палисадника. — Давай подсобим!

— Спасибо, как-нибудь сам. Эй, хозяин! — позвал Сашка в окно. Ни ответа ни привета. — Милиция! Я захожу! — предупредил он, хватаясь за резные узоры наличника.

Легко подтянулся, перевалился через подоконник. Во, ловкий какой, загляденье! Сашка напоролся бедром на шаткий стол, перегородку тряхнуло, тревожно задребезжала ложка в стакане с остатками заплесневевшего чая на донышке. Черт! Сашка первым делом сунулся в печку. Давненько не топлена, внутри зола, остывшие угли и маленький чугунок.

Сашка отдернул занавеску и оказался в прихожей. Вдоль стены длинная лавка, под ней галоши и старые обрезанные валенки. Выше, на крючках, висели фуфайка и прохудившийся дождевик. Чистенько, в углу, под рукомойником, веник. На столе банка с увядшими полевыми цветами в зазеленевшей воде. Две двери. Обитая клеенкой и шкурой с клочьями шерсти, ведет, к гадалке не ходи, в сени и на улицу. Другая, крашенная белой краской, та в комнату. В нее сержант и вошел. Дверь душераздирающе скрипнула немазаными петлями, открыв погруженную в полумрак деревенскую горницу со стенами, выкрашенными голубенькой краской. Пахнуло дохлыми кошками, крепко пахнуло, аж заслезились глаза. Развели антисанитарию. Уютные домотканые коврики на полу, круглый стол на резных изогнутых ножках, заваленный бумагами, деревянная этажерка с книгами, узкая печь, никелированная кровать с ажурными спинками и блестящими шарами. Сашка в детстве, у деда, такие скрутил и на ножик перочинный сменял с обломанным лезвием. От деда потом пришлось прятаться.

Сашка замер, с сипением выпустив воздух. Сердце остановилось. На кровати лежал человек, укутанный байковым одеялом. Спит, а ты лезешь. И вонища эта подозрительная...

— Товарищ, — осторожно позвал он. — Товарищ!

Человек на кровати не шевелился.

— Товарищ Ковалев! — Сашка подошел и осекся. Попятился, отшатнулся, к горлу подступил склизкий рвотный комок. На кровати застыл мертвец, с перекошенным лицом и распахнутым, глубоко провалившимся ртом. Пожилой мужчина с залысинами и тонким, похожим на клюв носом. Глаза закрыты, щеки тронуло разложение, сквозь натянувшуюся кожу просвечивала венозная сетка гнилого, багрового, грязно-зеленого цвета. На лбу прилепилась жирная муха. Кушать подано.

Умер? А если убийство? Первое настоящее преступление, без дураков! Сашка даже немного обрадовался. Злоумышленник пробрался в окно и укокошил хозяина. Личная вражда, жажда наживы? Стоп. Какие ценности у могильного копаля? Лопата и банка червей? Фиг там, могильщики трупы выкапывают, снимают золотые коронки, обручальные кольца, и все такое прочее, с чем покойничков в последний путь направляют. Золотишко у копалей водится. А если добычу не поделили? Вот и круг подозреваемых тебе, и мотив...

Тих-тих, осади. Первым делом вызвать врачей и подмогу, оформить все как положено, а уж потом с капитана Петрова с живого не слезть, выскулить это дело, пораспутывать ниточки, себя с лучшей стороны показать.

Сашка раздвинул занавесочки, свет хлынул в комнату, и страх перед мертвецом сразу пропал. Подумаешь, труп. Сашка замер, увидев то, чего в потемках не разглядел. Одеяло справа от тела было испачкано и продавлено, храня смутно-размытые очертания. По спине пробежали мурашки, волосы на предплечьях встали дыбом. Сержант медленно вытянул руку, дотронулся до вмятины и отдернулся, словно от раскаленной печи. Смятое одеяло было горячим, горячее застоявшегося, вонючего воздуха. Только что тут кто-то лежал. Мамочки дорогие. Сашка инстинктивно лапнул за кобуру. Кошка, собака? Уф.

— Кыс-кыс, — неуверенно позвал Сашка. Мохнатая скотина не объявилась. Спряталась, паскудная тварь.

«Кошка размером с человека? — вкрадчиво осведомился внутренний голос. — „Ручная рысь“?» Херысь. Сашка покрылся холодным, противно липнущим потом, забыв мертвеца, жару и смрадную вонь. Суетливо задергался, сеченая рукоятка нагана удобно легла в ладонь, добавляя уверенности в завтрашнем дне. Сухо щелкнул взведенный курок. Кто-то был в доме, кроме Сашки. От этой мысли ноги подкосились, со лба потекли соленые струйки, заливая и выщипывая глаза.

— Кто здесь? А ну выходи! — Сашкин голос прозвучал пискляво и жалко. Нестерпимо хотелось на улицу, на жаркое солнышко, к милым бабушкам и пушистой белой козе.

Дом отозвался вязкой, покойницкой тишиной. Вдали насмешкой брехала собака и визгал оселок по косе. Там была жизнь, а на Сашку равнодушно дышала хищная смерть.

Он сглотнул, представив, как из-под кровати вытягивается когтистая лапа, хватает его, дурацкого олуха, за ногу и тащит к себе. Брр. Осторожными шажками отошел от кровати и прижался к стене. Стало легче, врасплох не застанут. Не на того нарвались.

«Беги», — услужливо предложил внутренний голос.

За печкой скрывалась еще одна дверь. Заколоченная половина! — осенило Сашку. Дверь, закрашенная синей краской, терялась на фоне стены и была заперта на массивный засов. Низ высажен изнутри. Щепа торчала наружу, лохмотья отслоившейся краски пытались стыдливо прикрыть чернеющую дыру. Кошка, ага.

Сашка отклеился от стены и заставил себя подойти. Давай, тряпка. Какой ты советский милиционер? Испугался дырки в двери? Из пролома несло трупным духом, нечистотами и прелым листом.

Сашка медленно, по сантиметру, отодвинул засов, распахнул дверь и отскочил назад, готовый стрелять при малейшей опасности. Заколоченная половина манила чернильным, мрачным нутром.

— Есть кто? — крикнул он в пустоту.

Свет из комнаты растворялся в непроницаемом бархате тьмы, освещая узкую дорожку на пару шагов. Эх, фонарика нет. Сашка попятился, балансируя на границе света и тьмы. Не нужно входить, бегом в отделение, геройствовать незачем. Пожалуйста, не входи.

Сашка пересилил страх и шагнул в темноту. Руки тряслись, ноги стали ватными и отказывались повиноваться. Давай не трусь! Помнишь, на границе учили? Безжалостно преследуй нарушителя на любой местности, в любых условиях, в любую погоду. Пошел!

— Буду стрелять! — повысил голос Сашка, перекрывая собой рассеянный свет. Зловоние окутало с головой, голова закружилась. Сашка вытащил грязноватый платок и прикрыл нос и рот. Под ногами шуршали тряпки, черепки и сухая листва. Листья откуда? Глаза потихоньку привыкали к темноте, во мраке проступали очертания мебели, в воздухе повис густой, удушливый смрад. Доносился монотонный, надсадный гудеж. Мухи. Множество мух. Зашарил по стене в поисках выключателя. Ага, жди. И тут Сашка уловил тихий, прерывистый сип. Кто-то дышал в темноте.

— Кто тут? — истерично выкрикнул Сашка, ведя стволом из стороны в сторону. В ответ донесся мягкий, вкрадчивый шаг. — Не подходи!

Сбоку метнулся сгусток вони и тьмы, сбил Сашку с ног. Сашка рухнул, успев пальнуть наугад. Оглушительно бахнуло, в оранжевой вспышке мелькнула черная шерсть. Уши резанул сдавленный, болезненный хрип. Попал! Тварь резко отпрянула. Сашка нажал на спуск, пуля ударила в стену. Сухо треснули доски, разлетелось со звоном стекло, неизвестный с разбегу ударился и вынес заколоченное окно, на фоне белого пятна мелькнула и скрылась приземистая, низкая тень. Затрещали кусты. Свет залил комнату, и Сашка заорал, больше не сдерживая себя, не стесняясь дикого, животного, ужаса. В углу, рядом с грязным матрасом, в гнезде из веток и мусора лежала голова Васьки Коршунова и пялилась на него кровавыми провалами вырванных глаз.

2

Самарская губерния, 18 мая 1921 г.

Желтый, иссеченный колеями, бугристый летник размашисто ложился под копыта летучего отряда отдельного эскадрона самарского ЧОН. Девять бойцов с комэском Щуром пятый день шли по следу бандитов. Похрапывали уставшие кони. Шатались в седлах изможденные люди. Липнущая к мокрой обмундировке пыль превращала гимнастерки и галифе в серое, измызганное тряпье, прикипала жуткой маской к лицу. Бескрайний травяной океан бурными волнами играл на ветру, пенился и кружил, сливаясь на горизонте с нежно-лазоревым небом. Пряно щекотали ноздри ароматы льнянки, кровохлебки и остреца. Шелковистые ости цветущего ковыля бились в оплывшие скаты могильных курганов, с вершин которых на путников в бессильной ярости глядели уходящие в землю древние идолы. Под солнцем висели и заливисто чивкали крохотные, едва различимые жаворонки, возвращая истомленные души домой, к теплому очагу и материнским рукам.

Комэск Щур хмурился, не замечая окружающей красоты. Солнце, утратив мягкую весеннюю ласку, жгло и палило, обещая повторить страшную прошлогоднюю засуху. В двадцатом тучные нивы сгорели, жидкий колос опал, урожай не спасли, в опустошенное, истоптанное, изодранное Гражданской войной Поволжье пришел невиданный голод. Иссякло зерно, люди кололи обреченную без запасенного корма скотину, протяжный коровий рев и поросячий визг стояли над хуторами. Незаметно пропали собаки и кошки, к зиме за каравай из муки пополам с мякиной и лебедой просили пятнадцать тысяч рублей, за ведро картошки можно было сторговать целый дом. Матери убивали голодных детей. Трупоедение развилось повсеместно, на это закрывали глаза. Ползли зловещие слухи о людоедах. На дорогах, забитых толпами беженцев, пропадали люди, поодиночке и группами, женщины и дети чаще всего. Щуру приходилось видеть в овражках и балках разделанные трупы, пятна крови, горы требухи и остывающие, присыпанные пеплом, забитые человеческими костями костры. Неделю назад спугнули и посекли у Дергачей четверых. Мужики пытались сбежать, а грязная, чумазая, одетая в рванье баба стояла и обреченно ждала, пока сабля вдоль плеча полоснет. В ее глазах не было страха, лишь обреченное, тупое безумие. Она вроде бы улыбалась, ожидая удара, и Щур постарался это забыть. Это и многое другое, что видел или творил своими руками в тот год.

Головной боли добавили банды. Грабили, убивали, насиловали. Это зло стало обыденным, рядовым, пока в начале весны с Николаевского шляха не просочились тревожные вести. Один за другим горели придорожные хутора. Вроде ничего необычного, пожар и пожар, частенько что-то горит, бывает и с жертвами, если угорают в дыму или пьяные. Всегда кто-то спасается. Но не здесь. Обгоревшие тела целых семей находили с проломленными черепами, изуродованными, рассеченными, изрубленными на большие куски. Три случая за месяц, потом перерыв, народ вздохнул с облегчением, и тогда за неделю сгорели два крайних дома в Новокуровке и Лебедяни. Хозяев зарезали от мала до велика, семь человек. Народишко испуганно молчал. Поговаривали, не люди это орудуют вовсе, а что-то древнее пробудилось в степи, среди могильных курганов и изъеденных временем каменных баб. Щур принял дело без энтузиазма, предчувствуя нулевой результат. Ну и как в воду глядел. Были пепелища, были жертвы, были страшные слухи, а банды не было, хоть в лепешку расколотись.

Дорога бежала на окатанный ветром пригорок, впереди, в пойме Ветлянки, детскими кубиками рассыпалось сельцо Березовый Гай, чернея гнилой соломою крыш, поблескивая искоркой колокольни и утопая в пыльной зелени тополиных левад. Кони, чуя воду и отдых, прибавили ход. По сторонам тянулись стосковавшиеся по плугу непаханые поля, сеять в тот год было нечем и некому. Тяжелый, сладкий, приторный запах смерти чувствовался задолго до околицы вымершего села. Обтянутая желтой кожей мумия нагой женщины валялась в крапиве возле плетня, бесстыдно раздвинув тонкие почерневшие ноги. К мертвецам давно привыкли. Степь, облака, курганы, теперь мертвецы. Поначалу убирали и хоронили, теперь сил не было даже на это. Сиротливо потянулись брошенные дома, ветер, поселившийся в хатах, зловеще выл в выбитых окнах, хлопал ставнями, пугая незваных гостей. Щур невольно поймал себя на мысли, что жальчее дома, чем людей. Очерствела душа, опаскудилась.

Недавно тут кипела шумная, веселая жизнь, перекликались коровы, орали петухи, бегали дети, на выгоне играла гармонь. Теперь только пыль летела по улице, придавая селу скорбный, запущенный вид. Из глубины села шел протяжный, нагоняющий жути, отвратительный скрип.

Щур выбрал жилую с виду избу, остановил коня и спешился, звякнув саблей и шпорами. Бросил поводья бойцу, отворил дверь в сенцы и прислушался. Навстречу протянула руки липкая, обволакивающая, недобрая тишина.

— Надо к церкви двигать, товарищ комэск, при церкви завсегда кто-то есть, — пробасил ввалившийся следом ординарец Витька Киреев.

— Успеем, — Щур протопал в избу. — Хозяева!

Щелястый пол ковром крыла бурая пыль, в углах лохматилась паутина, свет едва проникал в немытые окна. Аромат натыканной под застреху полыни глушил густые, смрадные запахи нечистот. Колченогий стол, грубые лавки, прялка, беленая печь. Дева Мария в красном углу. На стене фотография в овальной рамке: усатый подпрапорщик, при трех Георгиях, в лихо сдвинутой на затылок фуражке, об руку со статной, черноволосой, потрясающе красивой женщиной, чернобровой, пухлогубой, с удивительными, лукаво-пронзительными глазами. Ради таких глаз идут на безумства. На руках у женщины пухлый, улыбающийся младенец, трое детишек постарше, два мальчика и девочка, замерли рядом.

— Я ж говорю, нет никого... — завел Витька и поперхнулся.

Куча ветхого тряпья в углу закопошилась, показалась голова с колтуном нечесаных сальных волос. Щур увидел высохшую щепкой старуху, со сморщенным, дряблым лицом, слабую, грязную, запаршивевшую, еле живую.

— Кто здеся? — Старуха села. Движения давались ей с огромным трудом, трещали суставы, лопалась, сочась прозрачной сукровицей, кожа. Вместо дыхания несся надсадный, прерывистый сип.

— Здравствуй, хозяюшка! — Щуру стало не по себе. — Где местную власть можно найти?

— Нету никого, сбежали иль на погост отвезли, — заторможенно ответила бабка. — Один Славка-милиционер и остался. Ехайте дале по улице, увидите колодец, напротив — хата, железом покрытая. Там он, ежели жив. — И она снова повалилась в тряпье.

— Идемте, товарищ комэск, — Витька клещом вцепился в плечо.

— Обожди, — Щуру хотелось на воздух, подальше отсюда, но вместо этого он сделал пару шагов в глубь жуткого дома.

Старуха услышала, испуганно вскинулась, что-то прикрывая тщедушным, высохшим телом. Щур присмотрелся, ожидая увидеть изгрызенное копыто, старый сапог или кусок мертвечины. Рядом с бабкой на кишащем вшами одеяле крючился голый ребенок. Ноги водянисто распухли, живот обвис тугим барабаном, выдавливая пупок, хрупкие птичьи ребрышки грозили прорвать синюшную плоть. Щур тяжело задышал. Ручки и ножки ребенка туго перехватывала веревка.

— Уйди, — старуха затряслась, наползла на дите. Так дворовая сука неистово и обреченно обороняет новорожденных щенков, нутром чуя, зачем к ним идет с лопатой мужик.

— Живой? — спросил Щур.

— Живой, — утробно булькнула бабка. Ребенок слабо зашевелился, пустив по щеке струйку клейкой слюны.

— Почему связан?

— Осьмой день исть нечего, кроме травы. Пока силушки были — ручонки пытался погрызть и крови напиться, вот и связала.

Простое и страшное объяснение заставило Щура нервно сглотнуть. Не должно так быть, не должно. Губим будущее своими руками. Детей надо спасать.

— Витька, у тебя съестного осталось чего?

— Откуда? — хмуро буркнул ординарец.

— Неси, я сказал.

— Слушаюсь, — Витька подчинился, скорчив недовольную мину.

— Не надо, — вдруг заскулила старуха и поползла, хватая Щура за сапоги. — Уйди, ради Христа. Ваняточка сильно мучился, кушать просил, а чичас утих, лежит смирненько. Дай помереть. Троих в меже схоронила, это последышек, кровинушка мой. Хлеба дадите, полехшает ему, а потом сызнова мучиться будет. А конец един.

Она с неожиданной силой цапнула Щура за ножны и прошептала:

— Заруби нас, миленький. На тебе креста нет, заруби за ради Христа, — глаза ее неимоверно расширились. И тут Щур понял, где видел эти глаза. Женщина с фотографии. Красавица, горем и голодом превращенная в дряхлое, беззубое чудище. Жалкую тень самой себя.

Щур повернулся и вылетел из избы. Сердце рвалось из груди.

— Креста нет! Заруби! Ваняточку заруби! — несся в спину безумный, плачущий вой. Хотелось зажать уши и кричать самому.

В себя Щур пришел, только поравнявшись с одиноко и жалобно поскрипывающим на ветру колодезным журавлем. Ржавая цепь хлестко била в заплесневелый, обвалившийся сруб. Озлобленные, неразговорчивые бойцы потянулись к воде, забренчали ведром, захрапели возбужденные кони.

Щур, пошатываясь и с трудом переставляя налитые слабостью ноги, вошел в ворота дома под железной крышей. Худая женщина с изможденным лицом и руками, увитыми черными жилами, полоскала рубаху. От навеса к крыльцу тянулась веревка с бельем. Женщина посмотрела блуждающим взглядом и спросила:

— Вам чего?

В безжизненном голосе не было ни тени страха перед вооруженным человеком, ни удивления.

— Милиционер тут живет?

— Муж это мой, — женщина выпрямилась, утопила рубаху в мыльной пене, сдула на лоб налипшую прядь.

— Дело к нему.

— Нашли делальщика! Гнилая горячка у него, от беженцев подхватил. Пластом лежит и мычит.

— Я пройду?

— Да пожалуйста, в горнице он. Рот прикройте, одна бацилла кругом, — женщина, потеряв интерес к разговору, принялась ожесточенно тереть рубаху ребристой доской.

— Зараза к заразе, — невесело усмехнулся Щур, толкая скрипучую дверь. В нос шибанул резкий, гуашевый запах карболки. Большая, светлая комната пропиталась едкой химией через край. На кровати недвижной грудой распластался мужчина с землисто-бледным одутловатым лицом. Одеяло съехало, открывая грудь, усеянную багровыми пятнами. «Тиф», —

Показать полностью
6

Новая Жизнь

Ребята привет, сегодня наконец-то озвучили  и облагородили ещё одну историю на тему Русский хоррор от автора Алексея Провоторова

Содержание : Рассказ / Ужасы, Боевик

Аннотация: В Советском Союзе нечисти, как известно, не место. Но когда попадаешь в деревню, которой тоже не должно быть, то законы диалектического материализма перестают казаться нерушимыми.

Примечания автора: Старый мой рассказ, первый опыт в жанре и первая публикация в вебзине Darker, в 2011 году.

Писался он на отбор в сборник "Зомби в СССР", куда не попал (чему я даже обрадовался, когда увидел обложку сборника); так что это абсолютно незамысловатая, чуть карикатурная история с зомби-экшном во времена СССР, да.

Но раз он есть, пусть лежит здесь. Я немного причесал его, по сравнению с darkeroвской версией, чисто механически - прибрал опечатки, повторы, паразитные слова и совсем уж неудачные обороты.

Всё остальное, включая некоторую громоздкость, вероятные недочёты в матчасти и прочие натяжки, я оставил. Я нечасто вспоминаю, что у меня есть этот рассказ, но чем-то он мне всё равно нравится. )

Всем приятного прослушивания!

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!