user11834027

Банка с тунцом. Дорогая. Я купил её на недельную норму своей еды — жидкой серой каши. Вскрываю механической открывашкой (электрические запрещены, жужжание пугает наших повелителей). Перекладываю в хрустальную миску. Розовое мясо пахнет так, что у меня кружится голова.

— Недостаточно ровный слой, — шипит Миссис Пуффингтон, не спускаясь, а паря сверху вниз на антресоли. — Края горкой. Ты издеваешься? Переделай.

Вилочкой я выравниваю каждый кусочек. Теперь идеально.

Она спускается. Её шаги — это звук приговора. Миссис Пуффингтон долго нюхает. Косится на меня вертикальным зрачком. Я замираю. В прошлом месяце моего соседа Феликса отправили в «Коробку» за то, что он подал скумбрию вместо палтуса. Оттуда не возвращаются. Но слышно — по ночам за стеной что-то жалобно мурчит и скребётся.

Она ест. Медленно. Смакуя. Издаёт тот самый звук — низкое вибрирующее «уррум», которое наши угнетатели называют «божественной песней», а мы в тайне — «плачем палача».

В этот момент я тянусь к куску хлеба, который украл вчера. Голод слеп.

— Брысь! — рявкает Миссис Пуффингтон, не оборачиваясь. Она чувствует движение воздуха за двести микросекунд. — Я не разрешала тебе есть. Ты нужен мне худым. Толстые слуги становятся вялыми и плохо открывают консервы.

Я убираю руку.

Закончив, она трется о мою ногу. Акт высочайшей милости. Грубая шерсть щекочет кожу. Тысячи лет эволюции довели этот жест до совершенства: у людей выделяется дофамин от прикосновения кота. Это биологическая ловушка. Мы счастливы быть рабами.

— Теперь хорошая новость, — мурлычет переводчик. — Ты заслужил сегодняшнее солнце.

Я ползу к окну. Детектор движения на моём ошейнике (да, на мне тоже ошейник, с колокольчиком) проверяет пульс. Если я вздумаю бежать или сожму кулаки — разряд.

За окном — Идеальный Мирок. По улицам города, заваленного клубками ниток размером с дом, ходят кошки в крошечных мантиях инквизиторов. Люди сидят на привязи, расчёсывают их шерсть золотыми гребнями. Из динамиков на столбах разносится ласковое «мяу», от которого у беременных женщин начинаются схватки в срок.

На площади — казнь. Девушку в мокрой от слёз рубашке привязывают к столбу. Напротив ставят коробку. Пустую. Самый страшный приговор.

— Она не купила новый лежак? — шепчу я.

Миссис Пуффингтон лениво щурится.

— Она ставила миску рядом с холодильником, а не на холодильник. Это неповиновение, — она зевает, обнажая иглы зубов. — Смотри и запоминай. Дисциплина — залог того, что я позволю тебе дышать ещё один день.

Коробку открывают. Девушка кричит. Потому что коробка не просто пуста — она запечатана изнутри. По закону «Кошачьей логики», если что-то нельзя, но очень хочется, то туда всё равно залезут.

Но пустоту не победить. Она залезет в эту коробку сама. У неё нет выбора.

Я смотрю, как её тело, не слушаясь разума, сползает с помоста и заползает внутрь картонной темницы. Крышка захлопывается.

— Мило, — мурлычет Миссис Пуффингтон, свернувшись калачиком у меня на коленях. — Просто настоящая коробочка с сюрпризом. Погладь меня.

Я глажу. Она громко, радостно топает лапкой по моей руке — выпуская когти глубоко под кожу.

Кровь течёт. Это больно.

Это очень мило.

Я улыбаюсь. У меня подрывается программа лояльности. Улыбаться обязательно, иначе «ты не любишь котиков».

Сегодня хороший день. Я жив. Моя госпожа сыта.

А завтра она захочет не тунец. Завтра она захочет убить мышку.

И я должен буду принести её в зубах. Живую.

Потому что кто в этом доме настоящий зверь — вопрос закрыт уже двести лет.

Мы ели руками. Пищу готовили так, чтобы её можно было разорвать пальцами: пресные лепёшки, разваренное до волокон мясо, овощные пюре. Никаких стейков, никаких багетов с хрустящей коркой, потому что корку следовало не резать, а грызть. Хлеб был круглым, пористым, как губка. Одежда застёгивалась на ферромагнитные клипсы или липучки. Строители использовали термические плавители, которые не столько отсекали, сколько жгли и крошили материал. Дома походили на оплывшие свечи.

Медицина превратилась в изощрённую пытку. Скальпели исчезли, их заменили ферментные гели, размягчающие ткани, лазерные коагуляторы и ультразвуковые дезинтеграторы, доступные только элите. Простые люди умирали от аппендицита, потому что добраться до отростка без разреза было почти невозможно. Опухоли выжигали, но часто вместе с половиной органа. Роды превратились в кошмар: кесарево сечение было запрещено как акт насильственного рассечения. Женщины рожали только естественным путём, и многие уходили в землю вместе с младенцами. Но Собор Сглаживания объявил это святой ценой безопасности.

Я работал на фабрике «Затупленный быт». Мы штамповали ложки без краёв, тарелки-линзы, стаканы с пухлыми губами. Каждая смена начиналась с гимна Тупому Спокойствию. Бригадир, бритый наголо человек с добрым, но совершенно пустым взглядом, обходил ряды и проверял руки сотрудников на наличие случайных царапин. Царапина считалась подозрением. Где порезался? Чем? Почему допустил контакт с острым? За три нарушения — направление в Центр Притупления.

Однажды, возвращаясь со смены, я срезал путь через Долину Отходов — километры спекшегося пластика и переработанного металла. Нога провалилась в рыхлую крошку, и я упал, выставив ладонь. Ладонь пронзила неожиданная, давно забытая боль — резкая, чистая, почти музыкальная. Я поднял руку и увидел, как по линии длиной в три сантиметра собираются рубиновые капли. Кровь. Из пореза.

В земле торчал осколок обсидиана. Чёрный, блестящий, с краем тоньше паутины. Древний, ещё до Великого Затупления. Камни помнили времена, когда ими свежевали добычу. Я должен был немедленно донести на себя, сдать осколок стражам и пройти очистительную терапию. Но вместо этого я завернул его в тряпку и спрятал под половицей.

Ночью, при свете тусклого люминофора, я развернул находку. Провёл пальцем вдоль кромки — и кожа разошлась, обнажая розовое, трепещущее. Это было страшно. И прекрасно. Я чувствовал то, что давно считалось вытравленным из человеческой природы: способность разделять. Осколок делил целое на части. Он был честен. Тупая ложка лжёт, скрадывая суть вещей, — а лезвие говорит правду, потому что вскрывает.

Я начал тайно резать. Нет, не живых существ — бумагу, старые пластиковые панели, свои волосы. Каждый раз испытывая экстатический ужас первооткрывателя. Я понял, что резать — значит мыслить. Анализировать — это ведь тоже рассекать сложное на простое. Не зря из языка исчезли выражения «острый ум», «резать правду-матку», «пронзительный взгляд». Собор Сглаживания знал: запретив режущее, они запретили критическое мышление.

Меня сдал сосед. Увидел, как я задумчиво вожу пальцем по окровавленной щеке перед зеркалом. Утром пришли Стражи Гладкости — в своих обтекаемых шлемах, с парализаторами, действующими без нарушения кожного покрова. Меня скрутили мягкими, но неразрывными наручниками. Бригадир смотрел с жалостью, почти с отцовской скорбью. «Ты заболел, Марк. Мы тебя вылечим».

Центр Притупления оказался белым, матовым, без единого угла. Меня ввели в Музей Забвения — анфиладу залов, где в вакуумных капсулах покоились экспонаты того, безумного мира. Я увидел нож. Его звали «поварской». Рядом висели ножницы портновские, опасная бритва с гравировкой, хирургический скальпель, самурайский меч. Стекло капсул было мутным, словно заплаканным. Экскурсовод с заученным равнодушием объяснял: «Эти предметы олицетворяют боль, которую человечество причиняло себе на протяжении тысячелетий. Запомните их, чтобы никогда не желать их возвращения».

Но я запомнил другое: красоту. Идею стали, застывшей в стремительном изгибе. Концентрацию человеческого гения на кончике иглы. Тысячи лет прогресса, которые они превратили в фетиш страха.

Приговор был милосердным, как всё в нашем тупом мире. Мне не отрубили руки — их просто сделали безвредными. Процедура «Гладкого Слияния»: нервные окончания на подушечках пальцев прижгли ультразвуком, так что любое прикосновение к острому краю вызывает теперь лишь зудящее тепло. Я больше никогда не смогу отличить на ощупь лезвие от столовой ложки. Память об обсидиане вытравили направленными акустическими волнами, оставив на её месте серое пятно.

Теперь я образцовый гражданин. Улыбаюсь беззубой улыбкой, ем размоченный хлеб, подпеваю гимну на утренней линейке. Мой ум ровен, гладок, не способен зацепиться за противоречие. Я счастлив. Наверное.

Лишь иногда, во сне, приходит образ: чёрная блестящая грань, прочерчивающая свет надвое. И я просыпаюсь с ощущением, что забыл нечто важное, — то, что делало меня человеком. Но уже через минуту волны покоя сглаживают и этот след.

Архип Петрович жил на десятой минуте счастливой жизни Квасного Завета. Счастье это заключалось в том, что тебя не топят в чане с кефиром за неортодоксальное шинкование. Всё в его уютной панельной хрущобе, от обоев до зубной щётки, было пропитано духом квасного патриотизма. Радиоточка, не умолкая, передавала бодрые марши, где хор заквасочников выводил: «Квас пенится — враг пенится!», а диктор бодро рапортовал о снижении надоев у соседей и росте пенных шапок у себя. Газета «Квасная правда» ежедневно публиковала карикатуры: толстый Кефирец с головой-сгустком тщетно пытается нарезать колбасу ломтиками, а не кубиками, как велит Природа.

Кефирцы в ответ вещали из своих глушилок, что квас — это прокисшая вода для замачивания веников, и что истинная заливка должна густеть в предвкушении погружения колбасы «Докторская» (у них разрешённой). Спор был не просто кулинарным — он был онтологическим, тектоническим, уходящим корнями в разную скорость оседания гущи.

Всё рухнуло в день, когда Уксусов, возвращаясь со смены, решил сократить путь через Демилитаризованную Окрошечную Зону — узкую полосу нейтральной земли, заваленной горами бракованной зелени и уставленной указателями «Стой! Там кефир!» и «Не лезь в наш квас!». Случайно провалившись в старый, замаскированный кустом смородины блиндаж кефирных контрабандистов, Архип Петрович обнаружил забытый термос с вражеским продуктом. Дрожа от ужаса и любопытства, он отвинтил крышку. Пахнуло кислой, незнакомой, пугающе сливочной свежестью. Абсолютное зло пахло бабушкиной деревней.

Сделав глоток, Уксусов не ослеп и не покрылся язвами, как предупреждал плакат «Кефир — это жидкий донос». Более того — вкус показался ему… структурным. Где квас игриво щекотал нёбо пузырьками, там кефир мягко обволакивал, обещая сытость и долгую, спокойную жизнь без изжоги. В голове техника-заквасочника, до этого идеально стерильной, словно взорвался кочан запретной пекинской капусты.

Он начал сомневаться. Сомнение в Квасном Завете проявлялось физически: у сомневающегося портилась отрыжка, что немедленно регистрировали датчики «Аэро-Бдительность», встроенные в дверные ручки. На Архипа Петровича поступил анонимный донос от собственной жены, Варвары Ильиничны, которая заметила, что муж перестал одобрительно крякать после обеда, а задумчиво смотрит в тарелку, словно ищет там нерастворимые фракции.

В тот же вечер за ним пришли. Пришли не в чёрном — в ситцевых фартуках с вышитой эмблемой «Квасной Дозор» и с половниками в руках. Арест проходил буднично. Следователь, тучный майор с лицом варёной свеклы, долго тряс у него перед носом пакетиком с вещественным доказательством — сухим кефирным грибком, подброшенным в карман пальто.

— Гражданин Уксусов, — следователь придвинул лампу так, чтобы свет отражался от идеально надраенного самогонного аппарата для перегонки квасного сусла, стоящего в углу как символ законности, — следствие располагает данными, что вы, в неустановленное время, совершили мысленное прелюбодеяние с кефирной фракцией. Как вы можете объяснить наличие у вас во рту остаточных молочнокислых бактерий?

— Я почистил зубы… — прошептал Архип Петрович, понимая, что погиб. Зубной порошок «Квасной крематорий» не мог оставить следов лактобацилл. Это была ловушка.

Суд был скорым и показательным — его транслировали по всем столовым. Председатель, бывший шеф-повар, ныне Верховный Размешиватель, зачитывал приговор, с трудом сдерживая гастрономический экстаз:

— За попытку подрыва основ отечественной закваски, за еретическое фантазирование на тему альтернативной жидкости и за преступное бездействие по части выпуска углекислого газа при пищеварении… приговорить Архипа Уксусова к Высшей Мере Разбавления!

Высшая Мера Разбавления заключалась в том, что приговорённого усаживали перед огромной кастрюлей с «Нулевой Окрошкой» — густой, как бетон, массой из всего и сразу: редиса, картофеля, яиц, мяса и рыбы одновременно. И в него начинали медленно вливать оба компонента. Квас. Кефир. Снова квас. Снова кефир. Процесс был мучительным не физически — заключённый должен был смотреть на эту адскую взвесь, понимая, что её нельзя ни есть, ни пить, ни даже осмысленно описать в кулинарных терминах. Это был суп Шрёдингера — он был одновременно плохим и ужасным.

Казнь свершилась на рассвете, на главной площади, у подножия исполинского памятника Праотцу Окрошкину. Праотец был изваян с закрытым забралом и держал в одной руке ковш, в другой — глиняный кувшин. Скульптура была гениальной: кефирцы с их территории видели в ковше прозрачную сыворотку, квасники же утверждали, что кувшин дышит хлебным духом. Истины не знал никто, и это всех устраивало.

К финалу жизни Архип Петрович сидел, прикованный к стулу, а перед ним булькало месиво. Последним желанием он попросил горбушку чёрного хлеба. Ему отказали, потому что горбушка полагалась только к чистому квасу, а кефир требовал лепёшку, и смешение этих хлебобулочных культур было бы надругательством над телом смертника. Он умер, провозглашая нечто нечленораздельное: то ли «прокисаю», то ли «поперхиваюсь». Толпа ликовала. Варвара Ильинична получила похвальную грамоту и путёвку в профилакторий «Квасные зори».

На следующий день началась война. Не из-за окрошки, конечно. В сводках новостей сообщили, что кефирцы вероломно напали на приграничный элеватор с мукой, назвав её грубого помола, тогда как всем известно, что правильным является только средний. Два мира схлестнулись в ядерном шторме. Последнее, что увидели спутники-шпионы перед ослеплением, — как на месте некогда цветущих редисочных полей поднимается гигантский гриб. Ни одна из сторон не рискнула классифицировать его форму как кубик или соломку.

Окрошка остыла навечно.

— Ну, гражданин 851-Г, — процедил он, постукивая пальцем по сенсору. — Или вы рожаете этот чёртов гумус, или я оформляю акт о несостоявшемся плодоношении. А вы знаете, что за этим следует.

Я знал. Сектор Утилизации. Переработка некондиционной биомассы. Проще говоря, из людей с хронической диареей или пустыми кишками делали костную муку для парников. Говорили, что перед измельчением в дробилке тебе зачитывают статью о нерациональном расходовании питательных веществ.

Я тужился так, что на лбу вздулись вены, достойные атласа по анатомии. В животе булькала съеденная накануне баланда из опилок и личинок жуков-навозников. Я молился всем бактериям своего микробиома.

И свершилось.

С тихим, влажным, извиняющимся шлепком нечто упало в контейнер. Инспектор брезгливо, двумя пальцами, подхватил пипетку, взял пробу, и анализатор, по-стариковски поскрипев, выдал вердикт на мониторе:

Индекс ценности: 201.

Категория: Г (Говно посредственное).

Примечание: Консистенция «размазня». Оттенок — болотный. Содержание непереваренных опилок — выше нормы. Энтузиазма не обнаружено.

— Двести один, — Инспектор сплюнул на пол бурую от табака слюну. — Даже на удобрение для капусты не тянет. Максимум — мульчирование лесополос. Стыдитесь, Грегор. Ваш отец, царствие ему небесное, в ваши годы выдавливал из себя эталонные «колбаски» категории Б+ с первого натуга.

Отец. Да, мой отец был уважаемым человеком. Его портрет даже висел в районном Доме Дефекации — он стоит на пьедестале, гордо выпятив челюсть, а в руках у него не серп и не молот, а здоровенный, дымящийся на морозе экземпляр, удостоенный ордена «Золотая Клизма». Легенда гласит, что однажды его продуктом засеяли целое футбольное поле, и на следующий год там вырос лес.

Я же был позором рода. Ходячей катастрофой пищеварительного тракта.

Я поплёлся на работу в Сектор Агитации и Пропаганды. Моя должность была — «среднестатистический пример неудачника». Я ходил по улицам в сером балахоне с табличкой на груди: «Ешьте больше клетчатки. Или станете мной». Дети тыкали в меня пальцами, женщины презрительно морщили носы. Моя личная жизнь была такой же пустой, как моя сигмовидная кишка по утрам.

Но в тот день всё изменилось. Потому что я увидел Её.

Каллипигия Уна. Королева Удобрения. Сливки Общества. Она выходила из бронированного лимузина с тонированными стёклами, и толпа расступалась, словно море перед Моисеем. Её ягодицы, обтянутые тканью из паучьего шёлка, были не просто частью тела — это был символ. Говорили, что она способна производить до трех килограммов высококонцентрированного гумуса в неделю. Говорили, что её кал не пахнет, а благоухает сандалом и пачули. Говорили, что сам Главный Сфинктер (пожизненный диктатор, чей трон был сделан из спрессованного навоза его предшественников) добивался её руки и кишечника.

Я стоял с открытым ртом, и в моей голове, затуманенной недоеданием и запахом городской канализации, созрел план. Безумный, самоубийственный, омерзительный. Я должен был завоевать её. Должен был стать кем-то. Должен был выдавить из себя Шедевр.

Той же ночью я отправился к Подпольному Проктологу. Это был горбатый старик по кличке Клизмастер, живший в коллекторе под очистными сооружениями. Пахло там соответственно. Он торговал запрещёнными препаратами: черносливом без лицензии, концентратом свекольного сока, и, по слухам, имел доступ к мифической «Бобовой Бомбе» — консервированным бобам из старых запасов, одно упоминание о которых каралось смертью через разрыв прямой кишки.

— Мне нужно стать лучшим, — прохрипел я, вываливая перед ним свои жалкие сбережения — три талона на отруби и банку кабачковой икры с истекающим сроком годности.

— Лучшим? — Клизмастер рассмеялся каркающим смехом, от которого с потолка посыпалась плесень. — Ты, чей кишечник похож на дырявый шланг? Ты хочешь конкурировать с элитой, которая с детства питается грудным молоком, обогащённым бифидобактериями?

— Я хочу её. Уну.

— Уну? — старик поперхнулся и уставился на меня мутными глазами. — Ты хочешь Каллипигию? Да она срёт деньгами! В буквальном смысле! Её утренний стул оценивается в стоимость квартала!

Я молча кивнул.

Клизмастер долго смотрел на меня, потом сплюнул вязкой черной слизью.

— Есть один способ. Но он убьёт тебя. Или сделает богом. Это «Атомная Слабительная Клизма» по моему рецепту. Смесь ядерного перца, экстракта мухомора и секретного ингредиента... кажется, машинного масла. Ты выпьешь это, твой кишечник начнёт танцевать чечётку, и из тебя выйдет либо высокооктановый супер-гумус, либо твои внутренности. Решайся.

Я схватил бутыль с мутной жидкостью цвета младенческой неожиданности и, не медля ни секунды, осушил её.

Первые сутки я думал, что умру. Меня скрутило в такой узел, что я мог бы завязать себя морским узлом. Я орал в подушку так, что лопались капилляры в глазах. Мой живот бурлил, как ядерный реактор на критической отметке. Я чувствовал, как внутри меня рождается что-то колоссальное, древнее, неудержимое. Как будто сам Ктулху решил выйти через мою задницу.

На вторые сутки я понял, что либо сейчас, либо никогда. Я, шатаясь и цепляясь за стены, дополз до Центрального Алтаря — гигантской воронки из нержавеющей стали в центре города, где проходили Великие Дефекации перед Праздником Урожая. Там собиралась толпа. Там были камеры. Там была Она — Уна сидела в ложе для вип-персон, грациозно поедая шоколадное мусс-пюре из перегнившей печени трески.

Я рухнул на колени перед Алтарём. Толпа загудела.

— Смотрите, это тот самый неудачник с плакатом!

— У него, наверное, запор!

— Вызовите Инспектора!

Но я уже ничего не слышал. Я взревел, как раненый мамонт. Мой сфинктер, всю жизнь бывший вялым и безвольным, сжался с силой гидравлического пресса. И я выдал это.

Это вылетело из меня со свистом рассекаемого воздуха, со скоростью звука, с грохотом взрыва. Это было похоже на пушечный выстрел. Нечто массивное, тёмно-коричневое, с благородным отливом красного дерева, со свистом пролетело над замершей в ужасе толпой и врезалось в стену Алтаря, оставив вмятину в стали.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Потом динамики ожили. Автоматический анализатор, захлебываясь от восторга, проорал на всю площадь:

ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕН БИОЛОГИЧЕСКИЙ ШЕДЕВР!

ПЛОТНОСТЬ: 9.9 по шкале Айзенштейна (алмазная).

СОДЕРЖАНИЕ АЗОТА: 98%. ПРИКОСНОВЕНИЕ К ПОЧВЕ ВЫЗОВЕТ МГНОВЕННЫЙ РОСТ ЛЕСА!

КАТЕГОРИЯ: А+++ (БОЖЕСТВЕННОЕ ГОВНО).

ГРАЖДАНИН 851-Г ПОВЫШЕН ДО ГРАЖДАНИНА 1-А. СЛАВА ЕГО ТОЛСТОЙ КИШКЕ!

Толпа взорвалась овациями. Люди рыдали от умиления, падали на колени, пытались прикоснуться ко мне, к моим штанам. Инспектор, который ещё вчера плевал мне в лицо, полз ко мне на четвереньках, умоляя дать автограф на его планшете. А я стоял, опустошённый, дрожащий, с чувством невероятной лёгкости во всем теле, и смотрел на Неё.

Уна встала со своего места. Она медленно подошла ко мне, покачивая бёдрами, под восхищённый гул толпы. Она принюхалась. Ноздри её затрепетали. Она улыбнулась, показав зубы, в которые были вживлены бриллиантовые вставки.

— Я чую, — прошептала она голосом, от которого мои яички поджались внутрь тела, — это лучший запах в моей жизни. Запах силы. Запах власти. Запах Грегора. Ты только что поднял планку. Ты...

Она не договорила. Потому что в этот момент Главный Сфинктер, наблюдавший за трансляцией в своем дворце, подавился устрицей от зависти и скоропостижно скончался. Власть перешла ко мне по праву Сильнейшего Стула.

Теперь я сижу на троне из спрессованного навоза. Уна рядом, мы планируем завести детей с генетически модифицированным микробиомом. Каждое моё утро теперь — это государственный ритуал, и весь Город замирает в благоговейном экстазе, когда я, напрягая Вселенную, произвожу очередной Кирпич Бытия.

И знаете что? Я чертовски счастлив. Потому что в мире, полном дерьма, я стал его королём. И это, скажу я вам, гораздо веселее, чем быть просто удобрением.

Кай ненавидел эту фразу. «Не разочаровать себя прошлого» означало, что он, нынешний, обязан обеспечить великое будущее для того Кая, которым он еще не стал. Вся его жизнь была долговой ямой, вырытой в обратную сторону: он брал у времени взаймы, а расплачиваться должны были его будущие достижения.

Их пока не было.

В новостях крутили очередной процесс: десятилетнего мальчика судили за рецидив. Ребенок совершил кражу в школе, и система, проанализировав его генетику, воспитание и успеваемость, не нашла в его будущем достаточного потенциала для искупления. Мальчика приговорили к «аннулированию детства» — его просто перевели в состояние взрослого, минуя подростковый период, чтобы он начал отрабатывать долг раньше.

Диктор с восторгом сообщила, что отец мальчика, успешный архитектор, только что выиграл тендер на строительство моста в Новом Пекине. Это означало, что часть его будущей славы перетекла в прошлое и смягчила приговор сыну. Ребенка теперь не аннулируют полностью — только ампутируют пять лет жизни.

— Красота! — сказала женщина из новостей. — Ретроактивная карма работает!

Кай выключил экран. Его тошнило.

Он оделся и вышел на улицу. Город жил в режиме перманентной суеты: люди бежали, но не потому, что опаздывали, а потому, что каждое мгновение бездействия уменьшало их «баланс будущего». На каждом углу стояли будки «Спекулятивной Полиции» — люди в серых плащах с приборами для измерения потенциала. Они сканировали прохожих и выписывали квитанции тем, чьи будущие достижения казались им недостаточно яркими.

— Вы! — один из полицейских схватил за локоть женщину с сумкой. — Ваш потенциал на ближайшие десять лет снизился на три пункта. Чем вы занимались вчера?

— Я... я болела, — пролепетала она.

— Болезнь не предусмотрена как инвестиция в будущее. Штраф — минус два дня жизни. Оплатите немедленно или мы передадим дело в Суд Обратных Ожиданий.

Женщина заплакала. Сканер на ее запястье пискнул, списывая время. Она стала на два дня старше и на два дня ближе к аннулированию.

Кай ускорил шаг.

Он шел в Банк Будущего — мрачное здание без окон, где люди закладывали свои потенциальные успехи, чтобы оплатить сегодняшнее существование. Ему нужно было продлить кредит.

Внутри пахло озоном и страхом. Очередь из бледных людей тянулась к терминалам. Каждый держал в руках папку с «доказательствами перспективности»: черновики романов, эскизы изобретений, справки о знакомствах с влиятельными людьми. Это был рынок грез, где несуществующие симфонии продавались за реальные дни жизни.

— Кай Арнольд? — к нему подошла девушка в строгом костюме. — Кредитный инспектор Мира. Пройдемте.

Его провели в кабинет, где вместо стула стояло кресло с ремнями, а на потолке висел сканер мозговой активности.

— Вы потребляете ресурсы уже четыре месяца без предоставления доказательств будущего вклада, — сказала Мира, листая голографический файл. — Ваш текущий баланс: минус двенадцать лет перспективного времени. Мы не видим, чем вы собираетесь компенсировать это в будущем.

— Я работаю над... — начал Кай.

— У вас нет зарегистрированных проектов, — перебила она. — Ваше образование среднее. Ваши генетические тесты не показывают предрасположенности к гениальности. Ваш коэффициент непредсказуемости низок. Вы — кандидат на расформирование.

— Что я должен сделать?

Мира улыбнулась. В ее улыбке не было ничего человеческого.

— Совершите что-нибудь значительное. Прямо сейчас. Или пообещайте совершить в будущем, но так, чтобы обещание имело вес.

— Какой вес?

— Например, публичное заявление о намерении создать лекарство от рака. Или участие в опасном эксперименте. Или... — она наклонилась ближе, — ...преступление.

Кай вздрогнул.

— Преступление?

— Конечно. Если вы совершите нечто ужасное сейчас, система будет вынуждена предоставить вам возможность искупления в будущем. Великое зло порождает великое добро — таков закон обратной причинности. Убийца, спасший миллионы. Террорист, ставший святым. Это работает.

— Вы предлагаете мне кого-то убить?

— Я предлагаю вам создать причину, у которой обязательно будет следствие, — она протянула ему брошюру. — Ознакомьтесь с каталогом рекомендуемых преступлений. Чем тяжелее злодеяние, тем выше гарантии на будущее величие.

Кая вытолкали из банка с брошюрой в руках. Он стоял на улице и смотрел на обложку: «Как стать героем через злодейство: пошаговое руководство». Это был официальный документ, одобренный Министерством Ретроактивной Кармы.

Мир сошел с ума. Но еще безумнее было то, что Кай начал читать.

Дома он изучил брошюру от корки до корки. Там были категории:

· Мелкое хулиганство — шанс на творческую профессию среднего уровня.

· Кража со взломом — гарантирует карьеру врача или инженера.

· Убийство одного человека — открывает путь в политику или большую науку.

· Массовое убийство — практически стопроцентная гарантия стать лауреатом Нобелевской премии или спасителем человечества.

Внизу мелким шрифтом: «Количество попыток ограничено. В случае провала — немедленное аннулирование».

Кай закрыл брошюру. Его трясло. Он не хотел никого убивать. Он хотел просто жить, не думая о том, чем это обернется через двадцать лет. Но «просто жить» здесь считалось преступлением.

На следующий день он пошел в парк — туда, где собирались «отказники». Эти люди не хотели играть по правилам системы. Они не совершали преступлений и не копили достижения. Они просто ждали аннулирования.

Их кожа была прозрачной — признак того, что баланс будущего почти исчерпан. Они сидели на скамейках и смотрели в небо. Среди них Кай заметил старика. Настоящего старика — морщинистого, седого, с тростью. Это было редкостью: обычно людей аннулировали задолго до того, как они успевали состариться.

— Как вам это удалось? — спросил Кай, присаживаясь рядом.

Старик усмехнулся.

— Я совершил самое страшное преступление из возможных, юноша. Я ничего не обещал.

— И вас не аннулировали?

— Пытались. Но система не может аннулировать того, кто не имеет будущего по определению. Я объявил себя «абсолютным нулем» — человеком без потенциала. Меня не за что судить в обратную сторону. Я не создаю причин, а значит, не порождаю следствий. Я — ошибка в их уравнении.

Кай смотрел на него с надеждой.

— Я тоже так хочу.

— Не получится, — старик покачал головой. — Ты уже в системе. У тебя есть баланс, долги, кредиты. Ты — часть их математики. Единственный способ выйти — стать настолько ужасным, что система сама откажется тебя учитывать. Но для этого нужно совершить такое зло, которое не сможет компенсировать никакое будущее добро.

— Какое?

Старик посмотрел ему в глаза.

— Убить того, кто гарантированно спасет человечество. Уничтожить будущее как таковое. Тогда причинно-следственная связь разорвется, и время остановится.

Кай почувствовал холод в груди.

— Вы знаете такого человека?

— Конечно, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Это ты.

Кай отшатнулся.

— Я? Я никто. Я ничего не достиг и не достигну.

— Именно поэтому ты и есть спаситель человечества, — старик поднялся. — В мире обратной причинности величайшим героем становится тот, кто абсолютно бесполезен. Потому что только он не создает причин и, следовательно, не порождает следствий. Ты — точка покоя. Ты — конец их уравнения. Если ты умрешь прямо сейчас, система рухнет, потому что исчезнет единственный стабильный элемент.

— Но меня же аннулируют через 26 дней.

— Аннулировать тебя — значит признать, что ты был важен. А если ты важен, то твое аннулирование породит колоссальную обратную причину. Система боится тебя, Кай. Она не знает, что с тобой делать. Ты — парадокс.

Старик ушел, оставив Кая в оцепенении.

Вечером он сидел в своей квартире и смотрел на предплечье. Цифры показывали: Остаток будущего: 25 дней 03 часа.

В дверь постучали.

На пороге стояла Мира, кредитный инспектор, но теперь она была в черной форме Спекулятивной Полиции. За ее спиной маячили двое с оружием.

— Кай Арнольд, вы арестованы за потенциальное преступление категории «Омега».

— Какое преступление? Я ничего не делал.

— Именно это и является преступлением, — она шагнула внутрь. — Мы проанализировали ваше досье и пришли к выводу, что ваше бездействие в будущем приведет к коллапсу системы. Вы — человек, который отказывается создавать причины. Это недопустимо.

— Но вы же сами говорили, что я бесперспективен!

— Мы ошиблись, — в ее голосе звучал металл. — Вы слишком перспективны в своей бесперспективности. Вы — угроза самому принципу обратной причинности.

Кая схватили и потащили в фургон. Он не сопротивлялся. Ему было почти смешно.

Его привезли в то самое здание без окон, где раньше был банк. Но теперь его вели не в кредитный отдел, а в подвал — туда, где располагались камеры для «парадоксальных преступников».

В камере уже сидел человек. Молодой парень с безумными глазами, который раскачивался из стороны в сторону и что-то бормотал.

— За что вы здесь? — спросил Кай.

Парень поднял голову.

— Я изобрел машину времени. Вернее, я изобрету ее через десять лет. И когда я это сделаю, я вернусь в прошлое и расскажу себе, как ее изобрести. Но парадокс в том, что если я расскажу себе, как ее изобрести, то я не изобрету ее сам, а значит, не смогу вернуться и рассказать. Система не может решить эту задачу. Поэтому они держат меня здесь — в подвешенном состоянии. Я одновременно гениален и бесполезен.

Кай сел рядом.

— Похоже, мы с вами коллеги.

— Да, — парень хихикнул. — Добро пожаловать в нулевой класс. Здесь сидят те, чье будущее равно их прошлому. Мы — замкнутые петли. Система нас боится.

Где-то наверху загудели сирены. Стены задрожали.

— Что это? — спросил Кай.

— О, — парень перестал раскачиваться. — Это началось. Помните старика в парке? Он был прав. Если один из нулевого класса умирает, система дает сбой. Но если умирают двое... время разрывается.

— Кто умирает?

— Мы, — парень показал на потолок, где зажигались красные лампы. — Они решили расформировать всю камеру. Им проще уничтожить парадокс, чем решать его.

Кай вжался в стену. Его предплечье горело — цифры бешено крутились, показывая то ноль, то бесконечность, то снова ноль.

— Мне страшно, — прошептал он.

— Это нормально, — ответил парень. — Страх — это признак того, что у вас еще есть будущее. Настоящий ноль ничего не чувствует.

Пол под ними треснул. Из трещины хлынул свет — не электрический, а какой-то иной, хрональный, вязкий.

Кай увидел себя. Много себя. Вереницы Каев, уходящих в обе стороны времени — прошлое и будущее. И все они были одинаково растерянны, одинаково беспомощны, одинаково пусты.

— Это свобода, — сказал кто-то из них. — Когда нет причин, нет и вины. Когда нет будущего, нет и страха.

Мир схлопнулся.

Кай открыл глаза в своей постели. Будильник только что прозвенел. На предплечье не было никаких цифр.

Он встал, подошел к окну. Улица была пуста. Ни людей, ни сканеров, ни будок Спекулятивной Полиции. Только ветер гнал по асфальту обрывки брошюр с надписью «...обратная причинность...».

Он разорвал петлю. Он уничтожил систему, просто перестав быть ее частью.

Но теперь у него не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, бесконечное «сейчас», в котором ничего не происходит и никогда не произойдет.

Он сел на кровать и засмеялся. Смех звучал глухо, как в пустой комнате.

Где-то далеко старик в парке улыбнулся и растворился в воздухе. Он тоже был парадоксом. Он тоже был нулем. И он ждал Кая уже целую вечность.

В мире без причин и следствий спасение и гибель были одним и тем же.