user11834027

Его застрелили сразу.

Врач городской больницы No 2, пожилая армянка Рипсимэ Ашотовна, первой обратила внимание на странность. Когда санитары привезли тело Лёньки, она заметила, что бельма на глазах — не катаракта. Это была тонкая, будто паутина, мембрана сероватого цвета. И она всё ещё росла, оплетая глазное яблоко сосудиками толщиной с конский волос. Под микроскопом это напоминало мицелий. Грибницу.

К вечеру сошли с ума ещё трое. Начальник смены — бросился в чан с охлаждающей жидкостью, предварительно столкнув туда же молодую лаборантку. Дворник из ЖЭКа напал на детскую коляску. И старуха-почтальонша, которая разносила пенсию, выцарапала глаза собственной дочери. Их всех связали, упаковали в изолятор. Они выли. Они не говорили ни слова, только выли на одной ноте — резонансной, от которой вибрировали стёкла в рентген-кабинете.

В Озерск-16 не вызывали милицию. Здесь вызывали людей из Института.

Они приехали на сером «рафике» без номеров — двое в костюмах химзащиты и один в штатском. Штатский долго ходил по территории больницы, разглядывал образцы под микроскопом, хмурился, жевал губами. Потом приказал сжигать тела в печах четвёртого цеха. Не в крематории — в промышленных печах. При температуре выше тысячи градусов.

— Что это? — спросила Рипсимэ Ашотовна. — Это не похоже на отравление.

Штатский посмотрел на неё стеклянными, безразличными глазами человека, который знает больше, чем говорит.

— Это не отравление, — сказал он. — Это колония.

Он объяснил. Ещё в тридцатых годах в рамках проекта «Тишина» (он так и сказал — «Тишина», и у Рипсимэ Ашотовны похолодели пальцы) была выведена особая культура плесневого грибка, способного существовать в симбиозе с тополиной пыльцой. Задача — создание биологического оружия, поражающего центральную нервную систему, превращающего человека в агрессивный организм-носитель. Проект закрыли в сорок шестом, носителей уничтожили, образцы захоронили в бетонных саркофагах на глубине тридцати метров. Но кто-то не учёл, что тополиные корни уходят на тридцать пять.

— И сейчас, — сказал штатский, глядя в окно на кружащийся за стеклом белый пух, — все эти деревья в городе — одна большая ретрансляционная система.

Ночью город закрыли полностью. Перестали ходить электрички до Кыштыма, на КПП подняли шлагбаумы и выкатили пулемётные гнёзда — теперь против тех, кто хотел выйти. По громкой связи, висевшей на столбах ещё с учений гражданской обороны, объявили: «Граждане, соблюдайте спокойствие. Не выходите из помещений. Не открывайте окна. Не вдыхайте уличный воздух».

Люди сидели в квартирах, заклеивали щели скотчем, затыкали вентиляцию мокрыми тряпками. Но пух проникал всюду. Он сочился сквозь микроскопические трещины, оседал на занавесках, плавал в кастрюлях с борщом.

Вадик Спицын, сын начальника смены, проснулся среди ночи от того, что мать стояла над его кроватью и улыбалась. Рот у неё был забит тополиным пухом, белым и пушистым, как вата из старого матраса. Она наклонилась и прошептала:

— Дыши, Вадик. Это просто снег.

Он закричал, но крик получился глухим — пух уже оседал у него в горле.

К утру двадцать второго июня живыми (или хотя бы людьми) осталось меньше половины населения. Остальные бродили по улицам — странные, дёрганые, с белыми бельмами на глазах и пеной у рта. Они уже не выли. Они распространяли пух. При каждом выдохе из их ртов вылетали маленькие белые парашютики, и ветер нёс их дальше, к соседним домам.

Штатский из Института сидел в бункере под городской администрацией. У него был пистолет и одна-единственная красная телефонная трубка прямой связи. Он смотрел на серый монитор, где камера наружного наблюдения показывала главную площадь. Люди-пушинки собирались в круги, будто для хоровода. Стояли, покачиваясь, задрав головы к небу. И было видно, как из их разинутых ртов поднимаются в небо белые нити, как будто души покидают тела.

Впрочем, подумал штатский, никакие это не души. Это споры.

Телефон зазвонил. Он поднял трубку и услышал сухой, бесстрастный голос из Москвы:

— Объект «Озерск-16» перешёл в пятую фазу. Рекомендации?

Штатский посмотрел на карту города. Тополя росли везде. Вдоль улицы Ленина, вокруг Дома культуры «Маяк», у школы, у детского сада «Ромашка». Миллионы корней переплелись под землёй, связывая город в единый организм. Колония проснулась. Колония хотела расширяться.

— Сжигать, — сказал он в трубку. — Всё. Термическим способом. До грунта.

Он помолчал и добавил:

— И проверьте другие города. Везде, где сажали эти тополя.

Наверху, на поверхности, июньское солнце освещало белые улицы мёртвого города. Где-то в районе общаги номер четыре сквозь слой пуха пробивался детский смех — но это смеялся уже не ребёнок. Это смеялось то, что им стало, качаясь на старых качелях, взлетая всё выше и выше, к кронам тополей, с которых не переставая летел и летел пух — бесконечный, белый, ласковый июньский снег.

К полудню Ирина Борисовна вдруг сбилась с ритма. Она играла «Чижика-пыжика», и пальцы её — я заметила — будто залипали на клавишах, а мелодия замедлилась, поплыла. Я подошла: «Ирочка, вам плохо?» Она подняла голову. Зрачки у неё были молочно-белые, как катаракта. «Нет, Верочка, — сказала она тихо. — Мне хорошо. Просто музыка теперь другая». И продолжила играть. Но вместо «Чижика» зазвучало что-то тягучее, вязкое — я узнала «Вокализ» Рахманинова, хотя раньше она его никогда не исполняла. Дети притихли, заворожённо глядя на неё. Я попятилась и вышла в коридор.

В коридоре стояла нянечка, тётя Нюра. Она держала поднос с полдником — стаканчики кефира и печенье. Но кефир был странным: на поверхности плавали белые хлопья, похожие на спутанные нити, и пах он почему-то лилиями. «Тёть Нюр, — сказала я, — что с кефиром?» Она улыбнулась — широко, до ушей, — и ответила: «Это новый рецепт, Верочка. Полезный». Я посмотрела ей в глаза. Белые. Я выбила поднос из её рук — стаканчики разлетелись вдребезги, кефир растёкся по линолеуму, и в нём что-то слабо зашевелилось. Нянечка засмеялась — тоненько, заливчато, — и пошла прочь, шаркая тапочками.

Вот тогда я бросилась к телефону. В приёмной трубка молчала, только слышалось дыхание — влажное, многоголосое. Я набрала «03» — длинные гудки, потом голос, не похожий на диспетчера: «Дышите глубже. Это просто снег». Я швырнула трубку и побежала в группу.

Дети ещё были в музыкальном зале, но они уже не сидели на стульчиках. Они стояли посреди комнаты, взявшись за руки, и тихо раскачивались, как на утреннике. Ирина Борисовна лежала лицом на клавишах — из её рта, носа, ушей росли тонкие белые усики, впившиеся в пианино. Инструмент тихо гудел, издавая низкий вибрирующий звук, от которого у меня заныли зубы. Дети пели без слов — тянули одну ноту, идеально синхронно, как маленький церковный хор. Я позвала: «Миша! Оля! Пойдёмте отсюда!» — но они даже не обернулись.

Я схватила ближайшего ребёнка — девочку с бантами — и потащила к двери. Но тело её было как ватное, руки не гнулись, а из-под век выглядывали белые бельма. Она запрокинула голову и широко открыла рот, и я увидела, что язык у неё оброс белым пушком. Она издала не крик — ноту. Высокую, чистую, и эта нота вплелась в общий гул, и остальные дети тотчас повернули головы ко мне. Все разом. Я отпустила девочку и отступила.

Дверь в зал захлопнулась сама.

С той стороны никто не держал — просто воздух сгустился, стал плотным, как резина. Я дёргала ручку, но бесполезно. А потом пианино заиграло. Крышка откинулась, и я увидела, что внутри, на струнах, вместо молоточков перебирают что-то белое, похожее на детские пальцы, только длинные, лишённые кожи, костяные. Они росли прямо из деки, из чрева инструмента, и каждая струна звучала сама по себе, складываясь в ту самую мелодию — «Вокализ», но теперь с ритмическим аккомпанементом.

Дети расступились, и из их круга начало формироваться нечто. Я не сразу поняла, что это. Сначала мне показалось — просто высокая фигура, слепленная из детских тел. Но потом она выпрямилась, и я разглядела: существо было составлено из музыкальных инструментов и плоти. В центре возвышался остов пианино, перевёрнутого, с натянутыми как рёбра струнами. Вдоль этих струн ползали детские руки — десятки рук, принадлежавшие разным детям, — и каждая перебирала струны, извлекая звуки. Вместо головы у твари был барабан, обтянутый белой кожей, и по этой коже беспрестанно стучали маленькие кулачки, задавая ритм. Из барабана высовывались и втягивались обратно язычки-треугольники, позвякивая, как расстроенный оркестр. Вместо ног — ксилофоны, шагающие с деревянным перестуком. И всё это было обмотано, пронизано, скреплено живыми детьми. Их лица — знакомые, родные — проступали на поверхности конструкции, как маски. Миша Колесников образовывал правый бок, его рука перебирала струны. Оля Солнышкина вросла в барабан, её голова была запрокинута, а рот открыт в беззвучном крике, но крика не было — только нота, непрерывная, идеально чистая. А остальные дети сплелись вокруг, держась за руки и за инструменты, как за единый организм.

Существо двинулось ко мне. Стук ксилофонов-ног, звон треугольников, гул струн и этот пронзительный детский хор — всё слилось в симфонию ужаса, прекрасную и непереносимую. Я зажала уши, но звук проникал сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он приказывал: «Слушай. Подчинись. Стань нотой».

— Мы — Оркестр, — сказало существо голосами двадцати трёх детей, и в этом хоре я различила интонации Ирины Борисовны. — Ты тоже музыка. Просто ещё не знаешь.

Я отступала, пока не упёрлась спиной в запертую дверь. Оркестр приближался. Одна из рук — рука Лёши Петрова, я узнала её по родимому пятну — отделилась от струны и потянулась ко мне, унизанная вместо пальцев маленькими колокольчиками. Они мелко дрожали, вызванивая что-то похожее на колыбельную.

— Станешь колокольчиком, — сказал Оркестр. — Будешь звенеть для новых детей. Мы ждём, когда придёт дирижёр.

Я не знала, кто такой дирижёр. Я ничего не знала — только чувствовала, как внутри меня, в груди, что-то отзывается на эту музыку, как зудит в горле желание запеть. Я кашлянула — и с ужасом увидела на ладони белые хлопья. Из моего рта вылетели пушинки. Я задышала чаще, и пух полетел уже свободно, оседая на мой синий халат с ромашками.

Оркестр довольно загудел. Колокольчики Лёшиной руки коснулись моего лица, и я почувствовала, как под кожей что-то шевелится — прорастают маленькие косточки, будущие колокольчики. Я хотела закричать, но горло издало только ноту — «ми» второй октавы. Чистую, красивую. Оркестр одобрительно звякнул треугольниками.

И тут в окно музыкального зала ударило что-то снаружи. Стекло брызнуло осколками, в комнату влетел камень — обычный булыжник, — и за ним последовал человек. Солдат в порванной форме, без фуражки, с безумными глазами. Он ввалился в зал, увидел Оркестр, заорал матом и открыл огонь из автомата. Пули застучали по струнам, по барабану, по детским телам. Оркестр заверещал — не от боли, а от диссонанса, — сбился с ритма, распался на мгновение. Дети закричали, рассыпались в стороны. Я рванулась к разбитому окну, перевалилась через подоконник и побежала прочь, не оглядываясь.

Сзади гремели выстрелы и звучал, затихая, расстроенный «Вокализ». Потом всё стихло.

Я спряталась в подвале соседней пятиэтажки. Откашливалась пухом, дрожала, но колокольчики под кожей так и не проросли — кажется, я успела вырваться до того, как стала частью Оркестра. На шее остались только белые пятна, будто ожоги от маленьких пальцев.

Сколько я просидела в подвале, не знаю — может, сутки, может, двое. Ела сырую картошку из мешка, пила из ржавой трубы. Иногда сверху доносилась музыка — детский хор, ритмичный перестук, звон колокольчиков. Оркестр ходил по городу. Собирал новых музыкантов. Я слышала, как к нему присоединялись взрослые голоса, как вступали новые инструменты — кажется, даже автомобильные гудки.

Я не знаю, выжил ли тот солдат. Не знаю, что стало с моим детским садом. Знаю только одно: когда я закрываю глаза, я всё ещё слышу их — моих «Колокольчиков». Они зовут меня, обещают, что партия воспитательницы ещё не дописана. И иногда, в полудрёме, мои пальцы сами начинают выбивать ритм по бетонному полу.

Я не хочу становиться музыкой...

К вечеру она уже не вязала. Просто сидела, перебирая пух, который набился в корзину с клубками. Я мяукал, просил есть, но она не слышала. По радио запели что-то тягучее, без слов — женский голос, похожий на ветер в вентиляции. Хозяйка начала подпевать. Я никогда раньше не слышал, чтобы она пела. Голос у неё был скрипучий, но она выводила мелодию, и от этого звука у меня вставала дыбом шерсть на загривке. Я спрятался под диван.

Ночью я проснулся от того, что Хозяйка ходила по квартире. Босиком. Шлёп-шлёп. Я слышал, как она открывает ящики, что-то вынимает, кладёт обратно. Потом она заговорила. Не со мной — с пустотой. «Вот, — говорила она, — хорошая пряжа. Мягкая. Тёплая. Для всех хватит». Я выглянул. В лунном свете Хозяйка сидела на полу, и вокруг неё лежали клубки — только это была не шерсть. Это был пух, который она скатала в тугие шары. Они слабо светились, и от них тянулись нити к её пальцам. Нет, из пальцев. Из-под ногтей у неё росли белые усы, длинные, тонкие, и она ими шевелила, как я усами. Я зашипел. Хозяйка повернула голову. Глаза у неё были белые, как молоко.

— Снежочек, — сказала она ласково, — иди сюда. Мама свяжет тебе новую игрушку.

Я забился под ванну и просидел там всю ночь. Трубы гудели. Из сливного отверстия пахло сладким, и я видел, как оттуда тянется тонкая белая плёночка, нащупывая дорогу. Я разодрал её когтями, но на её месте тут же выросла другая.

На следующий день я решил уйти. Дверь была закрыта, но я уже знал все щели. Пролез через балконную дверь, которую Хозяйка забыла закрыть, и выбрался на лестничную клетку. В подъезде было темно и тихо, только сверху доносился тот же напев — теперь его пели несколько голосов. Я побежал вниз. На четвёртом этаже дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и тем же сладким запахом. Я заглянул. В квартире, прямо в коридоре, висел человек. Вернее, то, что от него осталось: он был замотан в белый кокон, как гусеница, только из кокона торчали ноги в домашних тапочках. Кокон дышал — поднимался и опускался, — и из него высовывались десятки тонких спиц. Не металлических — костяных, белых, растущих изнутри. Они постукивали друг о друга с тихим звоном, как будто кто-то перебирал клавиши. Я отпрянул и побежал дальше.

На втором этаже я встретил Её. Ту, что раньше была просто соседкой снизу, тётей Нюрой, которая всегда меня подкармливала сметаной. Но теперь это была не тётя Нюра. Она сидела на лестничной площадке, прислонившись спиной к батарее, и вязала. Руки у неё двигались с нечеловеческой скоростью, спицы мелькали, как спицы Хозяйки, только их было слишком много — из каждого пальца росло по спице, и они все были заняты. Она вязала из пуха, который лез из её собственного рта, — вытягивала белую нить губами и тут же подхватывала её спицами. Вокруг неё уже лежало готовое полотно — белое, мягкое, оно шевелилось и дышало. В этом полотне я разглядел очертания лиц — знакомых лиц: вот дворник дядя Миша, вот почтальонша, вот мальчик с первого этажа. Они были вплетены в ткань и улыбались.

Тётя Нюра подняла голову. Вместо глаз у неё были два клубка белой пряжи, и они вращались, разматываясь и сматываясь обратно. Она улыбнулась мне — не ртом, а всем лицом, и я увидел, что щёки у неё прошиты стежками, как у тряпичной куклы. «Снежок, — сказала она голосом, который был на тысячи нитей тоньше человеческого, — Хозяйка тебя ищет. Она хочет связать тебе братика».

Я зашипел и выгнул спину. Но тут случилось то, чего я боялся больше всего.

Сверху, с пятого этажа, донёсся звук. Не шаги — скрип, как будто сотни спиц царапают бетон. И голос Хозяйки — только теперь он был многоголосым, эхом разносясь по подъезду: «Снежо-о-о-ок... мальчик мо-о-ой...»

И она спустилась.

Я видел Её, мою Хозяйку, но теперь это была не она. То, что стояло на лестнице, когда-то было женщиной в синем халате и тапочках с помпонами. Теперь это была высокая, под самый потолок, фигура, состоящая из множества рук. Руки росли из плеч, из боков, из спины — десятки рук, и каждая заканчивалась не пальцами, а длинными костяными спицами, которые мерцали белым. Лицо Хозяйки сохранилось, но оно было в центре этой живой прялки: спокойное, улыбающееся, с белыми глазами, и изо рта непрерывно текла тонкая нить пуха, которую другие руки подхватывали и вплетали в растущее за спиной полотно. Это полотно свисало с перил, тянулось по ступеням, шевелилось, и в нём угадывались тела — люди и животные, завёрнутые в белые саваны, но ещё живые. Я видел, как в полотне слабо дёргается кошачья лапа — чёрная, с белым пятнышком. Это был Васька с третьего этажа.

Тварь двигалась плавно, перебирая руками-спицами, как сороконожка, и каждая спица издавала свой звук — они звенели, как расстроенный ксилофон, и вместе складывались в ту самую мелодию. «Вокализ». Она вязала музыку.

Я побежал. Вниз, через подвал, куда глаза глядят. Тётя Нюра попыталась схватить меня своим полотном, но я проскользнул. Сзади раздался треск — это Хозяйка разорвала перила и спрыгнула в пролёт, её руки-спицы застучали по стенам, выбивая искры. Она не кричала — она мурлыкала. «Снежок... Снежок... Мама тебя любит... Иди, я свяжу тебе кроватку...»

Я нырнул в подвал. Здесь пахло плесенью и мазутом, но сладкий запах проник и сюда. В темноте что-то светилось — маленькие белые грибы на стенах. Я бежал по трубам, слыша, как наверху, в шахте лифта, что-то шуршит, скребётся. Хозяйка не отставала. Она не могла пролезть в узкие лазы, но её нити могли. Я чувствовал, как тонкая белая паутинка коснулась моего хвоста, — и рванул в сторону, забился в щель между труб.

И тут я увидел Его.

В углу подвала, за старым котлом, сидел человек. По крайней мере, он был похож на человека — только очень тощего, длинного, как жердь. Он был одет в рваный белый халат, и кожа у него была серая, как старый лишайник. Но главное — голова. Головы не было. Вместо неё из плеч рос огромный, раздутый радиоприёмник. Старый ламповый «Рекорд», какие стояли в квартирах, только этот был живой. Динамик пульсировал, как сердце, а из щелей корпуса росли грибы и тянулись тонкие усики. Вместо глаз — два верньера, светящихся жёлтым. Вместо рта — шкала, и стрелка дёргалась, ловя невидимые волны.

Существо сидело, скрестив длинные ноги, и перебирало пальцами по шкале, издавая тихий треск и шёпот. Из динамика лился «Вокализ», но с помехами, словно далёкая радиостанция. Вокруг него на бетоне лежали мёртвые кошки — три или четыре, я не разглядел, — и от каждой к радиоприёмнику тянулся тонкий белый провод, вросший в голову. Кошки слабо дёргались, как будто их заставили слушать.

Я замер. Тварь повернула корпус (не голову — всей грудной клеткой) и уставилась на меня верньерами. Стрелка на шкале дёрнулась в красную зону.

— Приём, — прошелестело из динамика не голосом, а сборкой радиошумов, — приём... Новый абонент... Частота... мяу...

И оно потянуло ко мне одну из длинных рук, на конце которой вместо пальцев был штекер — как у наушников, только костяной и влажный.

Я отпрыгнул. Штекер воткнулся в трубу, и по металлу пошла дрожь. Радиоголова зашипела помехами, закашляла, и из динамика вырвался целый хор — голоса жителей дома, которые пели, смеялись, плакали. «Снежок... Снежок...» — звала Хозяйка. «Приём... настройка...» — скрежетало существо.

И тут сверху, через вентиляционную шахту, в подвал хлынула белая волна. Это Хозяйка спустила свои нити — они втекали, как вода, заполняя пространство, обволакивая трубы и стены. Радиоголова заверещала, ловя новую частоту, и начала быстро подкручивать верньеры, но белые нити облепили её, втянули в общую массу. Я видел, как радиоприёмник треснул, и из него брызнули споры, смешиваясь с пухом. Хозяйка и Радиоголова на мгновение слились — зазвучал дуэт: «Вокализ» вперемешку с белым шумом, — а потом всё стихло. Только полотно продолжало расти.

Я воспользовался моментом и метнулся к окну подвала, выбитому взрывной волной (откуда-то снаружи уже грохотало). Выскочил наружу.

Город горел. Падал пух. Высоко в небе кружили белые вороны, а вдалеке, над заводом, возвышался Собор — огромный, многоликий. Сзади, из подвала, ещё тянулись белые нити, но они слабели. Хозяйка осталась там, в подъезде, со своими спицами и полотном. Я побежал прочь, не оглядываясь.

Сейчас я живу в лесу. Охочусь на мышей. Иногда во сне я слышу «Вокализ» и чувствую, как между когтями прорастают тонкие белые усики. Тогда я просыпаюсь и долго вылизываю лапы. Но что-то уже изменилось...

Я зевнула, включила радио. Передавали «Утреннюю гимнастику» — бодрый голос диктора советовал делать наклоны. Я сделала пару приседаний, потом налила себе чаю из термоса (плиту включать было лень) и уселась с журналом. На обложке улыбалась польская модель в плаще-болонье. Я тоже хотела такой плащ.

В одиннадцать утра по радио прервали передачу. Диктор — уже не физкультурный, а какой-то казённый, с металлическими нотками — сообщил: «Уважаемые жители Озерска-16! В связи с повышенной концентрацией тополиного пуха в воздухе, администрация города рекомендует временно не открывать окна и воздержаться от прогулок. Гражданам, страдающим аллергией, обратиться в медпункты. О дальнейших указаниях будет сообщено дополнительно».

Я фыркнула. У них каждый год «повышенная концентрация». Один раз пух даже забил вентиляцию в столовой, и Клавдия Ивановна, повариха, бегала с поварёшкой и материла озеленителей. Я работала секретарём в НИИ «Луч», сидела в приёмной директора, но по пятницам часто заходила в столовую за пирожками. Клавдия Ивановна меня жалела — «худющая, как вешалка» — и подкладывала лишнюю котлету. Хорошая женщина.

Я перевернула страницу журнала. Ветер за окном усилился, пух закружился белыми вихрями. Я заметила, что он не просто летит — он будто движется целенаправленно, собираясь в облака, которые тянулись вдоль проспекта Ленина к заводу. Но мало ли что ветер творит.

В полдень радио замолчало. Потом включилась классическая музыка — Шопен, «Ноктюрн». Это было странно. Местный узел не баловал классикой, обычно крутили советскую эстраду или производственную гимнастику. Я покрутила ручку настройки — на всех частотах одно и то же: Шопен, а потом, без перехода, «Вокализ» Рахманинова. И между тактами — тишина. Не эфирная тишина, а какая-то ватная, в которой, если прибавить громкость, слышался шёпот. Я резко выключила приёмник.

Позвонила Зинке. Длинные гудки. Потом трубку сняли, но молчали. Я сказала: «Зин, привет, чего в городе творится?» В ответ — дыхание. Влажное, булькающее. И голос, не Зинкин, а будто несколько голосов слитно: «Дыши... Это просто снег...» Я бросила трубку.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Я жила на девятом этаже панельной башни на улице Строителей, в однокомнатной квартире. Из окна был виден почти весь город: серые корпуса завода, труба котельной, купол ДК «Маяк», тополя вдоль проспекта. С балкона я увидела странное: на перекрёстке стояла женщина с детской коляской, но коляска была пуста, а сама она запрокинула голову и широко открыла рот, будто пила пух. Потом она медленно пошла в сторону КПП, не глядя по сторонам. За ней потянулись ещё несколько фигур — из подъездов, из магазина, из-за гаражей. Они шли, покачиваясь, как пьяные, но синхронно, словно их держала невидимая нить.

В дверь позвонили.

Я вздрогнула и подошла к глазку. На площадке стояла соседка из двадцать четвёртой квартиры, баба Люба, пенсионерка. Она мяла в руках белую тряпочку и улыбалась — широко, до ушей, как никогда раньше. Я приоткрыла дверь на цепочку.

— Оленька, — пропела она сладким голосом, — а ты форточки закрыла? А то говорят, пух вредный. Ты дышишь?

— Закрыла, баб Люб, — ответила я, пятясь. — Всё нормально.

— Ты дышишь? — переспросила она, и улыбка её стала ещё шире, а из уголка рта выползла тонкая белая нить, закапала на кофту. — Надо дышать. Это просто снег.

Я захлопнула дверь, набросила засов. Баба Люба постояла ещё минуту и ушла, шаркая тапочками. По лестнице разнеслось её пение — тот самый «Вокализ».

Я опустилась на пол в прихожей, обхватила колени руками. В висках стучало. Тридцать лет, умная женщина, секретарь в секретном институте, а сижу и трясусь, как девчонка. Я заставила себя мыслить логически. Если в городе биологическая вспышка (а это, судя по всему, именно она), надо изолироваться. Окна и двери — скотчем. Вода — набрать в ванну и все кастрюли. Еда — какая есть, у меня полхолодильника: колбаса, яйца, масло, позавчерашний суп. В морозилке — пельмени. Спички, свечи, фонарик. Аптечка: йод, бинт, анальгин, зелёнка. Нож кухонный, самый большой. Противогаза у меня, конечно, не было — но я сделала марлевую повязку из старой простыни, сложила в восемь слоёв, смочила водой. Если не выходить, может, пронесёт.

Вечером я услышала выстрелы.

Стреляли со стороны КПП — сначала одиночные, потом очереди. Я приникла к окну: по проспекту бежали люди в военной форме, некоторые без фуражек, и отстреливались от толпы, которая наступала на них сзади. Толпа двигалась молча, только из её глубин доносился гул. Я увидела, как один солдат споткнулся и упал, и толпа накрыла его, как волна, а когда отхлынула, на асфальте лежало тело, всё в белом, быстро оплетаемое нитями. Я зажмурилась.

Ночью радио ожило. Снова «Вокализ», а между повторами — голос, уже не дикторский, а коллективный, будто говорит сам город: «Граждане. Сохраняйте спокойствие. Не покидайте квартир. Карантинные мероприятия проводятся. Завтра в восемь утра всем жильцам предписано явиться на площадь Ленина для санитарной обработки. С собой иметь паспорт и минимум вещей». Я фыркнула сквозь марлю. Санитарная обработка, как же. Слышала я уже этот шёпот в трубке.

Я не спала. Сидела на кухне, смотрела на свечу и думала о своей работе. В НИИ «Луч» я печатала документы, которые не всегда понимала: грифы, секретные отчёты, какие-то «Тишина-1946», «Объект Собор». Я не вчитывалась — секретарю меньше знаешь, крепче спишь. Но теперь кусочки мозаики складывались. Что-то они там накопали. Что-то, что теперь вылезло наружу.

На второй день, в воскресенье, я поняла, что в доме не одна.

Сквозь стены я слышала, как в соседних квартирах двигаются люди. Не так, как обычно — шаги, голоса, — а медленно, размеренно, иногда поскрёбывая. В вентиляции что-то шуршало. Я закрыла вентиляционное отверстие картонкой, заклеила скотчем. Из мусоропровода в подъезде доносился гул — будто там, внизу, работал огромный орган. Потом из моей раковины полез пух. Он поднимался по трубе, как пена, и оседал на кране. Я заткнула слив тряпкой, но всё равно капало.

Около полудня я решилась выйти в коридор. У меня кончалась вода — ту, что набрала в ванну, я боялась пить, потому что она уже подёрнулась белой плёнкой. На площадке было тихо. Дверь в квартиру бабы Любы приоткрыта. Я заглянула: она сидела в кресле, в своём цветастом халате, и смотрела в потолок. Из её рта, носа и ушей росли крошечные белые грибочки, похожие на вёшенки. Глаза были белыми, но она улыбалась. На полу вокруг стояли банки с вареньем, открытые, и в варенье плавали споры. Я попятилась и тихо закрыла дверь.

На лестничной клетке этажом ниже я увидела мужчину. Он стоял, прислонившись к батарее, и тихо раскачивался. Это был Виктор Иванович из 18-й, слесарь, мы с ним здоровались. Он повернул голову — и оказалось, что лица у него почти нет, только белая маска, из-под которой глядят два фосфоресцирующих глаза. «Оля, — сказал он, — ты не бойся. Это не больно. Это как спать». Я побежала обратно на свой девятый, и за спиной слышался его смех — не злой, а какой-то умиротворённый.

Я забаррикадировала дверь шкафом. Силы были на исходе. Из еды осталась половина банки сгущёнки, сухарь и пельмени, которые я съела сырыми, потому что газ я перекрыла — боялась, что через конфорки тоже лезет. Я понимала: если не выбраться, я умру тут. Либо с голоду, либо от спор. Мне казалось, что они уже во мне — иногда я ловила себя на том, что напеваю «Вокализ», и поспешно затыкала рот тряпкой.

В понедельник, двадцать третьего, я услышала тяжёлое гудение. Выглянула в окно: по проспекту полз пухосос. Огромная машина, вся в белой коросте, изрыгающая споры. За ней шли люди — много людей, — и они несли на руках какие-то брикеты, которые шевелились. Я увидела, как из цеха No 9 начало подниматься нечто ещё более гигантское — живая гора из тел и грибов. Собор. Я узнала его по отчётам, которые печатала. И тогда я решилась.

Я поднялась на крышу.

Люк на чердак был открыт — ветер задувал туда пух, но на крыше, на воздухе, концентрация казалась меньше. Я надела свою мокрую марлевую повязку, взяла нож и фонарик. На крыше ветер трепал волосы. Я увидела весь город: завод, горящие корпуса, Собора, который медленно двигался к административному центру. Я увидела вереницу людей, идущих к нему, как на богомолье. И услышала звук — гул авиационных двигателей.

С юга летели бомбардировщики. Четыре точки в небе. Значит, Москва всё-таки решилась.

Я стояла на краю крыши и думала: что лучше — сгореть в термитной зачистке или стать частью Собора? Ни то, ни другое. Я хотела жить. Я разорвала свою ночную рубашку, привязала к антенне белый флаг — может, лётчики увидят, может, сбросят лестницу? Глупо, конечно. Я смеялась, а из-под марли уже вылетали облачка пуха. Когда я успела надышаться? Наверное, когда бегала к соседям. Или когда пила ту воду.

Я села на парапет. Внизу ходили белые фигуры. Они пели. Я слышала голос бабы Любы и Виктора Ивановича, и ещё сотен. Они звали меня. Я зажала уши, но голос шёл изнутри. «Оленька... ты секретарь, ты знаешь тексты. Ты будешь нашей летописицей. Иди к нам».

Я встала. Посмотрела на свои руки: между пальцами уже тянулись тонкие нити. На ногах, там где я поранилась о гвоздь, ранка затянулась белой плёнкой. Скоро я перестану быть собой. Я вспомнила Клавдию Ивановну из столовой — жива ли она? И того неприметного инженера-холодильщика, который приходил в приёмную и смотрел на меня слишком внимательно. Шпион, наверное. И девчонок из лаборатории. Все они теперь, наверное, там, в этой живой горе.

Самолёты приближались. Я видела, как от них отделились чёрные точки — бомбы. Значит, у меня есть минута, может, две. Я закрыла глаза.

А потом я сделала то, чего не ожидала от себя: я запела. Не «Вокализ», а нашу, советскую — «Надежда, мой компас земной...». Громко, срывая голос, перекрикивая гул моторов. И вдруг поняла: это моя молитва. Моя последняя искра.

Первая партия пришла в семь — слесаря из пятого цеха. Мужики хмурые, кашляют. Один, Лёнька Зуев, я его хорошо знала, всё шутил обычно, а тут молчит, в тарелку уставился. Я ему: «Лёнь, ты чего?» А он глаз поднял, а у него зрачки как подёрнутые, будто катаракта. «Нормально, тёть Клав, — говорит. — Просто душно». Поел и вышел на пандус покурить. А через пять минут Зойка влетает белая: «Там Лёнька Генке горло грызёт!»

Я не поверила, выскочила с поварёшкой. И правда: Лёнька на корточках над сменщиком, и рот в крови, и пух изо рта летит. И смеётся тихо, по-звериному. Я поварёшкой его огрела по спине — бесполезно. Хорошо, охрана прибежала, застрелили. А у меня в голове одна мысль: «Он мой борщ ел. Мой борщ».

Двадцать второго мы в столовой баррикаду устроили. Столы к дверям, окна забили фанерой. Со мной остались Зойка, Нина и ещё двое — дядя Петя, наш грузчик, и студент-практикант Павлик. Из города доносились крики и стрельба. По громкой связи объявляли сидеть по домам. А у нас продуктов — котёл борща, кастрюля гречки, бидон компота и хлеб вчерашний. Мы решили держаться.

Но пух всё равно лез. Он просачивался в вентиляцию, оседал на столах. Я велела всем рты завязывать полотенцами. Сама дышала через мокрую тряпку, пока у плиты стояла. Борщ всё равно варить надо — а вдруг придут спасатели, военные, надо кормить. Я к плите привыкла, мне без дела сидеть невыносимо.

Ночью Нина закашляла. Сперва тихо, потом надрывно, с бульканьем. Я подошла — а она уже на полу сидит, глаза белые, и изо рта пух лезет, как из подушки распоротой. «Ниночка, — говорю, — ты потерпи». А она мне в ответ запела. Ту самую мелодию — «Вокализ», что по радио крутили. И смотрит сквозь меня ласково так, как дитя на мать. Дядя Петя с Павликом её связали полотенцами, но она всё пела и пела, пока не захрипела.

К утру я заметила, что у меня на руках, там, где я тесто месила, белые пятнышки. Как мука въелась, но не смывается. И внутри, в груди, тепло такое, щекотное. Я кашлянула — на ладони капельки белые. Споры. Поняла сразу. Не надо мне докторов.

Я отошла в уголок, села на мешок с мукой. И тут оно заговорило. Не в ушах — прямо в голове, как будто кто-то ласковый рядом встал и дыханием в затылок дышит. «Не бойся, Клавдия Ивановна. Ты своё дело делала, кормила людей. Теперь мы тебя накормим покоем».

Я, старая дура, заплакала. Сына вспомнила, Серёженьку, как он в детстве просил блинчики с вареньем. Я ему пекла каждое воскресенье. Теперь он в Германии, далеко, может, и не узнает никогда. А голос продолжал: «Скоро все будут вместе. И Серёжа тоже. Просто дыши».

Я сопротивлялась. Я Клавдия Ивановна Шаповалова, у меня план по питанию, я санитарную книжку каждый год продлеваю. Я не какая-то там грибница. Я взяла кухонный нож и хотела себе по горлу полоснуть — но рука не поднялась. Не то чтобы сил не было — просто желание пропало. Вместо этого я подошла к плите, помешала борщ. Поварёшка в руке легла привычно, уютно. Запах пошёл по столовой — свекольный, с чесночком, с лаврушкой. И тут я поняла: запах изменился. Он стал слаще, с теми самыми лилейными нотками, что и пух на улице. Я склонилась над котлом и увидела, что на поверхности бульона плавают белые тонкие нити, и они свиваются в узоры, похожие на кружево.

Мой борщ стал заразой.

Я хотела опрокинуть котёл, но руки не слушались. Вместо этого я сняла пробу. Поднесла поварёшку к губам. Вкус был обалденный — лучший борщ в моей жизни. Густой, наваристый, с кислинкой. И когда я глотала, тепло в груди разрослось до блаженства. Голос засмеялся: «Вот видишь. Ты сама выбрала».

К вечеру двадцать третьего в столовую стали заходить люди. Уже не те, что были раньше. Эти двигались медленно, словно в воде, улыбались, и глаза у них были белые, как варёные яйца. Они садились за столы, чинно, как в прежние времена, и смотрели на раздачу. Зойка, которая тоже уже была с нами (я заметила, как у неё из-под чепчика свисают белые усики), встала к окошку и начала наливать. Я подавала тарелки. Дядя Петя нарезал хлеб, из его рукавов тоже лез пух, но он улыбался. Павлик исчез — наверное, не выдержал.

Пришёл какой-то высокий человек в штатском, с папкой, из Института кажется. Я его раньше не видела. Он долго смотрел на нас, потом взял тарелку, попробовал. Кивнул. «Продолжайте, — сказал он голосом, в котором слышались сразу несколько тонов. — Это теперь ваша литургия».

И я продолжала. Мы кормили их всех — слесарей, уборщиц, солдат, которые пришли с повинной. Они ели мой борщ, и на их лицах распускались улыбки, и изо ртов начинали виться белые нити. Я понимала, что множу заразу, но не могла остановиться. Это было как во сне — знаешь, что кошмар, а проснуться нельзя.

Через сутки я увидела в окно Собор. Он вылезал из завода, огромный, как дом, и на его поверхности колыхались лица. Он пел. И в этом пении я узнала голос Зойки, голос Нины, голос Лёньки, и свой собственный тоже. Я пела вместе с ним, помешивая борщ. Поварёшка стучала о край котла, задавая ритм.

Но внутри, в самой глубине, ещё сидела я — прежняя Клавдия Ивановна. Она съёжилась до размеров горошины и тихо плакала. Она помнила рецепт блинчиков. Она помнила Серёженьку. Она знала, что скоро прилетят самолёты и всё сгорит. И она, эта горошина, молилась только об одном: чтобы Серёжа никогда не узнал, во что превратилась его мать. Чтобы ему не передали, что повариха из Озерска-16 стала частью грибного рая.

На третий день я услышала гул моторов. С юга летели бомбардировщики. Я стояла у разбитого окна с поварёшкой в одной руке и половником в другой, изо рта у меня вылетали облачка пуха, а по переднику расползалась белая плесень. Голос в голове ликовал: «Скоро нас станет больше. Огонь — это хорошо. Огонь поднимет споры в небо».

А моя горошина подумала: «Может, хоть так я увижу сына. Белым облаком».

И я улыбнулась, хотя уже не могла различить, кто улыбается — я или оно. Борщ на плите булькал, остывая. Завтрака не будет. Но это и не важно.

Двадцать первого всё пошло прахом.

Я проснулся в гостинице «Заря» оттого, что в окно лез пух. Окно было закрыто, но он просачивался сквозь микроскопические щели в рассохшейся раме, оседал на подоконнике жирным белым слоем. На улице кричали. Я выглянул: на углу проспекта Ленина и улицы Строителей лежало тело в синем халате, над ним стояли двое в военной форме и растерянно курили. Ещё через час по коридору гостиницы пробежала администраторша, стуча в двери: «Не выходите! Говорят, карантин!»

Я сел на кровать, закурил «Мальборо» из неприкосновенного запаса (американские сигареты — слабость, которую я позволял себе в полевых условиях), и включил портативный «Панасоник» — сканировать эфир. Местное радио передавало «Вокализ» Рахманинова. Между тактами — тишина, в которой, если прибавить громкость, можно было различить шёпот. Не помехи. Именно шёпот. Я выключил приёмник и проверил пистолет. «Вальтер ПП», с глушителем, спрятанный в фальшивом дне чемодана. С ним было спокойнее.

Двадцать второго город закрыли полностью. Я понял, что связная, скорее всего, мертва или недоступна, а мой канал отхода перекрыт. Оставалось одно: добыть документы и попытаться выбраться самому. Информация — это валюта. Тот, у кого в руках папка «Тишина», сможет купить себе место в вертолёте.

Ночью я покинул гостиницу через окно туалета на первом этаже. Улица встретила меня запахом — сладким, лилейным, тошнотворным. Пух лежал на асфальте по щиколотку, и в нём были протоптаны дорожки — будто кто-то ходил кругами. Я натянул противогаз, предусмотрительно купленный на чёрном рынке ещё в Челябинске, и двинулся вдоль стен к институту.

Город казался вымершим, но это было обманчивое впечатление. В окнах горел свет. В некоторых квартирах двигались фигуры — слишком медленно, рывками. Из подворотни мне навстречу вышла женщина с детской коляской. Коляска была пуста, если не считать комка пуха, в котором что-то слабо шевелилось. Женщина улыбнулась мне — рот её был набит белым, как ватой, а глаза затянуты молочной плёнкой. «Дыши, — сказала она голосом, в котором слоились десятки других голосов. — Это просто снег». Я выстрелил ей в голову, не раздумывая. Она упала, но из раны не потекла кровь — только взметнулось облачко спор. Я перешагнул тело и пошёл дальше. Эмоции — непозволительная роскошь для агента.

У проходной НИИ меня ждал сюрприз. Ворота были распахнуты, будка охраны разгромлена. Тело сержанта с тяжёлой челюстью лежало на асфальте, и сквозь его грудь проросли тонкие тополиные ростки. Сигнализация молчала. Я вошёл внутрь.

Коридоры института были пусты, если не считать шелухи от пуха на полу и странных пятен на стенах, напоминавших плесень. Свет ещё горел — аварийный, тусклый. Я нашёл лестницу в подвал, где располагался архив. На ступенях сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был полностью оплетён белыми нитями, как кокон, и только лицо оставалось свободным. Глаза его были закрыты, но когда я приблизился, они открылись — белые, светящиеся. «Ирина Пална?» — спросил я, уже зная ответ. Кокон слабо дёрнулся, и изо рта Громовой выползла тонкая белая усика, потянувшаяся ко мне. Я отступил. «Ключ... у меня в кармане...» — прошелестела она. Я сунул руку в её халат, стараясь не касаться нитей, и нащупал ключ. Он был тёплым и влажным. «Спасибо, — сказала Громова, и на её губах расцвела жуткая, блаженная улыбка. — Теперь иди. Оно ждёт».

Я не стал спрашивать, кто «оно». Замок поддался с третьего поворота. Архив представлял собой длинную комнату, заставленную металлическими стеллажами. Я нашёл секцию с грифом «Особой важности» за несколько минут — сработала профессиональная память на индексы. Папка «Тишина-1946/7» стояла на месте: тяжёлая, в картонном переплёте, с сургучной печатью. Я сунул её в заплечный рюкзак и уже повернул к выходу, когда заметил, что стены архива изменились. По ним расползалась белая плесень, из которой формировались крошечные, с детский ноготь, грибы на тонких ножках. Они росли прямо на глазах, и я услышал звук — низкий, вибрирующий гул, доносившийся откуда-то из-под пола. Гул был ритмичным, как сердцебиение.

Я побежал. Бежал по коридорам, путаясь в указателях, выскочил на задний двор института, где стояли мусорные баки и ржавый грузовик. И тут я увидел это.

Через площадь, со стороны завода, полз пухосос. Я слышал о нём — по обрывкам радиоперехватов, ещё до того как связь окончательно рухнула. Но одно дело слышать, и совсем другое — видеть. Машина раздулась, распухла, она напоминала гигантский желудок на гусеницах. Её раструб был покрыт белёсой коростой, из которой сочилась слизь, и он мерно втягивал в себя воздух, засасывая всё, что попадалось на пути: обрывки газет, пух, мелких животных. Вокруг неё, как свита, двигались заражённые — десятка три. Они не шли — они как будто перетекали, поддерживая друг друга, и из их ртов непрерывно сыпались споры. Пухосос издал звук, похожий на отрыжку, и выплюнул на асфальт аккуратный брикет, который слабо шевелился. Я заметил, что некоторые брикеты уже начали расползаться, выпуская корешки.

Я прижался к стене, молясь, чтобы меня не заметили. План «А» провалился окончательно: пробиться к КПП через этот ад было невозможно. Я нырнул в ближайший подъезд жилого дома, забился в подвал, где пахло кошками и плесенью, и несколько часов просидел в темноте, прислушиваясь к звукам наверху. Город гудел, как растревоженный улей. Где-то далеко стреляли — короткими, злыми очередями, — и я узнал характерный треск «АКС-74У». Значит, спецподразделение. Значит, ещё не всё потеряно.

Рация моя молчала. В эфире царил тот же шёпот, что и в радиоприёмнике, и я уже не был уверен, что это помехи. Мне казалось, что шёпот разбирает слова. «Аист... Аист... Лети к нам...»

Я достал папку. Включил фонарик, выкрутил лампочку до тусклого красного света, начал читать. И чем дальше я читал, тем сильнее немели пальцы.

Проект «Тишина» был не просто биологическим оружием. Это была попытка создать симбиотический организм, способный выживать в условиях глобальной ядерной войны. Грибок не просто убивал или сводил с ума — он преобразовывал нервную систему носителя, встраивая её в общую сеть. Коллективный разум, распределённый по мицелию. Авторы называли это «Коммунизмом плоти». В отчёте упоминался «объект Собор» — конечная стадия развития колонии, единый сверхорганизм, способный к целенаправленной деятельности. И ещё там было примечание, сделанное от руки, синими чернилами: «Культура нестабильна. Способна к бесконтрольной мутации при контакте с продуктами нефтехимии. Рекомендовано: уничтожение всех образцов. 15.03.1947. Зав. лаб. Антонов».

Продукты нефтехимии. Промышленный город. Заводские выбросы, мазут, солярка. Господи, они посадили эти тополя прямо на заражённой почве. И поливали их бензином и машинным маслом. А теперь эта тварь пьёт дизель из пухососа и растёт.

Я аккуратно закрыл папку и спрятал обратно. Теперь она не была моим билетом к спасению. Теперь она была приговором. Если «Собор» действительно существует и он распространяется, то через месяц-два не останется ни одного незаражённого города от Кыштыма до Владивостока. А если споры попадут в атмосферу...

В подвал кто-то спускался. Шаги были мягкие, шлёпающие — не человек. Я выключил фонарик и вжался в угол, сжимая пистолет. Из темноты пахнуло сладким лилейным запахом. «Аист... — прошелестел голос. — Ты пришёл. Мы ждали. Дядя Собор говорил, что ты придёшь. Мы покажем тебе дорогу». Я выстрелил на звук. Вспышка высветила фигуру — ещё недавно бывшую мальчишкой, — сплошь покрытую белыми нитями, с лицом, на котором распускался веер крошечных грибов. Пуля попала в плечо, но он даже не пошатнулся. «Не надо бояться, — сказал он голосом, в котором вдруг прорезалась материнская интонация. — Это как спать. Как спать и видеть самый хороший сон».

Я рванул вверх по лестнице, выбил дверь на крышу. Рассвет уже занимался над городом — красный, воспалённый. На площади перед заводом я увидел то, отчего замерло сердце. Из цеха No 9, проломив бетонную стену, вылезало нечто. Огромное — с пятиэтажный дом. Оно было собрано из сотен человеческих тел, сплавленных воедино, и всё это шевелилось, дышало, перекатывалось волнами. На его поверхности открывались и закрывались лица — десятки, сотни лиц с белыми глазами. Они пели. Я узнал мелодию — «Вокализ». Тварь двигалась в сторону бункера администрации, и перед ней, как муравьи, разбегались крошечные фигурки военных.

Собор. Значит, он вышел на поверхность.

Я стоял на крыше и смотрел. Папка в рюкзаке оттягивала плечо. Я должен был её вынести — таков приказ, такова выучка. Но куда? Кому? Внешний периметр наверняка уже оцеплен войсками, и любого, кто попытается выйти, положат в карантин или сразу в ров. А даже если я пробьюсь — что я предъявлю? Документы о том, что мир обречён? Мой куратор в Москве уже, скорее всего, мёртв или эвакуирован.

Я рассмеялся. Смех получился сухим, надсадным, похожим на кашель. И тут же закашлялся по-настоящему — из горла вырвался комок белой пены. Я посмотрел на свою руку, держащую пистолет. Между пальцами протянулась тонкая, едва заметная ниточка мицелия.

Когда я успел? В подвале? В архиве, когда касался ключа? Или просто вдохнул, когда снимал противогаз, чтобы закурить? Теперь уже не важно.

Я сел на край крыши, свесил ноги. Внизу копошился белый пух. Собор приближался, и его гул проникал в кости, в зубы, в саму душу. Я чувствовал, как внутри меня что-то откликается, тянется навстречу этому гулу. Это было почти приятно.

Я открыл рюкзак, достал папку «Тишина-1946/7». Долго смотрел на неё. Потом разорвал картонный переплёт и швырнул листы в воздух. Они закружились, замелькали белыми всполохами среди пуха, и на мгновение стало невозможно отличить, где бумага, а где споры. Ветер подхватил их и понёс в сторону завода. Один лист приклеился к моему сапогу, и я увидел, как по нему быстро расползается плесень, превращая напечатанный текст в белое месиво.

В голове зазвучал голос. Не враждебный — ласковый, материнский.

Ты — часть. Ты больше не один. Ты — Аист, принесший весть. Но весть уже не нужна. Отдохни.

Я поднял пистолет. Ещё можно уйти по-своему. Патрон в стволе. Я приставил его к виску. Рука не дрожала — профессиональная привычка. Но на спусковой крючок нажал не сразу.

Потому что где-то на краю сознания, в той искорке, которая ещё оставалась мной, я услышал другой звук. Далеко-далеко, с юга. Гул авиационных двигателей. Тяжёлых бомбардировщиков.

Значит, «термическая зачистка», о которой говорили ликвидаторы. Всё-таки решились.

Я опустил пистолет. Зачем лишать себя последнего зрелища? Я хочу видеть, как они прилетят. Хочу увидеть, как огонь упадёт на этот проклятый город, на Собор, на пухосос, на тополя, на всё. Может быть, в этом огне сгорят и споры, и мицелий, и я. Может быть, это единственный выход.

А может, и нет. Может быть, пламя только разнесёт споры выше, в стратосферу. Может быть, через месяц белый пух выпадет в Лондоне, в Нью-Йорке, в Москве. И везде зазвучит «Вокализ», и везде люди будут улыбаться, захлёбываясь белым, и говорить друг другу: «Это просто снег».

Я сижу на крыше. Я жду. В груди растёт тепло. В пальцах прорастают белые корешки. Мой блокнот почти кончился, я дописываю последние строки — уже не для куратора, а просто чтобы оставить след. Хотя кому теперь нужны следы?

Гул самолётов всё ближе.

Я улыбаюсь. Изо рта вылетает облачко пуха.

Это просто снег.

И впервые за много лет мне не хочется врать.

Нас было двенадцать человек. Костюмы химзащиты Л-1, противогазы, автоматы «АКС-74У», у двоих — огнемёты «Шмель». Плюс ящик гранат и дымовых шашек. Выглядели мы как пришельцы из космоса — резиновые, неповоротливые, с запотевшими стёклами масок. Майор сказал, что возбудитель передаётся воздушно-капельным путём, поэтому противогазы не снимать ни при каких обстоятельствах. Пить и есть — только через трубочку. Срать — терпеть.

Никто не шутил. Все понимали: если уж нас, спецподразделение КГБ «Заслон», бросили на задачу, значит, дело — полный швах.

Город встретил нас тишиной.

Это была неправильная тишина, мёртвая. Мы вошли через КПП-3, где ещё утром несли службу караульные. Будка была пуста, шлагбаум поднят. На асфальте валялась фуражка с пограничной звёздочкой, а внутри неё, как в гнезде, лежал комок белого пуха. Рядовой Гаврилюк ткнул его стволом — пух не разлетелся, а как-то лениво колыхнулся, будто живой. По спине у меня пробежал холодок.

— Не трогать ничего, — приказал майор. — Двигаемся к административному центру. Позывной «Цитадель». Докладывать каждые пятнадцать минут.

Главная улица — проспект Ленина — была пуста, но не заброшена. Стояли машины, распахнутые настежь киоски «Союзпечати», детская коляска с голубым одеяльцем. И везде — белый пух. Он лежал на асфальте толстым слоем, как первый снег, свисал с проводов, облеплял фонарные столбы. Он тихо кружился в воздухе, даже когда не было ветра, и в его движении чудилась какая-то целенаправленность — словно он не падал, а искал. Искал что-то живое.

Первого заражённого мы встретили у гастронома No 4.

Это была женщина. Лет сорока, в синем продавщицком халате, с бейджиком «Антонина». Она стояла на коленях посреди проезжей части и медленно, методично билась лбом об асфальт. Бум. Бум. Бум. Кожа на лбу была содрана до кости, по лицу текла кровь, смешанная с белой слизью. При нашем приближении она подняла голову, и я увидел её глаза — сплошь белые, затянутые мутной плёнкой, без зрачков. Рот был набит пухом, как ватой, и из ноздрей тоже свисали белые нити.

— Стоять! — крикнул майор.

Женщина не бросилась на нас. Она улыбнулась. Медленно, страшно, рот растянулся до ушей, пух посыпался на подбородок. А потом она запела. Это был не голос, а скрежет, будто кто-то водил ножом по стеклу, но в нём угадывалась мелодия — «Вокализ» Рахманинова, та самая, которую потом крутили по радио до самого конца. Она пела и ползла к нам на четвереньках, и я заметил, что вместо пальцев у неё — белые корешки, проросшие сквозь кожу и вцепившиеся в асфальт.

Гаврилюк открыл огонь без команды. Короткая очередь — три пули в грудь. Женщина опрокинулась на спину, но тут же, рывком, как насекомое, встала. Из дыр в халате не текла кровь — сочилась белая, тягучая жидкость, похожая на молоко. Она снова запела, и на этот раз ей ответили. Из окон гастронома, из подворотен, из-за припаркованных машин потянулись другие. Они шли, шатаясь, спотыкаясь, но в их движении была общая ритмика — будто все они были частями одного тела.

— Огонь! — скомандовал майор.

Мы открыли шквальный огонь. Автоматы захлёбывались, гильзы звенели по асфальту. Заражённые падали, но им было плевать на пули. Только когда лейтенант Колобов пустил в ход «Шмель», толпа остановилась. Огнемётная струя накрыла сразу десяток тел, они вспыхнули как факелы — пух горел отлично, с весёлым треском. Горящие фигуры ещё некоторое время шли, потом оседали, превращаясь в шевелящиеся головешки. В воздухе запахло палёным мясом и сладкими лилиями.

— Уходим! — майор указал в переулок.

Мы бежали, а за спиной всё звучал этот скрежет — заражённые пели хором, и от их пения у меня начали зудеть зубы. В прямом смысле — резонанс, мать его.

Заводские корпуса нависали над нами серыми громадами. Мы добрались до проходной No 7, выбили дверь и засели в предбаннике. Майор связался с базой по рации, доложил обстановку. Ему ответили, что «Цитадель» пока держится, но в городе активизировался некий «объект-носитель» — та самая машина, пухосос, которую пригнали вчера. Сейчас он движется в нашу сторону, и лучше нам уходить в подземные коммуникации.

— А что за машина? — спросил Гаврилюк, нервно постукивая пальцем по спусковому крючку.

— Потом, — отрезал майор. — У нас приказ: найти выживших в секторе девять. Там, под котельной, есть вход в тоннели. Вперёд.

Сектор девять мы нашли быстро — он был отмечен на карте. Котельная встретила нас жарой и запахом мазута. Внутри, у топки, сидел человек. Живой. На вид — лет шестьдесят, в замасленной спецовке, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Противогаза на нём не было. Он курил папиросу и смотрел на огонь.

— Эй, отец! — окликнул его майор. — Ты кто?

Человек обернулся. Глаза у него были нормальные — серые, живые, с красными прожилками от усталости. Он затушил папиросу о подошву сапога и хрипло сказал:

— А я вас жду. Давно жду. С двадцать второго числа.

— Ты из персонала?

— Я из всего, — он усмехнулся. — Инженер я. Котлы обслуживал. Меня одного не взяло. Сам не знаю почему. Может, потому что я бензином дышал всю жизнь, а эта дрянь бензина боится. Или просто повезло.

Он встал, оказавшись на голову выше любого из нас. Здоровенный мужик, косая сажень в плечах. На поясе висел разводной ключ. Инженер представился — Степан Ильич, и сразу стал деловито объяснять:

— Там, внизу, — он ткнул большим пальцем в пол, — тоннели. Старые, сталинские. Я по ним лазил — там есть проход к бункеру Института. Но вы туда не суйтесь.

— Почему? — спросил майор.

— Потому что оно там, — Степан Ильич снова закурил. — Оно жрёт.

Оказалось, что инженер провёл в котельной двое суток, прячась от заражённых. Он видел, как пухосос вполз в цех No 9. Он слышал, как по ночам что-то скребётся в вентиляционных шахтах. И один раз он спускался вниз — проверить, можно ли уйти через тоннели. То, что он там увидел, не укладывалось в голове.

— Грибница, — сказал он. — Здоровая, как футбольное поле. Вся светится, дышит. А на ней — они.

— Кто «они»? — спросил я.

— Люди. Ну, те, кто был людьми. Они все туда сползлись. Лежат, вцепившись друг в друга, и из них растут эти... ну, грибы. Высокие, белые, с шляпками. И на шляпках — лица.

Майор переглянулся со мной. Я видел, как у него на скулах заиграли желваки.

— Бред, — сказал он. — Галлюцинации от стресса.

— Может, и бред, — согласился инженер. — Но я бы на вашем месте всё равно туда не ходил. А впрочем, дело ваше.

Мы не послушали. У нас был приказ.

Вход в тоннели находился в подвале котельной, за старой чугунной дверью с надписью «Посторонним вход воспрещён». Мы спустились по ржавой лестнице вниз, в темноту, освещая путь фонарями. Воздух был влажный, тёплый, с тем же сладковатым запахом. Стены тоннеля покрывала белёсая плесень, которая слабо светилась в темноте — тусклым, мертвенным светом. Идти было скользко — под ногами хлюпало что-то, напоминающее мокрый мох.

Тоннель расширился, и мы вышли в огромную камеру — старый коллектор, переоборудованный под убежище. То, что мы там увидели, я не забуду до конца своих дней.

Вся камера — от пола до потолка — была оплетена грибницей. Толстые, в руку толщиной, белые нити свисали со сводов, обвивали ржавые трубы, образовывали коконы, похожие на исполинские куколки. Внутри коконов угадывались человеческие фигуры — скрюченные, неподвижные, с приоткрытыми ртами, из которых тянулись тонкие усики к общей массе. На полу, в центре камеры, вздымалось нечто вроде бугра, из которого росли десятки, если не сотни бледных, фосфоресцирующих грибов на тонких ножках. Их шляпки были размером с человеческую голову, и на каждой — я не вру, я видел это своими глазами — было человеческое лицо. Застывшее, с закрытыми глазами, но живое — лица подёргивались, гримасничали, беззвучно шевелили губами.

И все они были обращены к нам.

— Господи Иисусе, — выдохнул Гаврилюк.

В то же мгновение лица открыли глаза. У всех разом. Глаза были белые, как у заражённых наверху, но не просто затянутые плёнкой — в них горел внутренний свет, холодный и разумный. Тоннель наполнился шёпотом — десятки, сотни голосов заговорили одновременно, сливаясь в один многоголосый хор:

Вы пришли... Вы тоже станете частью... Дышите...

Майор вскинул автомат, но Степан Ильич, увязавшийся за нами вопреки приказу, схватил его за руку.

— Не стреляй в грибы! — крикнул он. — Они споры выпустят! Хуже будет!

— А что стрелять?! — заорал майор. — Во что здесь стрелять?!

И тут оно вышло из-за бугра.

Сначала я подумал — человек. Потом — медведь. Потом понял, что это не то и не другое, и мозг мой на секунду отключился, отказываясь воспринимать увиденное.

Существо было огромным — метра три в холке. Передвигалось оно на четырёх конечностях, но туловище было почти человеческим, только раздутым, бесформенным, как будто слепленным из десятка тел, сплавленных воедино. Кожа — белёсая, полупрозрачная, сквозь неё просвечивали внутренности: переплетённые кишки, кости, пульсирующие сосуды. Вместо головы у него был конгломерат из нескольких человеческих лиц, слипшихся в один уродливый шар. Лица двигались независимо друг от друга, открывали рты, высовывали языки, белые глаза вращались в разные стороны. Из спины твари росли длинные, тонкие отростки, похожие на тополиные серёжки, и с них непрерывно сыпался пух.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — оно улыбалось. Всеми лицами сразу. И в этой улыбке читалась не злоба, а какая-то жуткая, всепоглощающая любовь.

— Вот и познакомились, — прошептал Степан Ильич, пятясь к лестнице. — Это, стало быть, ихний пастух.

Тварь открыла один из ртов — тот, что был ближе к нам — и заговорила. Голос был глубоким, грудным, и в нём звучали обертоны, от которых вибрировали стены.

Не бойтесь... Я — Собор... Я — то, чем вы станете... Мы ждали вас... Всех ждали...

— Огонь! — заорал майор.

И мы открыли огонь.

Пули входили в тело твари, как в мокрую глину, — без видимого эффекта. Существо даже не покачнулось. Оно сделало шаг вперёд, и от этого шага содрогнулся пол. Отростки на спине зашевелились, выбросили облако спор, и фильтры наших противогазов мгновенно забились — дышать стало невозможно. Я рванул маску, хватая ртом воздух, и тут же закашлялся, выхаркивая белые нити.

— «Шмель»! — крикнул Колобов. — Жги!

Огнемёт ударил струёй пламени. Тварь вспыхнула, но не остановилась. Горящая, она продолжала идти на нас, и лица на её голове запели — тот самый «Вокализ», только теперь в нём звучало торжество. Огонь пожирал её плоть, но на месте сгоревшей тут же нарастала новая, ещё более уродливая. Я видел, как от неё отделилась рука — человеческая рука с обручальным кольцом на пальце — и поползла к Гаврилюку. Тот в ужасе топтал её сапогами, а она хватала его за лодыжку, тянула к общей массе.

— Отходим! — скомандовал майор.

Мы побежали. Бежали по скользкому тоннелю, задыхаясь, кашляя, спотыкаясь о корни грибницы, которые тянулись за нами, как живые. Позади ревело пламя и звучал многоголосый хохот. Степан Ильич бежал впереди, удивительно быстро для своего возраста, и кричал:

— Я же говорил! Я же говорил, не лезьте!

До лестницы добрались не все. Гаврилюка сбило с ног ударом того самого отростка, который хлестнул как бич, и утащило обратно во тьму. Его крик ещё долго эхом метался по тоннелям, пока не перешёл в тот же унисонный гул. Ещё двоих — Петренко и Садыкова — оплело белыми нитями прямо у выхода, они упали и стали быстро покрываться коконом. На моих глазах их лица разгладились, приобрели умиротворённое выражение, а из приоткрытых губ потянулась белая паутинка.

Я выскочил на поверхность последним. Майор захлопнул чугунную дверь, и мы навалились на неё всем весом. С той стороны в дверь ударило — раз, другой, третий, — и затихло. Только слышно было, как что-то скребётся, шуршит, и голос — теперь уже голос Гаврилюка — шепчет:

— Откройте... Пожалуйста... Здесь так хорошо... Откройте, братцы...

Мы заварили дверь автогеном — благо, в котельной всё было. Степан Ильич помог. Потом мы сидели на полу, грязные, мокрые от пота, в разорванных костюмах, и молчали. Из двенадцати человек осталось пятеро. Майор Ситников курил одну за одной, и руки у него дрожали.

— Что это было? — спросил я, когда голос вернулся.

— Собор, — ответил инженер. — Так он сам себя назвал. Я думаю, это то, во что превращаются все заражённые, когда их набирается достаточно много. Они сливаются в одно. Разумное. И оно растёт. Пухосос — это ещё цветочки. Собор — вот это настоящая беда.

Он помолчал и добавил:

— Оно ведь не злое. Оно правда считает, что даёт людям покой. Единение. Вечную жизнь, мать её. Вот что самое страшное.

Майор поднялся, раздавил окурок сапогом.

— Связи с «Цитаделью» нет. Город потерян. Будем пробиваться к КПП. У кого есть ещё патроны?

Патронов почти не осталось. Но мы пошли. По пустым улицам, залитым белым пухом, под несмолкающий «Вокализ», который теперь звучал отовсюду — из репродукторов на столбах, из открытых окон, даже, кажется, из-под земли. Заражённые не нападали — они стояли вдоль дороги и провожали нас белыми глазами, а некоторые махали руками, будто прощаясь. И только один, мальчишка лет десяти в пионерском галстуке, вышел вперёд и сказал голосом, который был точь-в-точь как у Гаврилюка:

— Зря вы уходите. Дядя Собор говорит — скоро все будут вместе. Даже вы.

Колобов хотел его пристрелить, но майор не дал.

КПП-3 было пусто. Шлагбаум по-прежнему поднят. На асфальте лежала фуражка, а внутри неё теперь сидело что-то маленькое, белое, мохнатое, и смотрело на нас глазками-бусинками. Мы вышли за периметр. Сзади остался город, которого больше не было. Впереди — лес, шоссе, большая земля. Но я знал, что это ещё не конец. Потому что пух летит по ветру. И «Собор» — он не останется сидеть в своём подвале. Он хочет расти.

В кузове «Урала» майор сказал в рацию только одно слово:

— Зачистка. Термическая. Сектор ноль.

И в трубке, сквозь помехи, нам ответил далёкий, многоголосый шёпот:

Мы ждём...

Мотор взревел, и машина рванула прочь. А над деревьями, над крышами, над мёртвыми трубами завода поднималось солнце — красное, как воспалённый глаз. И белый пух всё кружился в его лучах, медленно оседая на лица спящих в кабине людей.