Глава 3. «НОСИТЕЛЬ»⁠⁠

Дмитрий Алексеевич Невзоров прятался в овощной яме за домом No 7 по улице Строителей уже четвёртые сутки. Собственно, яма овощной не была — какой там огород в закрытом городе, — просто бетонный подвал, вырытый ещё при строительстве для каких-то коммуникаций, а потом заброшенный и приспособленный жильцами под картошку и соленья. Пахло плесенью, мочёными яблоками и крысиным помётом. На полках сиротливо стояли трёхлитровые банки с помутившимся рассолом. Свет давал огарок стеариновой свечи, поставленный в консервную банку из-под кильки.

ОН лежал на старом ватнике, натянув на голову капюшон армейской плащ-палатки, и слушал, как наверху умирает город.

Звуки были нехорошие. Сперва — автоматные очереди, доносившиеся со стороны КПП. Потом глухой удар, от которого земля вздрогнула и с потолка посыпалась бетонная крошка. Потом наступила тишина, но не пустая, а какая-то ватная, как перед грозой. И сквозь эту тишину начало просачиваться гудение. Низкое, ритмичное, на грани слышимости — будто огромный холодильник заработал где-то в районе заводских корпусов. Дмитрий Алексеевич знал, что это за гудение. Он видел из чердачного окна, как два дня назад через площадь полз пухосос и как люди сами залезали в его пасть. Он не хотел об этом думать, но мозг, измученный страхом и дефицитом сна, прокручивал картинку снова и снова.

Потом заговорило радио.

У Дмитрия Алексеевича был старенький транзистор «ВЭФ-202», который он берёг как зеницу ока. Третьего дня городской узел вещал непрерывно: «Граждане, соблюдайте спокойствие, не покидайте убежищ...». Потом диктор, судя по голосу — женщина из отдела ГО, вдруг замолчала на полуслове, и в эфире раздался влажный кашель, переходящий в бульканье. С тех пор радиостанция передавала только классическую музыку. Сначала Шопена, потом «Танец маленьких лебедей», а теперь — вот уже третий час подряд — «Вокализ» Рахманинова, заезженный до шипения. И между тактами, если вслушаться, в паузах можно было различить чей-то учащённый шёпот.

Около полуночи по транзистору вместо музыки пошёл морзянный писк. Дмитрий Алексеевич напрягся — он знал азбуку Морзе ещё по армейке. «ВНИМАНИЕ ВСЕМ. ЗАВОД КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ. ПОДЗЕМНЫЙ ПЕРЕХОД СЕКТОР ДЕВЯТЬ. ЭВАКУАЦИЯ ГРАЖДАНСКИХ. КОД КРАСНЫЙ. ПОВТОРЯЮ...» Сигнал шёл не из городского радиоузла, судя по чистоте — из бункера Института. Дмитрий Алексеевич сел на ватнике, вглядываясь в темноту. «Сектор девять» — это же котельная, он знал это место, он сам когда-то налаживал там паровые котлы. Под котельной действительно были старые тоннели — говорили, ещё сталинской постройки, соединявшие завод с административным центром.

Значит, ещё есть шанс. Военные не сожгли всех. Где-то под землёй ещё живут люди в форме, которые помнят о гражданских.

Дмитрий Алексеевич проверил противогаз — старенький ГП-5, найденный в подвале ЖЭКа, с пожелтевшим резиновым шлемом и наглухо забитым фильтром. Фильтр он заменил самодельным — набил жестянку активированным углём из старого респиратора и ватой. На сколько хватит — неизвестно. Он натянул резину на лицо, привычно затянул ремни, взял монтировку (оружия не было) и осторожно отодвинул фанерный люк.

Город встретил его запахом.

Противогаз отсекал большую часть, но не всё — сквозь резину и уголь просачивался сладковато-гнилостный аромат, похожий на запах лилий, оставленных в воде на неделю. Улица, обычно пустая к ночи, теперь была заполнена движением. Но двигались не люди. В свете уцелевшего фонаря над подъездом Дмитрий Алексеевич увидел фигуры, стоящие группами вдоль дороги. Они стояли, запрокинув головы вверх, к кронам тополей, и из их открытых ртов тянулись в небо белые нити. Нити пульсировали, удлинялись, как живые, и таяли в темноте. Одна из фигур медленно, как сомнамбула, повернулась на звук открывшегося люка. Дмитрий Алексеевич замер. Лицо, белое от мембраны на глазах, с забитыми пухом ноздрями, смотрело прямо на него. Губы шевелились, но вместо слов изо рта вырвалось облачко спор, тут же осевшее на рукаве его ватника.

Он рванул вниз, в переулок, петляя между гаражами-ракушками.

Он бежал, задыхаясь в противогазе, слыша за спиной шарканье — заражённые не спешили, они просто пошли в его сторону, синхронно, как связанные невидимой нитью. Миновал детский сад «Ромашка» с выбитыми окнами. На стене ещё висел плакат «Берегите лес от пожара!», заляпанный чем-то бурым. У трансформаторной будки ему пришлось перелезать через груду тел в военной форме — солдаты из караула, судя по нашивкам, лежали вповалку, и сквозь их разинутые рты уже проросли тонкие тополиные ростки. Дмитрий Алексеевич задержал дыхание и полез.

До завода оставалось метров двести, когда он поскользнулся.

Под ногой хлюпнуло что-то мягкое. Он опустил взгляд и увидел, что наступил в лужицу белесоватой субстанции, медленно растекавшейся из ливневой канализации. Субстанция была тёплой — он почувствовал тепло даже сквозь кирзовый сапог. И она двигалась. Маленькие пузырьки поднимались на поверхность и лопались, выпуская микроскопические облачка. Дмитрий Алексеевич отдёрнул ногу, но поздно — с подошвы к голенищу уже тянулась тонкая, как сопля, нить. Он торопливо обтер сапог о бордюрный камень, но брезгливость уже поселилась в груди холодным комком.

Цех No 9 встретил его темнотой и тем самым низким гудением, которое он слышал ещё из подвала. Теперь гудение ощущалось всем телом — оно резонировало в пломбах зубов, в суставах, в кончиках пальцев. Дмитрий Алексеевич зажёг фонарик — армейский, с динамо-машинкой, жужжащий при каждом нажатии рычажка. Луч выхватил из мрака ржавые фермы перекрытий, остатки козлового крана и, в дальнем конце пролёта, нечто, заставившее его замереть.

Пухосос.

Машина разрослась. Гусеницы глубоко ушли в бетонный пол, словно пустили корни. Раструб раздулся, стал похож на гигантскую глотку, обтянутую серой, мелко подрагивающей плёнкой. Плёнка была пронизана венами, и в них пульсировала тёмная жидкость. Вокруг на бетоне лежали аккуратные штабеля спрессованных брикетов. При свете фонаря Дмитрий Алексеевич разглядел, что брикеты не просто лежат — они слабо сокращаются, и на каждом раскрыт крошечный белый глазок, уставившийся в потолок. Глазки мигали несинхронно, и от этого казалось, что по полу бежит беззвучная рябь.

Двигатель работал на холостых оборотах. Из дренажного отверстия капала тягучая белёсая жидкость, собираясь в лужицу, от которой по бетону разбегались тонкие корешки мицелия, похожие на вены. И в этом ритмичном капании Дмитрию Алексеевичу послышалось слово.

дыши... дыши... дыши...

Он не сразу понял, что это не слух. Слово пульсировало в голове, в висках, в основании черепа. Противогаз вдруг показался невыносимо тесным, резина сдавила горло. Он рванул ремни, пытаясь ослабить давление, и вдохнул — прежде чем успел остановить себя.

Воздух был сладким. Приторно-сладким, как гнилой мёд. Вкус осел на языке, на нёбе, просочился в гортань.

Дмитрий Алексеевич попытался задержать дыхание, но лёгкие уже сделали своё дело. Он почувствовал, как внутри, в глубине бронхов, что-то коротко зашевелилось — будто крошечная мохнатая гусеница перевернулась и устроилась поудобнее. Паника накрыла его, но конечности вдруг стали ватными, послушными не ему, а чему-то другому. Он сделал второй вдох — против воли, глубоко, полной грудью. И с этим вдохом пришло облегчение.

Не страх. Не боль. Облегчение — как будто он наконец перестал притворяться.

Вот так, — сказал голос в голове. — Вот так, хорошо.

Это был не его голос. Он звучал как радиопомехи, сложенные в слова, как шёпот, просачивающийся сквозь музыку Шопена. Дмитрий Алексеевич попробовал закричать, но рот не слушался. Губы разомкнулись, но вместо крика выдохнули облачко пуха — белые парашютики закружились в луче фонаря, оседая на линзу, на пальцы, на пол.

Он попятился, споткнулся о штабель брикетов и упал на спину. Удар выбил из лёгких воздух, и он закашлялся, выхаркивая комки влажной белой пены. Пена на бетоне тут же начала собираться в крошечные, с булавочную головку, сгустки, которые тянулись друг к другу тончайшими нитями. Он смотрел на это сверху, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как нечто внутри него отвечает этим сгусткам взаимностью. В груди нарастало тепло — ласковое, материнское, как в детстве, когда мать клала ладонь на лоб при простуде.

Ты теперь не один, — сказал голос. — Ты — часть. Мы все — часть.

Дмитрий Алексеевич знал, что должен бояться, но страх уходил, вытесняемый чужеродным покоем. Вместе с покоем пришло знание. Он вдруг понял устройство пухососа — не инженерное, не человеческое, а биологическое, как устроен улей или муравейник. Он знал, что двигатель — это сердце, раструб — глотка, а брикеты — детва. Он знал, что тополя на поверхности — это не деревья, а волоски единого подземного тела, которое спало здесь с сорок шестого года и наконец проснулось. Он знал, что под городом, в глубине, в старых тоннелях, уже образовалась грибница размером с футбольное поле, и она ждёт, когда он, Дмитрий Алексеевич, выполнит свою функцию.

— Я не хочу, — прошептал он губами. — Я не...

Но тело уже встало. Само. Ноги, будто пристёгнутые к невидимым нитям, развернули его к выходу из цеха. Руки сами отряхнули ватник от налипших спор. В голове ещё теплилась искра — маленькая, злая, — и эта искра была Дмитрием Алексеевичем, инженером-теплотехником, пятидесяти двух лет, вдовцом. Искра металась внутри черепной коробки, как мотылёк в банке, колотилась о стенки, кричала «Не смей! Остановись!», но ноги всё шли, и руки, поднявшись к лицу, сдёрнули остатки противогаза. Свежий воздух, пропитанный спорами, хлынул в лёгкие, и искра почти погасла.

Почти.

Где-то далеко, в бункере под администрацией, штатский из Института смотрел на монитор. Камера No 14, установленная на столбе у проходной завода, показывала человеческую фигуру, выходящую из ворот цеха. Фигура двигалась рывками, ещё не овладев новой моторикой. Рот её был широко раскрыт, и из него, как из дымовой шашки, валил белый пух. Штатский достал блокнот и записал: Носитель 247, стадия 3. Координация нарушена, продукция спор стабильна. Время трансформации — предположительно 11 минут. Скорость распространения...

Он не дописал.

На экране фигура внезапно замерла. Рука дёрнулась к горлу, словно пытаясь удержать что-то внутри. Рот закрылся. Потом открылся снова, но из него вырвался не пух, а звук — хриплый, нечеловеческий, полный такой муки, что динамик захрипел. И в этом звуке, если вслушаться, ещё можно было разобрать слово. Кажется, «помогите».

Штатский задержал дыхание и тут же заставил себя выдохнуть. Профессиональная деформация. Он ещё раз посмотрел на экран, но фигура уже снова двигалась — теперь плавно, как хорошо смазанный механизм. Изо рта опять повалил пух, ровный и густой. Носитель 247 повернул налево и скрылся в переулке, где мигали окна жилых домов, в которых ещё кто-то прятался.

А внутри Дмитрия Алексеевича Невзорова, погребённая под слоем чужой воли, ещё жила искра. Она билась в ритм гудению далёкого двигателя, и в этом биении ей слышался «Вокализ» Рахманинова, и запах мочёных яблок из подвала, и лицо жены, умершей пять лет назад от рака. Искра знала, что скоро погаснет. Может быть, через час. Может быть, когда он доберётся до первого подъезда и начнёт дышать в замочные скважины, разнося споры. А может быть, когда наконец прилетят самолёты с термитными бомбами, и всё кончится.

Но пока она горела.

И пока она горела, Дмитрий Алексеевич кричал — беззвучно, внутри, — понимая, что теперь он не жертва. Он — оружие. И он идёт к тем, кто ещё жив.

Ночь над Озерском-16 сгустилась, и белый пух падал на асфальт, на крыши, на ржавые «жигули» у общаги. В цехе No 9 пухосос вздохнул и выплюнул очередную партию брикетов с открытыми белыми глазками. В бункере штатский налил себе чаю и закурил.

А в городе, которого больше не было ни на одной карте, становилось всё тише.