Глава 4. «ЛИКВИДАТОРЫ»⁠⁠

Рассказ сержанта Рябова, группа «Заслон».

Нас подняли по тревоге в ночь на двадцать третье июня. Это я хорошо запомнил, потому что двадцать второго у меня был день рождения, и я как раз допивал последнюю бутылку «Жигулёвского», когда в дверь казармы забарабанил дежурный. Тревога учебная? Нет. Боевая. Через сорок минут мы уже тряслись в кузове крытого «Урала», а майор Ситников — сухой, как жердь, мужик с глазами покойника — раздавал нам оружие и инструктировал.

— Объект Озерск-16, — говорил он, перекрикивая вой мотора. — Чрезвычайная ситуация биологического профиля. Местное население подверглось воздействию неизвестного патогена. Агрессия немотивированная, заразность стопроцентная. Наша задача: проникнуть на территорию, оценить обстановку, по возможности — эвакуировать уцелевший персонал Института. При контакте с заражёнными — огонь на поражение. Пленных не брать.

Нас было двенадцать человек. Костюмы химзащиты Л-1, противогазы, автоматы «АКС-74У», у двоих — огнемёты «Шмель». Плюс ящик гранат и дымовых шашек. Выглядели мы как пришельцы из космоса — резиновые, неповоротливые, с запотевшими стёклами масок. Майор сказал, что возбудитель передаётся воздушно-капельным путём, поэтому противогазы не снимать ни при каких обстоятельствах. Пить и есть — только через трубочку. Срать — терпеть.

Никто не шутил. Все понимали: если уж нас, спецподразделение КГБ «Заслон», бросили на задачу, значит, дело — полный швах.

Город встретил нас тишиной.

Это была неправильная тишина, мёртвая. Мы вошли через КПП-3, где ещё утром несли службу караульные. Будка была пуста, шлагбаум поднят. На асфальте валялась фуражка с пограничной звёздочкой, а внутри неё, как в гнезде, лежал комок белого пуха. Рядовой Гаврилюк ткнул его стволом — пух не разлетелся, а как-то лениво колыхнулся, будто живой. По спине у меня пробежал холодок.

— Не трогать ничего, — приказал майор. — Двигаемся к административному центру. Позывной «Цитадель». Докладывать каждые пятнадцать минут.

Главная улица — проспект Ленина — была пуста, но не заброшена. Стояли машины, распахнутые настежь киоски «Союзпечати», детская коляска с голубым одеяльцем. И везде — белый пух. Он лежал на асфальте толстым слоем, как первый снег, свисал с проводов, облеплял фонарные столбы. Он тихо кружился в воздухе, даже когда не было ветра, и в его движении чудилась какая-то целенаправленность — словно он не падал, а искал. Искал что-то живое.

Первого заражённого мы встретили у гастронома No 4.

Это была женщина. Лет сорока, в синем продавщицком халате, с бейджиком «Антонина». Она стояла на коленях посреди проезжей части и медленно, методично билась лбом об асфальт. Бум. Бум. Бум. Кожа на лбу была содрана до кости, по лицу текла кровь, смешанная с белой слизью. При нашем приближении она подняла голову, и я увидел её глаза — сплошь белые, затянутые мутной плёнкой, без зрачков. Рот был набит пухом, как ватой, и из ноздрей тоже свисали белые нити.

— Стоять! — крикнул майор.

Женщина не бросилась на нас. Она улыбнулась. Медленно, страшно, рот растянулся до ушей, пух посыпался на подбородок. А потом она запела. Это был не голос, а скрежет, будто кто-то водил ножом по стеклу, но в нём угадывалась мелодия — «Вокализ» Рахманинова, та самая, которую потом крутили по радио до самого конца. Она пела и ползла к нам на четвереньках, и я заметил, что вместо пальцев у неё — белые корешки, проросшие сквозь кожу и вцепившиеся в асфальт.

Гаврилюк открыл огонь без команды. Короткая очередь — три пули в грудь. Женщина опрокинулась на спину, но тут же, рывком, как насекомое, встала. Из дыр в халате не текла кровь — сочилась белая, тягучая жидкость, похожая на молоко. Она снова запела, и на этот раз ей ответили. Из окон гастронома, из подворотен, из-за припаркованных машин потянулись другие. Они шли, шатаясь, спотыкаясь, но в их движении была общая ритмика — будто все они были частями одного тела.

— Огонь! — скомандовал майор.

Мы открыли шквальный огонь. Автоматы захлёбывались, гильзы звенели по асфальту. Заражённые падали, но им было плевать на пули. Только когда лейтенант Колобов пустил в ход «Шмель», толпа остановилась. Огнемётная струя накрыла сразу десяток тел, они вспыхнули как факелы — пух горел отлично, с весёлым треском. Горящие фигуры ещё некоторое время шли, потом оседали, превращаясь в шевелящиеся головешки. В воздухе запахло палёным мясом и сладкими лилиями.

— Уходим! — майор указал в переулок.

Мы бежали, а за спиной всё звучал этот скрежет — заражённые пели хором, и от их пения у меня начали зудеть зубы. В прямом смысле — резонанс, мать его.

Заводские корпуса нависали над нами серыми громадами. Мы добрались до проходной No 7, выбили дверь и засели в предбаннике. Майор связался с базой по рации, доложил обстановку. Ему ответили, что «Цитадель» пока держится, но в городе активизировался некий «объект-носитель» — та самая машина, пухосос, которую пригнали вчера. Сейчас он движется в нашу сторону, и лучше нам уходить в подземные коммуникации.

— А что за машина? — спросил Гаврилюк, нервно постукивая пальцем по спусковому крючку.

— Потом, — отрезал майор. — У нас приказ: найти выживших в секторе девять. Там, под котельной, есть вход в тоннели. Вперёд.

Сектор девять мы нашли быстро — он был отмечен на карте. Котельная встретила нас жарой и запахом мазута. Внутри, у топки, сидел человек. Живой. На вид — лет шестьдесят, в замасленной спецовке, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Противогаза на нём не было. Он курил папиросу и смотрел на огонь.

— Эй, отец! — окликнул его майор. — Ты кто?

Человек обернулся. Глаза у него были нормальные — серые, живые, с красными прожилками от усталости. Он затушил папиросу о подошву сапога и хрипло сказал:

— А я вас жду. Давно жду. С двадцать второго числа.

— Ты из персонала?

— Я из всего, — он усмехнулся. — Инженер я. Котлы обслуживал. Меня одного не взяло. Сам не знаю почему. Может, потому что я бензином дышал всю жизнь, а эта дрянь бензина боится. Или просто повезло.

Он встал, оказавшись на голову выше любого из нас. Здоровенный мужик, косая сажень в плечах. На поясе висел разводной ключ. Инженер представился — Степан Ильич, и сразу стал деловито объяснять:

— Там, внизу, — он ткнул большим пальцем в пол, — тоннели. Старые, сталинские. Я по ним лазил — там есть проход к бункеру Института. Но вы туда не суйтесь.

— Почему? — спросил майор.

— Потому что оно там, — Степан Ильич снова закурил. — Оно жрёт.

Оказалось, что инженер провёл в котельной двое суток, прячась от заражённых. Он видел, как пухосос вполз в цех No 9. Он слышал, как по ночам что-то скребётся в вентиляционных шахтах. И один раз он спускался вниз — проверить, можно ли уйти через тоннели. То, что он там увидел, не укладывалось в голове.

— Грибница, — сказал он. — Здоровая, как футбольное поле. Вся светится, дышит. А на ней — они.

— Кто «они»? — спросил я.

— Люди. Ну, те, кто был людьми. Они все туда сползлись. Лежат, вцепившись друг в друга, и из них растут эти... ну, грибы. Высокие, белые, с шляпками. И на шляпках — лица.

Майор переглянулся со мной. Я видел, как у него на скулах заиграли желваки.

— Бред, — сказал он. — Галлюцинации от стресса.

— Может, и бред, — согласился инженер. — Но я бы на вашем месте всё равно туда не ходил. А впрочем, дело ваше.

Мы не послушали. У нас был приказ.

Вход в тоннели находился в подвале котельной, за старой чугунной дверью с надписью «Посторонним вход воспрещён». Мы спустились по ржавой лестнице вниз, в темноту, освещая путь фонарями. Воздух был влажный, тёплый, с тем же сладковатым запахом. Стены тоннеля покрывала белёсая плесень, которая слабо светилась в темноте — тусклым, мертвенным светом. Идти было скользко — под ногами хлюпало что-то, напоминающее мокрый мох.

Тоннель расширился, и мы вышли в огромную камеру — старый коллектор, переоборудованный под убежище. То, что мы там увидели, я не забуду до конца своих дней.

Вся камера — от пола до потолка — была оплетена грибницей. Толстые, в руку толщиной, белые нити свисали со сводов, обвивали ржавые трубы, образовывали коконы, похожие на исполинские куколки. Внутри коконов угадывались человеческие фигуры — скрюченные, неподвижные, с приоткрытыми ртами, из которых тянулись тонкие усики к общей массе. На полу, в центре камеры, вздымалось нечто вроде бугра, из которого росли десятки, если не сотни бледных, фосфоресцирующих грибов на тонких ножках. Их шляпки были размером с человеческую голову, и на каждой — я не вру, я видел это своими глазами — было человеческое лицо. Застывшее, с закрытыми глазами, но живое — лица подёргивались, гримасничали, беззвучно шевелили губами.

И все они были обращены к нам.

— Господи Иисусе, — выдохнул Гаврилюк.

В то же мгновение лица открыли глаза. У всех разом. Глаза были белые, как у заражённых наверху, но не просто затянутые плёнкой — в них горел внутренний свет, холодный и разумный. Тоннель наполнился шёпотом — десятки, сотни голосов заговорили одновременно, сливаясь в один многоголосый хор:

Вы пришли... Вы тоже станете частью... Дышите...

Майор вскинул автомат, но Степан Ильич, увязавшийся за нами вопреки приказу, схватил его за руку.

— Не стреляй в грибы! — крикнул он. — Они споры выпустят! Хуже будет!

— А что стрелять?! — заорал майор. — Во что здесь стрелять?!

И тут оно вышло из-за бугра.

Сначала я подумал — человек. Потом — медведь. Потом понял, что это не то и не другое, и мозг мой на секунду отключился, отказываясь воспринимать увиденное.

Существо было огромным — метра три в холке. Передвигалось оно на четырёх конечностях, но туловище было почти человеческим, только раздутым, бесформенным, как будто слепленным из десятка тел, сплавленных воедино. Кожа — белёсая, полупрозрачная, сквозь неё просвечивали внутренности: переплетённые кишки, кости, пульсирующие сосуды. Вместо головы у него был конгломерат из нескольких человеческих лиц, слипшихся в один уродливый шар. Лица двигались независимо друг от друга, открывали рты, высовывали языки, белые глаза вращались в разные стороны. Из спины твари росли длинные, тонкие отростки, похожие на тополиные серёжки, и с них непрерывно сыпался пух.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — оно улыбалось. Всеми лицами сразу. И в этой улыбке читалась не злоба, а какая-то жуткая, всепоглощающая любовь.

— Вот и познакомились, — прошептал Степан Ильич, пятясь к лестнице. — Это, стало быть, ихний пастух.

Тварь открыла один из ртов — тот, что был ближе к нам — и заговорила. Голос был глубоким, грудным, и в нём звучали обертоны, от которых вибрировали стены.

Не бойтесь... Я — Собор... Я — то, чем вы станете... Мы ждали вас... Всех ждали...

— Огонь! — заорал майор.

И мы открыли огонь.

Пули входили в тело твари, как в мокрую глину, — без видимого эффекта. Существо даже не покачнулось. Оно сделало шаг вперёд, и от этого шага содрогнулся пол. Отростки на спине зашевелились, выбросили облако спор, и фильтры наших противогазов мгновенно забились — дышать стало невозможно. Я рванул маску, хватая ртом воздух, и тут же закашлялся, выхаркивая белые нити.

— «Шмель»! — крикнул Колобов. — Жги!

Огнемёт ударил струёй пламени. Тварь вспыхнула, но не остановилась. Горящая, она продолжала идти на нас, и лица на её голове запели — тот самый «Вокализ», только теперь в нём звучало торжество. Огонь пожирал её плоть, но на месте сгоревшей тут же нарастала новая, ещё более уродливая. Я видел, как от неё отделилась рука — человеческая рука с обручальным кольцом на пальце — и поползла к Гаврилюку. Тот в ужасе топтал её сапогами, а она хватала его за лодыжку, тянула к общей массе.

— Отходим! — скомандовал майор.

Мы побежали. Бежали по скользкому тоннелю, задыхаясь, кашляя, спотыкаясь о корни грибницы, которые тянулись за нами, как живые. Позади ревело пламя и звучал многоголосый хохот. Степан Ильич бежал впереди, удивительно быстро для своего возраста, и кричал:

— Я же говорил! Я же говорил, не лезьте!

До лестницы добрались не все. Гаврилюка сбило с ног ударом того самого отростка, который хлестнул как бич, и утащило обратно во тьму. Его крик ещё долго эхом метался по тоннелям, пока не перешёл в тот же унисонный гул. Ещё двоих — Петренко и Садыкова — оплело белыми нитями прямо у выхода, они упали и стали быстро покрываться коконом. На моих глазах их лица разгладились, приобрели умиротворённое выражение, а из приоткрытых губ потянулась белая паутинка.

Я выскочил на поверхность последним. Майор захлопнул чугунную дверь, и мы навалились на неё всем весом. С той стороны в дверь ударило — раз, другой, третий, — и затихло. Только слышно было, как что-то скребётся, шуршит, и голос — теперь уже голос Гаврилюка — шепчет:

— Откройте... Пожалуйста... Здесь так хорошо... Откройте, братцы...

Мы заварили дверь автогеном — благо, в котельной всё было. Степан Ильич помог. Потом мы сидели на полу, грязные, мокрые от пота, в разорванных костюмах, и молчали. Из двенадцати человек осталось пятеро. Майор Ситников курил одну за одной, и руки у него дрожали.

— Что это было? — спросил я, когда голос вернулся.

— Собор, — ответил инженер. — Так он сам себя назвал. Я думаю, это то, во что превращаются все заражённые, когда их набирается достаточно много. Они сливаются в одно. Разумное. И оно растёт. Пухосос — это ещё цветочки. Собор — вот это настоящая беда.

Он помолчал и добавил:

— Оно ведь не злое. Оно правда считает, что даёт людям покой. Единение. Вечную жизнь, мать её. Вот что самое страшное.

Майор поднялся, раздавил окурок сапогом.

— Связи с «Цитаделью» нет. Город потерян. Будем пробиваться к КПП. У кого есть ещё патроны?

Патронов почти не осталось. Но мы пошли. По пустым улицам, залитым белым пухом, под несмолкающий «Вокализ», который теперь звучал отовсюду — из репродукторов на столбах, из открытых окон, даже, кажется, из-под земли. Заражённые не нападали — они стояли вдоль дороги и провожали нас белыми глазами, а некоторые махали руками, будто прощаясь. И только один, мальчишка лет десяти в пионерском галстуке, вышел вперёд и сказал голосом, который был точь-в-точь как у Гаврилюка:

— Зря вы уходите. Дядя Собор говорит — скоро все будут вместе. Даже вы.

Колобов хотел его пристрелить, но майор не дал.

КПП-3 было пусто. Шлагбаум по-прежнему поднят. На асфальте лежала фуражка, а внутри неё теперь сидело что-то маленькое, белое, мохнатое, и смотрело на нас глазками-бусинками. Мы вышли за периметр. Сзади остался город, которого больше не было. Впереди — лес, шоссе, большая земля. Но я знал, что это ещё не конец. Потому что пух летит по ветру. И «Собор» — он не останется сидеть в своём подвале. Он хочет расти.

В кузове «Урала» майор сказал в рацию только одно слово:

— Зачистка. Термическая. Сектор ноль.

И в трубке, сквозь помехи, нам ответил далёкий, многоголосый шёпот:

Мы ждём...

Мотор взревел, и машина рванула прочь. А над деревьями, над крышами, над мёртвыми трубами завода поднималось солнце — красное, как воспалённый глаз. И белый пух всё кружился в его лучах, медленно оседая на лица спящих в кабине людей.