k.vezhbitskaya

Надувала губы, брезгливо отворачивалась, когда огрубевшие от жизни руки помогали одеваться. Эти руки, некогда сильные, едва справлялись с водолазкой и были беззащитны перед «молнией» на кофте. Специально расставляла ладошки — маленькие, аккуратные, мешала одевать, чтобы еще раз продемонстрировать ему беспомощность. И говорила раздраженно, словно ребенку:

— Ну, деда-а, это не так делается! — И принималась сама застегиваться.

Он сидел послушный и отруганный, полный покорности перед маленькой девочкой.

— Это зачем? — спросил, показывая на розового мохнатого зайца на брелоке.

— Это такая игрушка. Украшение, очень модное сейчас, — объяснила снисходительно. — Все девочки такие носят.

Потрогал жесткими руками нежнейший кроличий пух.

— Зачем так раскрасили? Ведь кролики серые, белые, — недоумевал наивно.

Закатила глаза недовольно:

— Ну некрасиво же серый! А розовый красиво и модно.

— Модно, — повторил эхом, сжимая розовый пух. — Разве не красивее то, что от природы?

Вопроса не поняла, только еще больше раздражалась от неловкости и вековой отсталости деда. С ботинками справилась сама. Уже застегивали куртку, когда он снова спросил:

— Каникулы теперь?

— Да, — ответила нехотя.

— Погостишь у нас недельку? — спросил, ласково поправляя шапку.

Увернулась от любящей руки, поправила сама:

— Неделю? Ну уж нет! Каникулы для того, чтобы отдыхать. Гулять с друзьями.

— Хоть на денек приходи, — почти молил, жалкий, ссутуленный, придавленный тонной воздуха сверху, годами сзади, непреодолимостью и предсказуемостью скорого будущего спереди. Жалкий дед с широкими не по размеру штанами, в старых, но чистых и опрятных ботинках. Дед с круглым, просящим лицом. — Приходи.

Посмотрела снисходительно, возвысившись над его униженной старостью.

— Ну, на денек, может, и приду, — сказала холодно. — Подумаю.

Собравшись, они вышли на лестницу, голоса затихли. Делал вид, что смотрю в книгу, а сам не продвинулся ни на строчку, все думал о старике и нечаянно подслушанном диалоге. Ощущение какой-то неправильной неправильности не покидало, мешало читать, свербило. Вспомнил своего деда, такого же неловкого от старости, только он был выше. Тогда никто не спрашивал, хочу ли я к нему на недельку, жил в деревне все лето как миленький. Ловил рыбу на пруду, пил молоко, гонял на велосипеде по глиняным ухабам. Дед был старый, жил бобылем и много делал по хозяйству. Сколько помню себя, он все время казался занятым: что-то чинил, стругал, приколачивал — мало ли забот в своем доме да на огороде? Он и меня пытался научить, но мне не особо сдалась его наука.

Особой страстью деда были его яблони. Он где-то находил редкие черенки, ухаживал за ними, заботливо прививал, нежно поддерживая большими руками хрупкие веточки. Раскидистые яблони приносили по осени несметные урожаи. Ели эти яблоки ведрами, варили компот, закатывали варенье, которое казалось лучшим десертом с блинами — позже. Я знал, что дед любит свои яблони.

Как-то раз мы с деревенской компанией ушли купаться, а я не спросился. Забыл про время, возвращался в сумерках по пыльной дороге, а навстречу дед — встревоженный, нахмуренный. Выпорол он меня по босым мокрым ногам крапивой — прямо при всех ребятах. Ну как выпорол — стеганул пару раз, а я не выдержал — расплакался, больше от обиды, чем от боли, думал: дразнить будут потом до конца лета. Так и шел за дедом домой — слезы катятся, а сзади все казались смешки, остряки уж новые прозвища, поди, придумывают. Меня такая злость взяла, что, когда мы пришли домой, я не пошел в дом, а зашел на огород и направился в сторону яблонь. Невысокий тонкий стебелек с робкими зелеными листьями заботливо подпирался колышками. Это был новый сорт яблони, дед недавно привез его откуда-то. Не знаю, что на меня нашло, но я буквально накинулся на черенок, начал его пинать и топтать, потом вырвал из земли и переломил.

Никогда не забуду, как дед смотрел на меня. Я подумал, что он сейчас схватится за ремень, но он тогда и не прикоснулся ко мне. Стоял, смотрел, оплакивая в сердце и меня, и растерзанный черенок, а потом сказал тихо:

— Он же живой был. Ты живое убил.

Я тогда не понял. Я только потом понял. Так многое понял. Как сильно дед меня любил. Как каждой копейкой с нищенской пенсии хотел мне угодить: покупал мороженое, чинил велосипед, никогда-никогда не рассказывал родителям, что бы я ни натворил. На ночь, укладывая меня спать, бывало, подойдет, сядет, потреплет по выцветшим волосам. Расскажет что-нибудь, а я слушаю. Дед, дорогой, дедушка, где ты сейчас? Где твой дом, где мой велосипед? Где твои яблони?

Пока вспоминал старое, забыл про настоящее. О нем напомнила дочка, выпорхнувшая из кабинета в своей балетной юбочке.

— Папочка!

Я улыбнулся ей, захлопнул осиротевшую книгу, прогнал пелену с глаз. Оделись, пошли домой. Шел и все думал, как же стыдно, Боже мой! И извиниться не перед кем, сказать, что понял и раскаялся, и купить новый такой черенок, дюжину черенков яблонь! Некому купить.

Перед сном долго ворочался, не мог заснуть. Жена медленно и спокойно дышала, я смотрел на ее спину, пока не провалился в беспокойные сны. Наутро жена застала меня в ванной, сидел, обливался слезами, как последний дурак.

Ночью мне приснился дед. Не в деревне, а просто... Просто без фона даже, не помню, что там подсознание нарисовало на заднем плане, да и неважно это. Стоял он молча и смотрел на меня. Был таким, каким помню его в детстве. Я его увидел и взмолился:

— Дед, прости меня!

Все плакал и просил: «Дедушка, прости!» Я в жизни никогда так не плакал, как в этом сне.

— Простил, — утешает жена. Гладит по голове. — Он простил.

«Крестоносцы» – научно-популярная книга французского историка-медиевиста Режин Перну, где рассказывается о том, как христианам пришло в голову отправиться отвоёвывать Святую землю, кто пустился туда первым (удивительно – не рыцари), что они натворили, потом как эта идея захватила Европу, как появились рыцарские ордена, как всем мешала Византия и особенно греки (по мнению Перну), наконец, как Иерусалим отвоевали… и потеряли.

Рассказ историка читается легко, но изобилует деталями, в которые не всегда интересно погружаться. Перну пишет довольно эмоционально, из-за чего одни правители у неё оказываются образцовыми рыцарями в сверкающих доспехах (всегда французы), а другие – подлецами каких мало (все остальные). Складывается ощущение, что делом в Святой земле занимались исключительно французы, а другие в основном мешались под ногами и всё портили. В итоге фигуры правителей получаются одномерными.

В остальном труд немало любопытный, особенно, когда Перну рассказывает истории. Мне запомнился рассказ про то, как в завоёванных землях неистовствовал Фридрих II, император тогдашней Священной Римской империи, желавший включить в эту самую империю всего да побольше. Он обманом заманил к себе Жана д'Ибелина, правителя Бейрута. Фридрих II попросил Жана д'Ибелина отдать Бейрут и всяческий бальяж под угрозой расправы. Далее происходит невероятно драматическая сцена. В пересказе Перну Жан д'Ибелин ведёт себя как настоящий рыцарь и с достоинством отклоняет предложение Фридриха. Последний в бешенстве. Драма, мечи, невероятная подлость.

После Жана д'Ибелина Фридрих II «пригласил» к себе «князя Антиохии, приехавшего на Кипр, чтобы присоединиться со своими силами к крестоносцам. Фридрих II сразу же потребовал от него и всех прибывших из Антиохии и Триполи принесения ему клятвы верности и оммажа, чего он потребовал и от жителей Кипра. "Князь помертвел, почувствовав себя уже лишенным своего наследства, и решил притвориться глухонемым; крича непрерывно "Э, а, а!", он ушел от императора, а как только добрался до своего замка Нефин, сразу выздоровел", – с лукавой усмешкой пишет хронист. Представившись ненормальным, старый князь Антиохии разыграл императора».

Вот это коварство! Джордж Мартин конспектирует, а я иду слушать лекции другого медиевиста – Наталии Ивановны Басовской – про участников Крестовых походов, чтобы получить о них более полное представление.

Джонатан Франзен – наш современник. К чтению его огромного романа "Свобода" меня изрядно мотивировали высказывания Дмитрия Быкова, который считает Франзена одним из лучших мировых авторов. От себя добавлю: почитать Франзена действительно стоит.

Не завидуй другу, если друг богаче,
Если он красивей, если он умней.
Пусть его достатки, пусть его удачи
У твоих сандалий не сотрут ремней…
  Игорь Северянин

"Свобода" – настоящая эпопея в духе Будденброков или Форсайтов. И это своего рода феномен, потому что не каждый автор возьмется сразу за пять поколений героев. Разобраться бы с одним современником, но Франзена размах его труда не страшит. Отсюда и главная тема романа – семья и как в ней выжить. Герои Франзена противопоставляют себя семье большой, родительской, и находят в семье маленькой, созданной по собственному лекалу. Но то ли выкройка не та, то ли снова ничего не выходит, и новая семья уже трещит по швам. И подрастает новое недовольное отцами поколение, желающее сделать все иначе. Замкнутый круг. Хмурится из глубины времен великий нигилист, потому что по-прежнему между поколениями лежит пропасть из родительских ошибок и детского бунта.

При всем несовершенстве героев у автора нет цели их бичевать. Каждой из множества ошибок в конечном итоге находится объяснение, каждый бунт рано или поздно заканчивается. Это важная часть романа, так как отрицать жизненную позицию отцов довольно легко. Больно, но легко. Но не так просто прожить жизнь согласно своим идеальным представлениям. Каждый из героев понимает нечто важное о своих родителях: задает тот самый вопрос, приходит с повинной или ощущает сочувствие. Именно в этот момент личность героя восходит на следующую ступеньку зрелости, потому что есть вещи, которые нельзя изменить, а можно только попытаться здраво осмыслить. И одна из этих вещей – почему наши родители поступают так, а не иначе.

Франзен далек от глянцевой Instagram картинки. И у семьи, и у дружбы есть темная сторона. Дружба по Франзену – это соперничество. Важно иметь друга, но важнее превзойти друга. Автор копнул в потаенную глубину человека, кто хотя бы раз ощущал зависть к достижениям близкого. Дружба-соревнование Уолтера и Ричарда одновременно нежная и жестокая. Один воплощает рыцаря, что сражается с ветряными мельницами, другой – плохого парня со всеми его атрибутами – наркотиками, рок-музыкой и ледяным брутализмом.

Между двумя друзьями в нерешительности застревает главная героиня Патти не в состоянии разделить чувства и либидо. Франзен, конечно, пишет про любовь, но больше его интересует влечение. Автор рассказывает нам о великой трагедии женщины – любовь к одному, но влечение к другому. Раз и навсегда запутавшись в этом противоречии, главная героиня пребывает в нем всю жизнь, превращая семейную идиллию в столь же образцовый ад. Неполадки в либидо, когда женщина выбирает «не тех» мужчин губят семьи, и Франзен живописует этот феномен, словно психотерапевт.

По Франзену сексуальное влечение может быть и созидающей (Джоуи и Конни) и разрушительной силой, как в случае Ричарда и Патти. Этой силе трудно не подчиниться. И только терпением, горнилом страдания, смерти и времени герои научаются разделять зерна от плевел, истинные чувства от животных инстинктов.

Путь героев Франзена тернист, насколько может быть тяжела жизнь сытого представителя среднего класса, нашего современника, который не может обойтись без антидепрессантов при всем своем внешнем благополучии. Свобода от родителей, свобода делать по-своему имеет свою цену, и подчас герои влезают в долги, а то и вовсе оказываются на пепелище собственных судеб. Но автор уверен, что «под пеплом опять прорастают цветы, и солнце встает над руинами».

Кому понравится

• Ценителям классических толстых романов

• Тем, кто найдет в книге отражение собственного семейного кризиса

• Людям, которые не выносят вдумчивого повествования

Как ясен август, нежный и спокойный,

Сознавший мимолетность красоты.

Позолотив древесные листы,

Он чувства заключил в порядок стройный.

В нем кажется ошибкой полдень знойный,-

С ним больше сродны грустные мечты,

Прохлада, прелесть тихой простоты

И отдыха от жизни беспокойной.

В последний раз, пред острием серпа,

Красуются колосья наливные,

Взамен цветов везде плоды земные.

Отраден вид тяжелого снопа,

А в небе журавлей летит толпа

И криком шлет "прости" в места родные.

Константин Бальмонт

Бежин луг Тургенева — реально существующее место. Очень зелёное, всё ещё дикое, хотя вдали и пестрят полоски пашни — жёлтые и почему-то сиреневые. У меня получается ненадолго отключиться от разговоров, поймать мгновение тишины наедине с этим местом до то, как из оврага выползет чудище, что когда-то пугало тургеневских мальчишек.

Один из самых трогательных памятников, что я когда-либо видела.
Находится в музее-заповеднике И. С. Тургенева «Бежин луг».