VedinAlexey

Морозов следил за этим издалека, не зная, что делать. А клоны принялись колотить по иллюминаторам шаттла. Удар за ударом они все сильнее повреждали стекло, сопровождая каждую трещину радостным улюлюканьем. Как только стекло удалось пробить, изнутри послышались выстрелы. Одиночные, экономные. Клоны отваливались от корабля разведотряда и срывались со стыковочной платформы. Выстрелов стало больше, когда разбилось ещё несколько иллюминаторов, а затем команда перестала стрелять. Однако клоны всё также безмолвно гибли в диком натиске.

Морозов осознал, что держит в руке раскрытый телескопический клинок. Кровь стекала с него, образовав у ноги капитана небольшую лужу. Значит, команда пошла в ближний бой, чтобы сэкономить патроны. Это хорошо. Кто-то там внутри шаттла всё ещё мог соображать.

Морозов огляделся. Какие у них пути? Как вызволить команду? Под потолком он увидел клешню погрузчика, и родился план. Не спасения – нет, но план, который даст им передышку.

Хромая, Морозов побежал в рубку управления транспортно-погрузочным отсеком. На приборной панели он обнаружил отдельный пульт для управления погрузчиком.

– Давай, давай, давай! – капитан суетливо нажимал на кнопки, пока индикаторная лампочка не загорелась зелёным.

Там за окном под потолком зашевелилась огромная металлическая клешня.

– Так, хорошо, теперь давай… – Морозов направил клешню на контейнер, стоящий подальше от сражения. – Сейчас, сейчас…

В далёком детстве он управлял похожей клешней в игровом аппарате. Желанный синий медведь предательски срывался с клешни вниз. Морозову удалось заполучить желаемое лишь с пятого раза. На этот раз он должен был всё сделать с первого. Но что, собственно, сделать?

Идея пришла как раз в тот момент, когда клешня схватила огромный и синий, как тот медведь из детства, контейнер с логотипом Альянса. Морозов поднял контейнер под самый потолок и потащил к осаждённому шаттлу.

Из-за боевого рёва клоны не замечали шума от плывущей в темноте под потолком громадины. Не замечали вплоть до последнего момента, когда клешня расцепилась и контейнер сорвался вниз.

Грохот прервал остальные звуки. Эхо загуляло по огромному помещению, поднимая пыль. Контейнер придавил с два десятка клонов, но, что самое главное, он перекрыл доступ к шаттлу. Но только на несколько секунд. Клоны быстро опомнились и стали взбираться металлический короб, используя поломанные конечности сородичей, как приступки.

Морозов спустил клешню и снова схватил контейнер. Клоны отошли назад, ожидая, что сейчас железный ящик поднимется, но у капитана был другой план: он лишь чуть оторвал контейнер от пола и двинул его в сторону клонов. Стыковочная платформа была не такая широкая, и клоны попятились назад. Как раз в сторону коридора, который вел к рубке управления, где находился Морозов. Услышав нарастающий шум диких голосов, капитан нажал кнопку, и дверь ведущая в коридор закрылась. Клоны оказались зажаты на небольшом пространстве между дверью и приближающимся контейнером.

Поднялся отчаянный вой. Клоны решили взять контейнер штурмом. Сначала в сам контейнер, а затем и в клешню полетели железные снаряды. Затем клоны пошли в ближний бой: они бежали прямо на контейнер, колотили по гулкому металлу, взбирались на плечи друг друга, чтобы забраться повыше – к самой клешне манипулятора. Но оттуда их сбрасывали бойцы разведотряда. Трое разведчиков во главе с Отто Райхом выбрались на поверхность через пулемётное гнездо и сшибали клонов одиночными выстрелами.

Клоны ринулись к своим лазам в стенах, но к тому моменту дикарей было настолько много, что несколько десятков всё равно оказалось зажато между контейнером и стеной. Там же оказалась и пара шлемоголовых.

Морозов сообразил, что манипуляторная клешня не сможет двигаться дальше. Ход её ограничивали направляющие рельсы под потолком, а они не позволили бы придвинуть контейнер достаточно близко к стене, чтобы раздавить зажатых клонов. А раз раздавить их не выйдет, надо сделать хоть что-то, что даст команде преимущество.

Морозов решил вернуть контейнер точно к шаттлу, где он выступит защитной стеной. Клешня медленно потащила контейнер обратно.

В рядах клонов что-то произошло. Один из шлемоголовых последовал за контейнером, размахивая мультиинструментом. Несколько клонов пошли следом, зазывая за собой остальных. Они начали взбираться на контейнер, используя вместо лестниц своих сородичей.

– Ну нет, сукины дети, ну уже нет…

Морозов начал поднимать контейнер, но было поздно. Парочка клонов уже взобралась наверх: они затащили и шлемоголового, который уселся у клешни и стал орудовать мультиинструментом. От манипулятора полетели искры. Отряд пытался сбить клонов с контейнера, но угол стрельбы не позволял вести прицельный огонь.

На табло загорелся индикатор потери связи. При этом клешня ещё несколько секунд тащила контейнер под потолок, будто орёл, не желающий терять добычу. Но ход машины остановился. Клоны на контейнере, ликуя, подняли руки вверх. Им вторили клоны внизу. Раздался радостный крик, и ещё недавно перепуганная толпа вновь ринулась к шаттлу.

С диким скрежетом клешня разжалась и контейнер сорвался вниз, но волну клонов это не остановило. Десяток их придавило контейнером, а тех, что были сверху, включая шлемоголового, ударом отбросило в стороны. Но волну было не остановить. Они перебирались через контейнер и неслись к недобитому кораблю, откуда одиночными выстрелами плевались пистолеты-пулемёты.

Ничего не вышло. Морозов забегал глазами по пульту управления в надежде, что сможет выжать из этого аппарата что-то ещё. Столько кнопок и рычагов – что-то должно помочь!

Над головой загрохотало. Затем несколько плит обшивки рухнуло вниз и в рубку свалилась пятёрка клонов. Морозов дал по ним очередь, прибив сразу парочку.

– Давайте, возьмите, если сможете!  – Он выставил оружие, но пистолет-пулемёт заикнулся пустым магазином.

Капитан бросил пистолет-пулемёт и взял в правую руку телескопический клинок.

– Тогда по старинке…

6

Клоны набросились как по сигналу. В быстрой атаке Морозов успел задеть одного из них по шее, но удар пришёлся вскользь. Капитана сбили с ног и тяжёлыми ударами железных орудий принялись вколачивать в пол – клинок тут же выбило из рук. Закрываясь от ударов, Морозов попытался развернуться, чтобы прижаться спиной к стене и закрыть хоть какую-то сторону, но его план раскрыли. Не прекращая ударов, капитана оттащили на середину рубки.

Один из клонов несколько раз врезал по защитному стеклу на шлеме, и оно с хрустом вдавилось. Морозов смотрел на нападавших сквозь паутину трещин, будто зверь, пойманный в сети.

Всё закончилось в один миг. Клоны что-то услышали и отошли от Морозова на пару шагов, а затем и вовсе рухнули на пол. Капитан снял шлем и бросил в сторону, он отполз за клинком, а когда снова обернулся на нападавших те даже не дрогнули. На самом деле, казалось, они вообще забыли о противнике. Они сидели на коленях, вытянув руки с оружием перед собой, прижав головы к полу.

И тогда он услышал голос, доносящийся из громкоговорителей. Тихий, едва различимый на фоне помех голос почти шептал. Но шептал требовательно, властно, злобно:

– Кха-каа, кха-каа, кха-каа…

Морозов успел прикончить одного из клонов, прежде чем остальные опомнились. Но радоваться было нечему. До него донёсся шум открывающейся двери в транспортно-погрузочный отсек. Видимо, другой шлемоголовый что-то таки наколдовал, будь он неладен. Только капитан обернулся в сторону коридора, как из тени выпрыгнул ещё один клон. В руке он раскручивал узкий кусок материи.

– Что, поиграть со мной хочешь? Это я с тобой…

Клон крутанул тканью и оттуда вылетело что-то размером с куриное яйцо. Снаряд попал Морозову точно в лоб.

***

Кха-каа, кха-каа, кха-каа…

Снова этот голос. Через жуткий звон в голове он снова слышал это чёртово кха-каа. Кха-каа твою мать и кха-каа мать всех твоих клонов!

Перед глазами Морозова плыли красные вспышки. С обеих сторон что-то скрипуче гремело: кха-каа, кха-каа, кха-каа… Он попытался пошевелиться, но его крепко сжимало по рукам и ногам. Под спиной что-то неприятно бугрилось.

Наконец, раскрыв глаза, он понял, что его катят на грузовой телеге. Капитан лежал на спине, перед глазами изредка проплывали красные лампы аварийного освещения. Скрежещущий голос оказался звуком колёс телеги о металлический пол корабля. Морозов чуть повернул голову и резко качнулся в сторону, когда увидел на чём лежит. Всю его команду перебили. Тела их лежали под ним в телеге, будто неотёсанные брёвна.

Морозов прислушался в надежде, что кто-то из его ребят подаёт признаки жизни, но напрасно он напрягал слух. Все были мертвы.

– Куда вы меня тащите?! Эй! – кричал он диким клонам. – Я с вами говорю! Куда вы меня тащите?! Куда…

Он осёкся, когда телега заехала в большой зал. Кажется, это было что-то наподобие столовой, только столы стояли не привычными блоками, а полукругом. Стены помещения украшали рисунки чёрным маслом. Силуэты кораблей, людей с чем-то наподобие винтовок в руках, рисунки шлемоголовых в окружении простеньких фигур, и в самом центре – существо, собранное из трех, с гигантской лучистой головой в середине.

Клоны сидели отдельными группами. Кто-то затачивал железные орудия, кто-то тихо напевал, раскачиваясь в такт собственного голоса, большая группа клонов сидел вокруг шлемоголового, а тот что-то рисовал на полу перед собой масляным пальцем. Если кто и бросал взгляды на телегу, то это были взгляды полные безразличия.

Телега остановилась у большой двери. Клоны заголосили:

– КА-А-А ДЖУ! КА-А-А ДЖУ! КА-А-А ДЖУ!

Дверь дёрнулась, затем со скрипом створки разъехались в разные стороны. В этот момент капитан понял, что это самое КА-А-А ДЖУ очень напоминало звук открытия дверей. Как и кха-каа из громкоговорителя напоминало звук стука колёс телеги. Клоны выработали свой язык, на основе звуков корабля. Видимо, У-У-У ХА! тоже было подражанием звука выстрела ЭМИ -генератора. Интересное наблюдение, только бесполезное…

Помещение, куда закатили телегу, было выше предыдущего. Стены закрывали полотна перепачканные, как показалось Морозову, засохшей кровью. Сотни кровавых отпечатков чьих-то ладоней. Из-за одного из полотен вышел клон, завёрнутый в белый плащ. Плащ его также покрывали следы кровавых рук. Перед собой он держал глубокую пустую чашу.

Телега остановилась, и клон в плаще подошел к телам убитых разведчиков. Сверкнуло что-то острое. Послышался треск рвущегося скафандра. Морозов задёргался.

– Отстань от них, ты! Слышишь, урод?! Оставь их!

Не обращая внимания на крики капитана, клон закончил своё дело и отошёл к одному из полотен. Он сел на колени, поклонился чаше с набранной кровью и начал осторожно переносить на полотно кровавые следы.

В этот момент мимо телеги прошагал шлемоголовый с ярко-оранжевым цилиндром в руках. Тварь сумела добраться до чёрного ящика шаттла, сообразил Морозов. Но откуда он знал, где искать? Они же не могли разобрать весь корабль по кусочками ради этого! Да и что его там могло интересовать, что рычащий клон может узнать из кодированной записи чёрного ящика? Был бы на связи Диего, он бы…

Диего!

Морозов вспомнил, что именно в чёрном ящике находилось резервное ядро бортового ИИ. Клоны хотят добраться до Диего! Морозов попытался раскачать телегу в надежде, что та перевернётся, и он сможет выбраться, но колёса стояли крепко. Он лишь услышал, как влажно чавкнули широкие раны на телах его бойцов.

От напряжения голова капитана закружилась, да и удар в висок, полученный тут же от одного из клонов, сопровождавших телегу, здоровья не прибавил.

– КА-А-А ДЖУ! – задрав руки в воздух, заголосили клоны и открылась ещё одна дверь. Из комнаты вышло четверо шлемоголовых. Их шлемы украшали рисунки чёрным маслом. Тела также покрывал чёрный узор, напоминающий то ли вьющиеся стебли, то ли пучки проводов. Один из высших шлемоголовых принял чёрный ящик, остальные приняли управление телегой.

Следующее помещение оказалось лабораторией. Кругом стояли ряды из десятков высоких прозрачных контейнеров, заполненных густой зелёной субстанцией. Перед каждым из контейнеров мигал индикаторами пульт управления. Огромные сосуды были захвачены в рамку, пронизанную сотнями трубок. Под потолком находилась рельсовая сеть для погрузчиков.

В дальней части помещения почти не было света. Только пара крупных мониторов бросала на пол зеленоватый узор из графиков и таблиц.

Внезапно клоны рухнули на пол, ударившись шлемами. Клон, несший чёрный ящик, тоже рухнул на пол, но вытянул руки вперёд, протягивая кому-то устройство с захваченного корабля.

– Добро пожаловать, капитан Морозов! – раздался тихий голос сразу из всех громкоговорителей.

7

– КУРТ! КУРТ! КУРТ! – заголосили клоны, глядя в пол.

Капитан приподнял голову насколько мог. В темноте появился силуэт. Какая-то неорганизованная масса. Затем, проходя мимо мониторов, существо обрело очертания. Сетки зелёных таблиц скользнули по конгломерату человеческих тел. Наконец, на свет вышел сам Курт. Или то, что от него осталось…

Идти в привычном смысле он не мог, его несли на кустарно собранной конструкции – на чём-то вроде стула, объединённого с жилетом, – два клона. Эти двое отличались от сородичей: были выше, массивнее, походили на мясных быков. Сам же Курт Шейн оказался иссушенным стариком. Ноги и руки его безвольно висели вдоль тела, будто игрушечные. Голова держалась прямо благодаря двум железным кольцам, что фиксировали лоб и подбородок. Только зелёные глаза живо бегали в этом черепе, обтянутом кожей. Верх головы скрывала шапка с массивными проводами, идущими куда-то за спину Курта.

– Добро пожаловать на Колкол-13, – раздался голос из громкоговорителя, при этом губы самого Курта не пошевелились.

Морозов завертел головой, подозревая, что кто-то всё-таки должен был стоять за этим калекой меж двух горилл.

– Я перед тобой, капитан. Кого ты ещё ищешь?

– Что за хрень?! Какого хрена здесь происходит? – Морозов пару раз дёрнулся, но путы не поддавались.

– Твоя команда стала очередным звеном в пищевой цепочке нашего корабля. Замечу, добровольно, – на сухом лице Курта появилось подобие улыбки, – вас никто не звал.

– Когда неизвестный корабль возникает на границе сектора, трудно не посчитать это за приглашение...

– Тем не менее, решение было ваше… Кху-ча! – скомандовал голос Курта в громкоговорителях.

Трое высших шлемоголовых бросились к телам под Морозовым и стали отвязывать их по одному. С тем самым звуком кху-ча защёлкали невидимые Морозову механизмы, что стягивали верёвки. Капитан снова зашевелился, но его верёвки так и не ослабли.

– Не стоит тратить силы, капитан.

– Думаю, сейчас самое время их тратить.

– Высокий уровень катехоламинов в крови не пойдёт на пользу процедуре.

– А, так меня ожидает процедура? – язвительно спросил Морозов. – Я уже был у доктора в этом месяце.

Курт не ответил.

Морозов опускался всё ниже и ниже, по мере того как клоны утаскивали куда-то тела. Прошло несколько минут, когда Курт скомандовал.

– Зак-дун!

Клон с чёрным ящиком в руках побежал куда-то за спину Курта. Через пару секунд мониторы погасли и снова включились. Морозов увидел, как на экранах появилась строка загрузки.

– Ты же понимаешь, что теперь за тобой придёт уже не корабль разведки? – спросил капитан.

– Возможно… – безразлично ответил Курт.

Спустя пару секунд из громкоговорителей зазвучал голос Диего:

– Наиболее вероятно, на выручку будет отправлена группа лёгких штурмовых кораблей класса «Титан».

– Диего!

– Приветствую, капитан Морозов.

– Диего… ты… ты в их системе? Ты с этим монстром? Ты можешь что-то сделать? Взорви этот корабль, открой все шлюзы, слей остатки топлива!

– Ваши слова приняты к сведению, капитан, но приоритет на данный момент у слова Курта Шейна, поэтому… – Диего осёкся, – да, господин Курт, – ответил он в пустоту, – интеграция с ИИ «Колокола-13» возможна. Процесс займёт какое-то время. Да, господин Кур-р-р-р… – помощник зарычал и исчез, издав резкий писк. 

– В моём положении ничем нельзя пренебрегать. Всё должно идти в дело, всё на благо…

– Больной ты ублюдок! – перебил Морозов. – Наши штурмовики разнесут тут всё к чёртовой матери! Я очень надеюсь, что сюда отправят Эрскина с его Мародёрами и тогда…

В темноте загудели механизмы. На всех колбах открылись люки. Морозов вновь увидел членов своей команды. Их держали – кого за голову, кого за руку или за ногу – небольшие манипуляторные клешни. Тела разместились над открытыми люками – и началось погружение. Клоны заранее сняли с разведчиков всю одежду, но наготу их тут же скрыла плёнка из пузырей, образовавшаяся при контакте человеческой кожи с зелёной жижей внутри контейнеров. В какой-то момент плёнка окрасилась в алый цвет, затем весь раствор стал серовато-коричневым. Завибрировали трубки в раме позади каждого контейнера. Лазерные лучи, выпущенные из трубок, прошли контейнер насквозь, образовав в местах пересечений сеть, в центре которой, казалось, кипели тела разведчиков. В основании контейнеров с шумом заработали насосы, и пена стала уходить, оставив внутри лишь голые скелеты. Будто всё мясо с костей слизал шершавым языком гигантский хищник.

– Сукин ты сын! Ты за это поплатишься!

– Их тела послужат благому делу. Не хочу, чтобы этот вид, лелеемый мной, переносил столько же тягот развития, как и весь ваш вид. Твои друзья, Морозов, послужат эволюции. Направленной, выверенной, точной…

– Посмотрим, как ты будешь эволюционировать, когда по этому сраному кораблю откроют залп наши штурмовики!

Сухое лицо Курта не изменилось, лишь немного сверкнули зелёные глаза.

– В конце концов выживает сильнейший, не так ли? – сухо спросил Курт.

Морозов хотел бросить в ответ оскорбление, но осёкся. Он ведь до сих пор жив. Почему же он ещё не принял эту ванну, растворяющую ткани?

– Так какого хрена ты со мной церемонишься, Курт? Хотел, чтобы я смотрел, как ты растворяешь моих ребят, а? Сраный извращенец! – Морозов плюнул в сторону Курта, но слюна упала ему же на скафандр.

– Мне не интересны такие вещи, капитан. Но, думаю, ты имеешь право узнать, какой цели послужишь лично ты. Видишь ли, все люди ценны, но ценны по-разному. Не хочу утруждать тебя специальной терминологией… Говоря проще: твои модифицированные приятели сгодятся лишь на стройматериал. А ты достаточно интересен… Да, теперь я вижу… Диего показал мне отчёты доктора… Ты не просто так стал капитаном. Уникальный набор генов… – Зелёные глаза плавали в глазницах, пока не замерли точно на капитане. – Но, что поделать, возраст берёт своё. Ты должен быть рад, что твоё тело послужит чертежом для…

– Хер тебе, а не чертёж! – Морозов задёргался, но верёвки туго держали его на месте.

В следующий миг пара шлемоголовых прижала его к телеге, а третий надел на капитана маску. Морозов вертел головой как мог, стараясь скинуть устройство с лица, но через пару секунд мышцы его парализовало, а ещё через несколько мгновений он погрузился в глубокий сон.

8

Эрскин со своим штурмовым отрядом, известным как «Мародеры», высадился в том же транспортно-погрузочном отсеке, где стоял полуразобранный шаттл разведотряда. В других отсеках высаживались ещё несколько штурмовых групп. Грузовые корабли держались в отдалении. «Колокол-13» встретил их податливым молчанием всех систем.

– Диего, – сказал Эрскин, – повтори-ка запись.

– Включаю.

У Эрскина вместе с его Мародёрами в наушниках заговорил голос Морозова. Запись была плохого качества, однако все экспертизы «Дальнего Берега» подтвердили её подлинность. Это, действительно, был Морозов. Штурмовые отряды предупредили о подозрительном интонировании капитана. Речь его была сглажена, будто бы механизирована.

– Всем группам «Дальнего Берега»... Колокол-13 взят под контроль, но нам требуется поддержка штурмовых групп… На данный момент угрозы для команды нет… ситуация стабильна… Для дальнейшей транспортировки оборудования со взятого под контроль корабля потребуется топливо и грузовые суда…

– Капитан Эрскин, – заговорил Диего, – впереди движение.

Штурмовики выставили тяжеленные винтовки в сторону входа в транспортно-погрузочный отсек.

Из тени показался Морозов.

– Стволы вниз. Свои. Почему больше не выходил на связь? Что за хрень, капитан?!

Морозов шёл без скафандра, руки и ноги были перевязаны тканевыми лентами, в руке у него был раскрытый телескопический клинок.

– Эрскин, – в наушнике послышался голос командира штурмовиков, высадившегося в соседнем транспортном отсеке.  – Морозов у нас. 

– Мужики, – вклинился ещё один командир, – я вас сейчас удивлю, но и ко мне идёт Морозов. И он, мать его, голый!

– Эй, – Эрскин крикнул приближающемуся капитану, – что за хрень тут происходит?

– Капитан, – вмешался Диего, – обнаружено вмешательство стороннего ИИ… Подозрительная активность в… в… в…

– Диего? Диего! Эй, у меня испанец отвалился!

– У меня тоже! И у меня! – дошла передача от двух других командиров.

– У-У-У ХА! – прокричал Морозов, подняв клинок.

– У-У-У ХА! – раздалось громом из темноты позади него. 

– Какого х… – не успел удивиться Эрскин.

Морозов нырнул в сторону, и из темноты с гулом вылетела электромагнитная волна.

– И что с ним случилось?

– Согласно открытым источникам: один из кораблей отклонился от курса из-за неисправности системы навигации и был безвозвратно утерян во время прыжка через слепую зону.

– А что по закрытым источникам?

На этот раз Диего понадобилось чуть больше времени на ответ.

– Согласно закрытым источникам: модератор – Курт Шейн – взломал бортовой ИИ, после чего скрылся во время следования каравана через слепую зону.

– И вот он здесь, да?

– Всё верно.

Морозов спокойно смотрел, как приходят в себя остальные члены команды. Синаптические акселераторы, стимуляторы, миотоники, цитокинетики – полный набор вкуснятины от компании «Дальний Берег» приводил в чувства не хуже укола адреналина в сердце. Сам капитан – из-за особенностей своей нервной и иммунной системы – пользовался лишь экзогенными стимуляторами.

– Так… – Морозов пригляделся к громадине, висящей в чёрной пустоте. – Что нас там ждёт?

– Мне потребуется некоторое время для получения информации.

– Заодно расскажи нам об этих модераторах.

– Запрос добавлен.

– Капитан, – оживился сержант Отто Рай, – что думаешь?

– Похоже на очередную заблудшую громадину. Корабль выглядит мёртвым. Диего сказал, что он с 2074 в бегах. Видимо, на последних крохах топлива приплыл к нам. Кто-то хочет поумничать и поделиться с нами, что такое эта клон… клон что-то тамо…

– Клон-опосредованная колонизация – некогда одна из самых перспективных технологий освоения планет земного класса, – раздался голос Диего. На этот раз ИИ решил явится в виде голограммы. Синий гуманоид, одетый в корпоративный комбинезон компании «Дальний Берег», остановился в конце каюты, будто учитель перед классом. – Методика разработана во второй половине двадцатого века, хотя разработки её начались уже…

– Боже, ты можешь так не сиять, а? – взмолилась Айна, единственная женщина в отряде.

– И давай без истории. – Морозов встал перед Диего, скрестив руки на груди. – Покороче. Нахрен эта штуковина была нужна, что там может быть сейчас и кто такие модераторы?

Диего взял небольшую паузу, чтобы сократить материал в цифровом мозге. Со стороны выглядело, будто бортовой ИИ обиделся, что его перебили.

– Если покороче, – Диего использовал запись голоса Морозова для этого слова, а затем продолжил голосом цифрового бюрократа, – эту штуковину можно представить, как мобильный завод. «Колокол-13» состоит из нескольких секторов: промышленного, лабораторного, жилых боксов, медпункта, технических помещений, транспортно-погрузочных отсеков, рубки управления...

– Арсенал?

– Оружия на борту нет. До зоны прыжка и после корабли сопровождали крейсеры флота Альянса, поэтому сами «Колокола» безоружны.

– А что с клонами?

– Мобильные лаборатории имеют ограниченный ресурс в сравнении с планетарными заводами. Предел – сто генераций. Было решено, что этого достаточно для создания плацдарма на колонизируемой планете.

– Что после ста генераций?

– Нехватка материала приведёт к невозможности выращивания клонов.

– Допустим, что материал нашёлся, что тогда?

– Клонирование носит программируемый характер в пределах всех ступеней. Начиная с девяностой генерации особи слабеют, что делает дальнейшие циклы бессмысленными, даже в случае доступа к ресурсам.

– Можно ли это перепрограммировать?

– Информации об этом нет.

– Поищи в закрытых источниках.

– Такой информации нет, – после паузы ответил Диего.  – Информация о модераторах готова.

– Выкладывай.

– Модератор – или главный генный инженер колонизационной программы – человек, управляющей реакцией автономного цепного клонирования…

– Не такая уж и автономная, раз нужен человек, а? – усмехнулся Отто Райх.

– Модератор является руководителем колонизационного лагеря, развёрнутого на базе Колокола на поверхности планеты или спутника.

– Военная подготовка? – спросил Морозов.

– Нет информации.

– А что по этому Курту Шейну?

– Нет информации.

– Боже, почему я должен каждый раз просить тебя копнуть глубже, а? – раздражённо спросил Морозов.

– Доступ к информации другого уровня сопровождается санкционированием из центра проведения операций и…

– Диего, – прервал капитан, – будь другом, разыщи мне что-нибудь про Курта Шейна в закрытых источниках.

– Курт Шейн. Инженер-генетик. По земному отсчёту – 65 лет. С тридцати лет работал в коммерческой компании «ChainTech». Был главой отдела по разработке путей генетического программирования. После поглощения компании промышленным блоком Альянса в 2065 году информация о нём была засекречена. Следующее упоминание обнаружено только в 2074 году – это год отправления каравана. Курт Шейн значился модератором «Колокола-13».

– Учёный головастик сошёл с ума и угнал корабль-завод? – усмехнулся Отто Райх. – Наверное решил наклонировать себе кучу баб.

– Дебил, Отто! – шикнула Айна.

– Будь у меня такая штука, – сержант ткнул пальцем в иллюминатор, обращаясь к Айне, – я бы тебя растиражировал.

– Тихо! – прервал перепалку Морозов. – Какие признаки активности на корабле?

– Поверхностный анализ дронами показал, что корабль работает на малых мощностях. Можно сказать, что он дрейфует. Признаки активного участия в управлении не обнаружены. Кстати, к шутке, сказанной сержантом: клоны данной программы не имеют пола. По сути, это гуманоиды, лишённые половых признаков, запрограммированные на определённые, чаще всего строительные, цели и… 

– Давай уже к тактике, Диего, – снова перебил Морозов. – Как нам попасть на корабль?

Точно посредине каюты в воздухе возникла синяя голограмма корабля «Колокол-13». Небольшой участок в корпусе горел красным, будто очаг воспаления.

– Лучшей тактикой будет взлом данного транспортно-погрузочного отсека. Предположительно он ведёт в один из промышленных блоков. Точной карты внутреннего устройства корабля нет, поэтому ориентация на месте будет возможно только после моделирования пространства разведдронами.

– Ладно, ребят, надеваем подштанники – на улице холодно. – Морозов поднялся с места и закрутил плечами, разминаясь. – Следующая остановка – «Колокол-13».

2

Шаттл разведгруппы парил перед гигантским шлюзом транспортно-погрузочного отсека, как креветка, заворожённая закрытой пастью кита. Группа разведдронов под руководством Диего колдовала где-то неподалёку, пытаясь пробраться в систему управления шлюзом. 

Команда сидела на местах в полном обмундировании. Шлемы скрывали лица, но Морозову и не надо было их видеть. Он знал: все спокойны и готовы к работе. Не первая их вылазка. Не последняя. Однако про себя он не был так уверен: последний медосмотр показал, что стареющий организм уже не так хорошо откликается на модуляторы: метаболические конфликты, клеточный стресс, какой-то генетический мусор. Доктор прислал отчёт на несколько страниц. Несмотря на врождённую уникальность организма капитана: высокую нейропластичность (Индекс Алипова около 19 ± 1) и стойкость иммунных реакций, его – организм капитана – настигло то, что настигает всех. Морозов попросил сократить медицинскую болтовню, и доктор ответил одним словом. Старость.

– Капитан, – позвал Отто Райх, указывая в иллюминатор, – птички в гнезде.

Группа дронов обнаружила дефект обшивки. Жадно, точно шершни у пчелиного улья, они собрались у трещины, орудуя клешнями-манипуляторами. Спустя пару минут дроны пробрались внутрь, и вскоре ворота шлюза открылись. Дроны вылетели наружу через открывшийся проход и разместились в гнёздах на крыше шаттла разведотряда.

В кромешной темноте шаттл поплыл по транспортно-погрузочному отсеку. Для остановки подошла только третья платформа: первые две были разрушены. Будто изъедены какой-то болезнью или разобраны гигантскими муравьями.

Команда ощутила легкий толчок и поднялась с мест. Дроны снова покинули гнёзда и исчезли во внутренностях корабля. Через пару мгновений шлюз закрылся.

– Все шесть дронов направлены на разведку местности для составления карты, – сообщил Диего.

– Отлично, пойдём потихоньку. У шаттла остаются Айна и Мика.

Отто Райх толкнул локтем Айну. Та в ответ врезала кулаком под ребра.

– Капитан, рукоприкладство! – шутливо доложил сержант.

– Как вернёмся на базу, разрешаю поплакать в подушку, – сказал Морозов, глядя на заполняющуюся перед глазами карту местности, спроецированную на внутреннюю часть лицевого стекла.

Пара дронов забралась в вентиляционные шахты, запуская вглубь щупальца-эндоскопы, остальные четверо вылетели из транспортно-погрузочного отсека в общий широкий коридор.

Двери шаттла открылись. Энергетические винтовки отряда с тихим свистом перешли в боевой режим.

– Двигаемся за дронами, – указал Морозов. – Диего, приоритет – рубка управления кораблём. Если дроны найдут что-то интересное – сообщай.

– Да, капитан, – отозвался помощник.

– Приоритет номер два – минибар, – добавил Отто Райх.

– Шутка сержанта принята к сведению, – бесстрастно добавил ИИ.

Отряд, за исключением двух бойцов, двинулся в сторону, куда улетела основная группа дронов. Шли друг за другом, не спеша, оглядываясь по сторонам. Морозов шёл вторым, следом за сержантом. В транспортно-погрузочном отсеке было темно и пусто. Где-то наверху перекатывались красным цветом лампы аварийного освещения.

– Диего, можешь включить нормальный свет? 

– Освещение на данный момент недоступно, – отозвался помощник.

Спустя пару минут, когда отряд добрался до точки, где дроны разделились, Диего снова заговорил.

– Капитан, дроны добрались через вентиляционную шахту до других транспортно-погрузочных отсеков. На стыковочных станциях находятся суда.

– Альянс? Наёмники?

– Несколько штурмовых кораблей без опознавательных знаков. Могу предположить, что это незарегистрированные пиратские суда.

– Следы экипажа?

– Никого, капитан. На кораблях заметны следы разрушения.

– Такие старые посудины?

– Нет, капитан. Видны следы деятельности человека. Их пытались разобрать с помощью грубой силы. Дронам нужно время, чтобы просканировать корабли. Вернусь с отчётом позже. Рекомендую избегать этих транспортно-погрузочных отсеков до выяснения обстоятельств.

– Принято, – буркнул Морозов.

На интерактивных картах часть синих зон стала красными.

Отряд двигался по широкому и высокому коридору, заставленному контейнерами с логотипами Альянса: буква «А» со звездой посередине. Часть контейнеров была разрушена. Двери были сняты с петель, где-то сорвана обшивка, возле некоторых контейнеров темнели пятна какого-то масла.

Четверка дронов, что разлетелась в стороны в коридоре, вновь собралась вместе на противоположном его конце. Отряду они были не видны: коридор расходился в разные стороны и сходился вновь несколько раз.

– Впереди препятствие.

Интерактивная карта засияла красной полосой у одного из краёв.

– Что там?

– Обломки кораблей, фрагменты внутренней обшивки «Колокола-13», металлоконструкции неизвестного происхождения. Приступить к разбору завала?

– Давай осторожно. Мы близко.

– Чтобы ускорить процесс, предлагаю перенаправить все дроны на эту задачу.

– Приступай.

В вентиляционных шахтах над головами отряда с громким гулом пронеслась пара дронов. Где-то впереди из потолка вырвались пучки света, покружили на месте и пропали за поворотом. По мере приближения, отряд начал различать звук работы клешней-манипуляторов.

– Внимание, движение! Внимание, живой объект!

На внутренние стекла шлемов отряда пришло изображение с камеры одного из дронов. За грудой мусора – тёплое пятно человеческого контура.

– Кто это?

– Объект скрылся за завалом, идентификация невозможна.

– Запусти туда одну из птичек, остальные пусть ждут.

Как только дроны расчистили достаточно пространства, один из их пролетел за преграду и медленно поплыл дальше, сканируя местность сразу в нескольких режимах.

Отряд же добрался до преграды. Фонари на шлемах заскользили по поверхности завала.

– Не похоже, что это тут случайно… – сказал Отто Райх. – Смотрите, как торчат эти балки. Будто защитный вал.

Морозов подошёл поближе, но вместо препятствия он двинулся лучом фонаря по чёрному масляному следу, что шёл от завала к стене.

– Мать твою…

3

На стене – от пола до потолка – громоздился рисунок этим самым чёрным маслом, созданный то ли гигантским ребёнком, то ли первобытным человеком. На рисунке были изображены две одинаково крупные фигуры, держащие третью – тощую, точно детскую, – между собой. Голова тощей фигуры была огромной и от неё расходились во все стороны лучи, будто от примитивного солнца. Лучи эти заканчивались ступенчатыми узорами, тем более сложными, чем дальше тянулись лучи.

– Капитан, закончен анализ незарегистрированных судов.

– Говори, – не отводя глаз от рисунка, сказал Морозов.

– Примечательны бортовые орудия. Все остались целы, кроме генераторов направленного ЭМИ.

– Что с ними?

– Сняты с корпусов. Похоже, что… – Диего остановил сам себя. – Обнаружен живой объект.

– Дай картинку.

Перед глазами отряда возникло изображение с камеры дрона. В конце узкого коридора, всплывающего из темноты в красных вспышках ламп, стоял человек. На нём не было одежды в привычном смысле, только какие-то лохмотья, обвязанные вокруг рук, ног и шеи. Человек держал в руке тонкую длинную железку с заострённым концом.

– Иду на контакт, капитан? – запросил разрешения Диего.

– Нет, стой, включи голос, я сам поговорю.

– Голосовая передача активирована, он вас слышит, капитан.

– Говорит капитан разведотряда компании «Дальний Берег». Моя фамилия Морозов. Назовите себя!

Человек в лохмотьях пригнулся, будто над головой его засвистели пули.

– Диего, приблизься к нему.

Дрон медленно поплыл по воздуху.

– Мы не причиним вреда, нам нужно понять, откуда тут взялся ваш корабль. Вы находитесь в секторе, принадлежащему частной компании. Ваше прибытие несанкционированно…

Человек прижался к полу, будто пародируя рептилию.

– Давай пониже, Диего. Хочу рассмотреть его лицо.

Дрону оставалось всего несколько метров до человека. Тьма на секунду опустилась на коридор. В следующее мгновение в красном свете лампы предстала фигура с высоко задранной над головой железякой. Но вместо того, чтобы атаковать дрон, неизвестный вонзил железку в груду мусора перед собой. Оттуда с бешеной скоростью вылетело нечто похожее на древний охотничий кляпец. Изображение от дрона скрылось за помехами и пропало.

– Что это, мать его, было?! – вырвалось у сержанта.

– Сигнал потерян, – доложил Диего. – Управление невозможно. Выслать другой дрон?

– Отправь одного, но пусть не двигается так далеко. До ближайшего поворота.

Один из дронов загудел, протиснулся через препятствие и двинулся по коридору.

– Надо быстрее расчистить путь, Диего. Давай, подгони дронов…

– Обнаружено движение, – перебил искусственный помощник. – Несколько человек движутся по коридору.

– Отведи пока дрон обратно, мы скоро пройдём завал.

Дрон стал виден через дыру в преграде. Красный свет аварийного освещения переливался по металлическому корпусу. Вдруг с потолка упала одна из пластин обшивки, и на дрона рухнула фигура с чем-то небольшим и блестящим в руке. Пара мгновений и дрон заискрил, лежа на полу, а полусогнутая нагая фигура побежала вглубь корабля.

– Что за хрень происходит, капитан?! – Отто Райх выставил дуло винтовки в расширенную дыру в завале. За ним последовали остальные.

– Живее разбирайте завал!

– Может ну их нахер, а? Передадим это штурмовой группе, капитан!

– Отто, ты что, обоссался от парочки голожопых?

– Голожопые покалечили уже несколько дронов!

– Безоружных разведдронов… Да убери ты винтовку и тащи этот хлам в сторону! Мы почти закончили.

– Капитан, снова движение! – Доложил Диего. Один из дронов вылетел вперёд, не дожидаясь команды капитана. ИИ мог совершить манёвр без приказа, только в случае крайней необходимости. 

На дальнем конце коридора появилось устройство. Человеческий глаз ещё не мог различить, что это, но глаз дрона передал изображение. Четыре человека катили грузовую телегу, на которой стояло что-то похожее на большой двигатель с вытянутым носом. Позади телеги шло ещё несколько вооружённых примитивным оружием человек – руки, ноги и шеи перевязаны обрывками ткани. Завершал процессию человек с инженерным мультиинструментом в руке. Голову его скрывал шлем Альянса.

– Диего, что это за хрень?

– Провожу анализ…

За пару мгновений неизвестные выставили устройство носом по направлению к завалу.

– Они что поют? – спросил Отто Райх.

Действительно, за гулом двигателей дронов, слышалось что-то похожее на пение. Будто древнее племя тянуло: У-У-У ХА! У-У-У ХА! У-У-У ХА!

– Капитан, анализ завершён. Это снятый с незарегистрированного судна ЭМИ-генератор. Один из них.

Человек с мультиинструментом скрылся за устройством. Послышалось громкое: У-У-У!

– Назад! Назад! Назад! – крикнул Морозов. 

Диего двинул дронов вперёд, чтобы хоть как-то загородить отряд от накопленного импульса.

– ХА! – раздался хор голосов и орудие выстрелило.

4

Дроны упали на пол, будто мухи, застигнутые волной морозного воздуха. Бойцы отряда, включая самого Морозова, потеряли равновесие. Их скафандры были оснащены лёгкими экзоскелетами, которые отказались сотрудничать с людьми после прошедшей через них электромагнитной волны. Полный вес обмундирования рухнул на человеческие плечи.

– Мать твою, они бегут! – крикнул Отто Райх, выставляя дуло в проход в завале.

Винтовка не издала ни звука.

– Оружие не работает! Капитан, оружие не работает!

К другой стороне завала приближались неизвестные. Они бежали в полный рост, размахивая заточенными железками. Бег сопровождался монотонным гулом голосов, переходящим в животный рёв.

– Мозги сгорели, – отбрасывая винтовку в сторону, сказал Морозов.  – Давайте по старинке!

Капитан достал из кобуры на бедре скафандра складной пистолет-пулемёт. Отряд побросал винтовки и вооружился непривычным огнестрелом.

– Следите за перекрёстным огнём! Работаем! – скомандовал Морозов, занимая позицию у прохода в завале.

Началась стрельба. 

Нападающие отскочили к стенам. Одного удалось подстрелить, прежде чем началось чёрте-те что. Панели в стенах стали открываться, точно двери. Полуголые варвары космического корабля «Колокол-13» попрыгали в открывшиеся проходы. Послышался стук голых пяток где-то в застенном пространстве.

– Капитан! – Оттой Райх стоял над одним из бойцов.

Милош Керз, по прозвищу «Ирокез», лежал на полу. Руки и ноги подёргивались в судорогах. От шлема поднимался дым.

– Програмируемый нейроускоритель… – Отто Райх наклонился к бойцу и приподнял защитное стекло шлема. Один глаз Ирокеза залило кровью, другой глаз смотрел в сторону. Лицо скривилось, будто кто-то сильно тянул за кожу на шее.

– Ирокез всё… – растерянно сказал сержант. – Я же говорил, надо было передать это штурмовикам!

– Хватаем Милоша и на корабль. Диего! Диего!

– Передатчики тоже сгорели… – обречённо сказал сержант.

Вдруг со стороны транспортно-погрузочного отсека раздались выстрелы винтовок. Айна вместе с ещё одним бойцом отбивались от нападения. Винтовки работали, а значит, импульс не дошёл до шаттла. Ещё был шанс покинуть этот чёртов корабль!

– Бегом! К шаттлу!

Бойцы схватили тело Ирокеза и понесли. За стенами слышался грохот, уже не десятка, а будто бы тысяч ног. Гремело не только по бокам, но даже и сверху. Со всех сторон доносилось: У-У-У-ХА! У-У-У-ХА! У-У-У-ХА!

– Да сколько их тут?! – озираясь на грохот, спросил один из бойцов.

Вернувшись назад, они упёрлись в закрытую дверь. Кто-то отрезал им путь к отступлению. Направо вёл небольшой проход, судя по всему, в комнату управления транспортно-погрузочным отсеком.

– Оставьте Ирокеза тут, – приказал Морозов. – Идём дальше. Заберём его на обратном пути.

Из-за двери послышалось ещё несколько выстрелов из энергетических винтовок и гул двигателей шаттла.

– Айна, blöde Kuh! – выругался Оттой Райх. – Она улетает без нас!

Морозов тоже слышал эти звуки, но не мог в это поверить. Нет, Айна бы не оставила команду. Хоть она и злилась на всех вокруг за собственный провал во время прошлой миссии, но оставить команду на верную смерть?

– Заткнись, Отто! Доберёмся до рубки и разберёмся с дверью. Бегом!

Коридор действительно привёл их к рубке управления транспортно-погрузочным отсеком. Морозов стал искать на панели кнопку открытия двери. Отто нажал на кнопку, снимающую с окон рубки защитный экран.

– Sheiße… – тихо сказал сержант. 

Шаттл был на месте, а вокруг него толпились те же самые космические дикари. Все как один – высокие крепкого телосложения, абсолютно лысые, разве что в разных обмотках. Кто-то в красных, кто-то в синих. Лицо и тела покрыты рисунками чёрным маслом. Было там и несколько клонов в шлемах Альянса, но они держались поодаль от битвы. Полевые командиры. Всего около сотни нападавших бросались на шаттл волнами, но отскакивали обжигаемые пламенем из форсунок двигателей.

Айна не собиралась улетать. Диего запустил шаттл, догадался Морозов. Запустил, чтобы отбиться от налётчиков.

На крыше шаттла открылся люк и за пару секунд на поверхности развернулась платформа с крупнокалиберным пулемётом. Айна выбралась наружу из шаттла и заняла гнездо стрелка, второй боец – Мика – тоже выбрался наружу через люк в крыше и стал прикрывать её спину.

– Ещё! Лезут ещё! – крикнул кто-то из бойцов, указывая в сторону. На другом конце транспортного-погрузочного отсека со стены сорвалось несколько панелей и наружу вывалились, будто осы из лопнувшего гнезда, ещё десятки клонов.

В шаттл полетели железные прутья. Казалось, современный корабль попал в бронзовый век, откуда его пытались вытурить: взять количеством живой силы, а не качеством оружия. И всё это под бешеный рёв: У-У-У ХА! У-У-У ХА! У-У-У ХА!

Отто Райх бросился к пульту управления в надежде, что есть кнопка поднимающая и толстое стекло, но такой не нашлось.

– Отто! Сержант! – Морозов пытался привести бойца в чувства, но не успел.

Короткой очередью сержант разбил толстое стекло рубки.

– Эй, твари! А-ну, сюда! – Отто прошёлся по толпе короткой очередью, отвлекая внимание от Айны в пулемётном гнезде. – Что стоите, стреляйте! – бросил он уже своим.

Бойцы разместились у окна. Пистолеты-пулемёты кротко тявкали в сравнении с сердитым лаем стационарного пулемёта. Со звонким свистом била по одинаковым головам импульсная винтовка. Тела клонов завалили пол, часть из них срывалась со стыковочных платформ и безмолвно исчезала в глубине.

Наконец, Морозов нашёл нужную кнопку – в глубине коридора загремела открывающаяся дверь.

Не дожидаясь команды, Отто и остальные рванули на прорыв. Морозов выглянул в окно: несмотря на усеянное трупами пространство, живых клонов не становилось меньше. Волнами в помещение проникали новые отряды, вооруженные железным оружием.

Морозов развернул приклад и хорошенько прицелился по одному из шлемоголовых. Выстрел – полевой командир рухнул, а вместе с его смертью дрогнула часть атакующих. На какое-то мгновение они замешкались, чем и воспользовалась Айна, уменьшив хорошей очередью число нападавших почти на четверть.

Морозов перевёл прицел на другого шлемоголового, но того окружила группа из пяти клонов, плотно закрыв телами.

В этот же момент на стыковочную платформу выбежал отряд во главе с Отто. Тело Ирокеза они не прихватили. То стреляя, то сражаясь врукопашную, они пробирались к шаттлу. Айна, заметив своих, усилила огонь. Крупный калибр беспристрастно перемалывал одинаковые тела в кровавую кашу. Конечности, внутренности, обрывки обрывков – место вокруг корабля разведотряда превратилось в ужасное месиво, сквозь которое двигался разведотряд.

– Где капитан?! – крикнула Айна.

Морозов уже бежал по коридору, когда перед ним хлынула новая волна, как раз со стороны завала. Видимо, пока шёл бой, клоны окончательно расчистили дорогу. Морозов вплотную прижался к стене и пропустил противника, решив, что в случае чего нанесёт им удар с тыла. Только он двинулся дальше, как пошла новая волна. Клоны катили в глубине потока грузовую телегу с ЭМИ-генератором. Шлемоголовый сидел сверху, как полководец на коне.

– У-У-У ХА! У-У-У ХА! – доносилось со стороны шаттла. Клоны радостно приветствовали телегу с устройством.

Морозов добежал до открытых дверей и вскинул пистолет-пулемёт, чтобы прикончить шлемоголового, но тут на него набросились сзади. Удар пришёлся по затылку. Шлем взял на себя большую часть удара, но равновесие капитан всё равно потерял. В падении он развернулся и дал короткую очередь вслепую. Пули прошли у одного из клонов через шею, свалив того замертво, как куклу. Ещё один клон получил пулю точно в лицо: глаз лопнул, залив лицо кроваво-прозрачной жижей. Двое не задетых клонов принялись колотить Морозова трубами куда попало. Один из них сумел выбить из рук капитана оружие. Второй несколько раз ударил по колену – от последнего удара что-то хрустнуло под скафандром.

Прикрываясь одной рукой от ударов, полетевших по голове, другой рукой Морозов сумел дотянуться до телескопического клинка. Капитан подсек здоровой ногой одного из клонов и вонзил развернутый клинок тому в шею. Второму он успел отсечь кисть, когда клон в очередной раз приложил капитана трубой.

Пока клон в растерянности глядел на фонтан из руки, Морозов подобрал свой пистолет-пулемёт. Но было поздно: он услышал, как боевой клич клонов повторил ЭМИ-генератор.

У-У-У ХА!

– Про метагород? –  улыбнулся Александр, приглядевшись. – Ага.  

– И что думаешь?

– Автор пытается собрать из своих мыслей Франкенштейна. Ну, какой-то монстр у него точно получился.

– Оно нам надо – вот вопрос?

– Тема номера «Карнавал реализмов»: с этой точки зрения статью никуда не приткнуть. Слишком она… э-э-э… абстрактна? Можно сунуть в спецраздел, попытаться натянуть на theory fiction. Но не знаю…

– Да, вот и я не знаю…

***

Значит дело не совсем в общем месте прежнего обитания, хотя оно и служит фундаментом. Дело ещё и в памяти. В памяти, привязанной к тем самым «родным» местам с помощью чувств. Это что-то сродни ностальгии, только не по времени, а по месту. Получается, что существует некий виртуальный «метагород», сотканный из воспоминаний о местах, с которыми сложилась эмоциональная связь?

Пожалуй, составляющих куда больше. Во-первых, чтобы произошёл факт узнавания в схожем месте, само место, как уже ясно, должно напоминать другое. Это работает благодаря архитектурному коду и вложенной в него идеологии «борьбы с излишествами». Так и рождались районы близнецы, рассыпанные по республиками бывшего СССР. Житель Алматы с удивлением почувствует себя дома в одном из дворов Новосибирска. Турист из Омска вновь окажется на родной улице, пройдясь по спальному району Махачкалы. Питерский таксист обнаружит себя в родном дворике, оказавшись в гостях у родственников в Баку.

Во-вторых – время. Само время стирает различия. Износ, разрушения, следы эксплуатации и намеренного, или случайного, членовредительства – всё это набрасывает поверх одного кода (архитектурного) другие (темпоральный, вандалистский, культурный), парадоксальным образом разбавляя места до узнаваемости.

В-третьих – свойства памяти. Память изменчива, расплывчата, трудноуловима. Память не ячейки с открытым доступом, память – сеть, ризома. Память бесконечно (в пределах жизни одного человека) связана внутри себя, бесконечно динамична, бесконечно неустойчива. Она подменяет места, стороны, звуки, вкусы и запахи, подменяет чувства и мысли, добавляя к действительности некий фильтр, искажающий реальное, что позволяет в разном видеть одно. Но верно и обратное.

Это не исчерпывающий список, но хорошее подспорье, чтобы ответить на вопрос: где же находится этот персональный (с маленькой буквы) метагород? Или, что ещё важнее, где находится (с большой буквы) Метагород как главная собирательная структура – конечный эйдос.

***

– Напомни, кто автор? – спросил главный редактор.

Александр, державший планшет, вернулся в начало статьи, где были указаны данные автора.

– Какой-то С.Б.Потеряев.

– Кафедра? Университет?

– В строке про образование написал «необразован».

– М-м-м. А в графе город – «Метагород»? – улыбнулся главный редактор.

– Не-а. Санкт-Петербург.

– Радует, что он знает, где находится.

***

Начну с индивидуального метагорода. Вышеназванные составляющие удобно ложатся на привычную со школьных времён трёхосную систему.

Первая ось – культуральная, вторая – темпоральная, третья – мнестическая (ось памяти). Конечно, есть ещё (есть ли?) некоторое реальное, к которому все они отсылают, но это тема для другого разговора. Оси на рисунке взаимно перпендикулярны в пространственном смысле, но нельзя забывать об их глубоко генетической связи, которая на схеме не отражена. Так вот, на пересечении значений этих осей будут возникать эти точки узнавания, каждая из которых и будет являться входом в этот самый метагород. И чем больше времени живёт человек, чем плотнее становится культурный код, чем ненадёжнее память, тем больше точек на графике возникнет. Предполагаю, что в итоге это будет выглядеть как некая воронка, всё шире раскрывающая горло по мере удаления от центра – нуля. Это и есть структура метагорода. Структура – как нечто сотканное из отношений разных планов бытия. Индивидуального бытия, в данном случае.

А где же искать Метагород? Где найти тот самый прообраз доиндивидуальных улиц, вневременных переулков, номадически ускользающих тропинок?

Здесь на помощь может прийти всё геометрия. Некоторые помнят, как можно изобразить четырёхмерный куб примитивным образом. На всякий случай я напомню: необходимо нарисовать два трёхмерных куба на каком-то расстоянии друг от друга, а затем соединить вершины одного куба с соответствующими вершинами второго. Получится замерший четырехмерный куб.

Теперь вернёмся к Метагороду. Конечно, он будет составлен из множества всех персональных метагородов. Проще всего его представить, по аналогии с четырёхмерным кубом, в виде соединения соответствующих точек на всех графиках-воронках. При этом не совсем ясно, как привести эти графики к одному масштабу, но это уже вопрос чисто технического характера, который можно раскрыть в другом месте.

Так что же мы получим в итоге? В итоге у нас образуется некая сеть, туго натянутая между всеми персональными воронками; сеть, каждая точка которой ведёт к раскрытию целого индивидуального метагорода. Равнозначная сеть без центра, сеть, где каждый элемент легко найдёт дорогу к любому другому элементу. Настоящая ризома! Это и будет Метагород. Как уже должно быть ясно, у него нет определённой позиции в мире вещественном, в мире «реальном». Его место(-а) скользит(-ят) в мире отношений, в мире структур. Метагород – это гиперобъект.

***

– Я хочу сунуть это в спецраздел.

– Ты тут шеф.

Александр заблокировал планшет и протянул главреду.

– Тем более там опять прислали что-то про Нолана. Сколько уже можно этого бедолагу мусолить.

– А мне нравится его «Тёмный рыцарь».

– Да, но шлют-то всё про «Начало» и «Довод». Эта игра с пространством и временем до сих пор не даёт людям покоя. Ну ведь уже всё об этом сказали. Разве нет?

Александр пожал плечами.

– Давай озаглавим это «экспериментальная проза» и пошлём нахрен Нолана?

– Как я уже сказал, ты тут шеф.

***

Из этой горы теории следует один практический вопрос. А может ли человек, изредка имеющий доступ к метагороду личному, попасть в Метагород? Здесь я скажу своё спекулятивное «да!». Кажется, может. Ключевое слово «кажется», а не «может». Почему так? Потому что, как уже было ясно из примера с графиком и воронкой, чтобы забраться хотя бы в собственный метагород, необходимо отказаться от привычного понимания времени и пространства. Чтобы забраться на уровень выше (глубже?), необходимо отказаться от любого понимания времени и пространства. Вырвать, несмотря на скупые слёзы Канта, эти трансцендентальные бредни. Но и это ещё не всё. Следующим этапом будет отказ от Я, отказ от интенционального вектора разума. Последним сознательным решением на этом пути будет деперсонализация и дереализация как средства побега. И вот тогда что-то – уже нельзя будет сказать, «кто-то», – окажется в Метагороде. Думается мне, что сознательно такой путь пройти нельзя. Туда ведут лишь болезни (деменция), травмы (черепно-мозговые), зависимости (преимущественно химические) и прочие вещи, способные поколебать физиологический фильтр мира. И даже если кто-то и окунётся с головой в путину отношений Метагорода и сможет затем выбраться наружу, вряд ли он сможет об этом рассказать. Ведь никакого «Я» там никогда не было. Улицы Метагорода пусты и безлюдны, но в то же время они полны призраков.

***

Александр вышел из здания редакции ближе к полуночи. Улица перед ним открывалась островками фонарного света. Прохлада ночи приятно окружила голову. Далёкий шум машин напоминал звук наката волн на каменистый берег. Александр поджёг сигарету и двинулся в сторону дома.

– Эй, дружище! – услышал он из ближайшего переулка. – Найдётся закурить?

– Последняя, – не оборачиваясь, ответил Александр и ускорил шаг.

– Погоди, я тебя ещё спросить хочу. Стой!

Тьма позади Александра ожила. Несколько фигур отделились от чёрного ядра подворотни и двинулись за ним.

– Погоди-ка, дружище!

Александр побежал. Неподалёку находился круглосуточный магазин. Если преследователи не отстанут, то в магазине может найтись охранник или кто-то, кто вызовет полицию.

– Да куда ты чешешь, а? Куда чешешь?! – кричали ему вслед.

Александр свернул за угол. До круглосуточного магазина оставалось всего ничего. Он уже видел горящую вывеску 24/7. Ещё чуть-чуть и всё. Ещё чуть-чуть…

Раздался шум. Что-то полетело в его сторону. Гулкий удар – Александр полетел лицом вниз, не успев выставить руки. Вокруг звенели осколки стекла. Второй удар, от которого перед глазами поползли цветные пятна, будто лопнул цветной соборный витраж.

А затем весь мир превратился в калейдоскоп: дома, дороги, фонари, заборы, окна, всё двигалось, менялось, перетекало одно в другое. Никаких больше преследователей. Вообще никого вокруг. Только пустота бесконечного узнавания. Не помня себя, он знал, что бывал тут когда-то. Он всё это видел раньше. Но где?

Ярослав пригляделся к крупному телу Василисы. Широкая бесформенная грудь, большая складка под животом, крупные ноги с крохотными пальчиками. Её близкий вид вызвал в нём отвращение. Наблюдая за ними из тени, она казалась ему привлекательной, даже соблазнительной, но теперь: потная, жаркая, непременно липкая – ничего похожего на влечение он не испытывал.

Но вот Феня.

Обнажённое тело сына охотника так и дышало здоровьем: крепкие плечи, плотно собранное туловище, квадратная грудь, ноги – дубовые стволы. Ярослав не заметил, как товарищ его детства стал мужчиной, когда он сам навсегда остался сухим калекой. Тут и появилась ненависть. Вышла наружу, как сам Ярослав вышел тени.

Княжич снял с пояса плеть и развернул. Заострённый металлический кончик цокнул о деревянный пол. Княжич замахнулся, целясь по лицу Фени, но не устоял на больной ноге и повалился, да ещё и так, что оказался лицом точно перед срамным местом Василисы. Дёргаясь и перебирая здоровой рукой и ногой, он постарался встать, но, запутался в складках своей одежды и не смог даже сесть. 

– Твари! – ругался он, размахивая рукой с плетью, ударяя то по лицу Василисы, то по Фене. – Твари…

Ярослав испугался, что сейчас на шум зайдёт старик слуга и увидит его здесь, на полу, возле голой черни. Жалкий таракан с перебитыми лапами, да ещё в княжьих одеждах, что никак не может подняться, – таким он себя видел со стороны.

– Ну и пусть увидит. Пусть увидит!

Княжич начал размахивать плетью, лёжа между телами. Через несколько ударов по сторонам полетела кровь, а вместо хлёсткого щелчка послышались влажные шлепки.

– Смотрите же! Смотрите! – кричал он в истерике.

На шум действительно явился старик.

– Да что же это, да что же? – испуганно причитая двинулся он к княжичу.

– Смотрите! – всё не унимался Ярослав, даже когда руки старика потянули его вверх.

– Да чего же, ведь прибьёшь Фенечку… – бормотал старик.

– Прибью, прибью! – прорычал княжич. – А ты стой рядом и держи. Держи, я сказал!

Старик встал позади княжича, прихватил того за ворот одежды и закрыл глаза. Закрыть бы ещё уши, да нечем, и старик слышал, как с каждым ударом плети из Фени и Василисы уходила жизнь.

Вдруг Ярослав замер. Плётка упала на пол. Больная нога натянулось тугой тетивой, здоровая же задрожала, выстукивая каблуком дрожащую песнь.

– Припадок, батюшки! – сообразил старик и потащил Ярослава прочь из залы. – Эй, на помощь! Помогите княжича снести в покои!

Силами нескольких человек Ярослава перетащили в покои и позвали за лекарем. Когда лекарь зашёл в комнату, княжич неподвижно лежал в кровати, изредка подёргивая стопой и пальцами на правой руке. Лицо больного выражало полнейшее безразличие. Из-под полуоткрытых век устало смотрели тёмно-карие глаза.

– Оставить теперь можно. Больше ничего не будет. Огонь только уберите и воздуха больше дайте. Окно пошире и на ночь оставить. – Так распорядился лекарь и пошёл прочь.

– Ещё не всё, – старик слуга придержал лекаря за локоть. – Там двое лежат. Она совсем уже плоха, а Фенечка, кажется, выдержит. Погляди, а?

Лекарь прошёл в залу, где застал уже мёртвую Василису: княжич рассек той шею, и кровь залила грудь и лицо, будто бы кто-то бросил сверху красный платок. А вот Феню лекарь осмотрел внимательно. Даже поднёс свечу к ранам, глядя на свежие разрезы кожи.

– Выдержит. Давайте его ко мне…

Ярослав пришёл в себя ночью. Ему показалось, что кто-то лежит с ним рядом в кровати и гладит его по левой – мёртвой –стороне. Он резко обернулся, но никого не обнаружил. Оглядев комнату, он выдохнул – никого. Из открытого окна в комнату косо падал свет луны. Со двора доносились тихие голоса.

Княжич приподнялся и на одной ноге, придерживаясь за изголовье кровати добрался до окна. На дворе в тени забора виднелись две фигуры. Старик слуга, а с ним кто-то ещё, кажется, один из дворовых рабочих. Последний заканчивал бросать землю лопатой.

Ярослав приглядывался к темноте соображая, что они делают. Тут его осенило. Феня! Он ведь отхлестал его так, как никого раньше. И Василисе досталось. Перегнул он палку что ли? Нет, быть не может.

На миг он ощутил вину, но только на миг. А если и да? Если и перегнул. И чёрт с ними! Да, чёрт с ними. Они точно смеялись над ним, смеялись над его телом. А теперь кто будет смеяться? Кто?

Пока он так мыслил, старик с рабочим ушли со двора. Безымянная могила осталась лежать мрачным пятном в чёрной тени забора. Ядовито-жёлтая луна неслышно двигалась по небосводу глазом невидимого хищника, искривляя тени на земле. Но тут каждый предмет во дворе: старая телега, лавка, колодец, брошенные рабочими инструменты – всё отбросило вторую тень. Не такую чёрную, а будто чуть серебристую, прозрачную – и живую. Эти тени вились и клубились, будто сплетённые из змей.

Ярослав посмотрел наверх и замер. По небосводу, будто гонясь за луной, неслась звезда. Крупнее всех остальных она походила на золотое ядро с красным ореолом. Косой дугой она пронеслась над лесом и вонзилась за горизонт, осветив на мгновение даже небо. Пол под ногами Ярослава слабо дрогнул. Оживились криком дворовые псы. Неспокойно заржали в конюшне лошади. Витиеватые тени, оставленные звездой, пару мгновений ютились возле предметов, а затем бросились все в одно место. К могиле под забором.

Ярослав отстранился от окна, когда увидел, как зашевелились комки земли. Он потерял равновесие и упал, крепко приложившись затылком об пол.

– Господи, помоги, – прошептал он, услышав снаружи женский смех. – Господи помоги! – уже прокричал он, когда донёсся скрежет чего-то острого о деревянную стену княжьего дома.

Тут в открытом окне показалась фигура. Похожая на убитую Василису, только вся чёрная, с идущим от неё не то дымом, не то паром. На месте крохотных глаз – два горящих уголька. Существо забралось на подоконник и село на манер лягушки, расставив ноги и оперевшись на руки.

– Ну здравствуй, княжич… 

6

Недолго длилось его одиночество среди холмов. Через несколько месяцев отшельничества его землянку нашли охотники. Они шли по следам раненого оленя, да только зверь, видать, обхитрил мужиков. Разогретые охотой, они остановились у входа в землянку.

– Эгей! Есть хто? – прокричал старший из охотников.

Он осторожно выглянул, щурясь от яркого солнечного света.

– Ба, ты хто такой? – спросил старший, глядя в сумрак убежища.

Он решил, что больше ни с кем не будет говорить – он сам выбрал такое наказание. Деревенская девушка не смогла назвать его имени, не смогла указать, где его найти. Вот и он больше никому ничего не скажет. В память о той крови, что осталась на руках разбитых горем стариков.

– Нусь? Чего молчишь?

Он ничего не ответил. Только сердито буркнул и замахал руками, чтобы те убирались, точно назойливые мухи от тарелки с едой.

– Чудной чтоль? – спросил младший охотник, сплюнув в сторону.

– Аль блаженный, а? – старший сунул голову вглубь убежища, чтобы разглядеть получше обросшее лицо отшельника, но тут же бросился в сторону, уворачиваясь от клочка земли. – Эй! Ну-ка брось это!

Снова ком земли полетел в старшего охотника, но тот ловко увернулся.

– Тьфу, дурак! – закричал младший, поймав лицом большую часть снаряда. – Пошли отсюда! Пусть сидит себе, крот подземный!

Только надолго его не оставили. Тут же пошла молва о блаженном в холмах. Подземельник – так его окрестили охотники. Младший же вообще стал рассказывать, что с тех пор, как в него землёй запустили, так его кошмары ночные оставили. И люди поверили. Потянулись из ближайшей деревни. Сначала по одному, затем семьями, а потом и вовсе по несколько дворов разом. Несли с собой еду и питье в благодарность. Ждали, чтобы он комом земли швырнул, да с тем оставили бы их беды да болезни. И он кидал. Но это мало кому помогало. Привели к нему раз девочку немую. Он в её отца такой ком кинул – с камнем в сердцевине – что тот еле оклемался. Сам отец больше не ходил, зато немая дочь продолжала ходить, несмотря на запрет.

За несколько лет слава Подземельника поутихла, тем более, когда молодой охотник обмолвился, что кошмаров то у него и не было. Он сказал это ради пары монет, что брал вместе со старшим за то, чтоб довести страждущих до землянки блаженного.

А немая девочка, уже ставшая девушкой, продолжала ходить. Он не знал её имени, а она не могла спросить его. Так и сидели, бывало, день напролёт молча, рядом друг с другом. Он не хотел говорить, а она не могла. Лишь оба тяжело вздыхали.

Однажды весной, когда река подмыла берег, землянка его провалилась под землю. Он бы ушёл вместе с ней, если бы в тот момент не гулял по другому холму с немой. Но потеря дома его нисколько не огорчила. Он бросил всего один хмурый взгляд на прежнее жилище, пыль от которого ещё не улеглась, и двинулся дальше в холмы, выбирая новое место. О новом доме Подземника знала только немая девушка, но она умела хранить тайны. А спустя ещё несколько лет о нём и вовсе забыли, тем более что в деревне неподалёку родилась собака о двух головах, что по слухам ночами тихонько поскуливала молитвы за здравие.

Большего он и не мог желать. Укромное место вдали от людских глаз, да молчаливая спутница, что врождённой немотой будто передавала ему Божье одобрение на собственное отшельничество.

И так жизнь его шла благим забытьем, пока однажды ночь он не проснулся от грохота, что сотряс землю. Подземник перепугался и выбрался из землянки, боясь, что и та собралась уйти под землю, однако дело было в другом. Соседний холм сиял светом. Что-то на его вершине горело с яростью тысячи костров – Подземник смотрел сквозь щели меж пальцев, соображая, что же это творится. И также внезапно, как всё началось, свет пропал. Рассеялся в воздухе усталым призраком, оставив после себя лишь золотые пылинки, медленно оседающие вниз.

Подземник подождал немного, прислушиваясь и приглядываясь к вершине соседнего холма, затем осторожно взобрался наверх. В самой середине вершины появилась воронка, а на её дне лежало нечто, окутанное тёплым свечением, точно святой лик на иконе. Повинуясь ещё не совсем ясному желанию, Подземник спустился вниз по склону воронки и прошёл сквозь ореол.

Он едва не заговорил, когда перед ним открылась сердцевина того, что сотворило эту воронку. В следующий миг вся эта буря слов и мыслей оборвалась, ведь он никак не мог вместить увиденное в голове. Что же сказать о том, чего нельзя понять?! Откуда это явилось? Что это вообще такое?!

Перед ним лежало существо, прикрытое, будто плащом, шестью крыльями из золотых перьев с узорами, похожими на глаза. Крылья скрывали, точно скорлупа, ядро, состоящее из… И вот тут он боялся осознать свою правоту. Существо внутри оболочки из крыльев напоминало ему тех стариков, что сплелись вокруг убитой дочери. Убитой по его вине. Только он не мог вычленить, кто и где. Всё сливалось, один образ заканчивался другим без перехода. Осмыслить увиденное Подземник не мог, но существо точно было живым: крылья едва заметно шевелились, и то, что они скрывали также изредка подрагивало, точно беззвучно всхлипывая. И стоя вблизи он вновь ощутил – острее, чем в тот самый миг шесть лет назад – свою вину. Свою ответственность.

Он закрыл лицо руками и побежал в землянку, где забился в самый дальний угол. Он не выходил наружу несколько дней. Он не ел и не спал, а только плакал и стонал, разрывая пальцами землю, будто старался выкопать яму поглубже, чтобы закопаться живьём.

Немая девушка приходила в эти дни. Он слышал, как она стояла у входа в землянку и стучала по деревянным подпоркам своими тонкими пальчиками – так она просила его выйти. Сначала он хотел выйти, остановить её, удержать, чтобы она не ходила на тот холм. Не видела его греха. Но страх приковал Подземника к земле и не дал двинуться. И она ушла. Он не знал, ходила ли она на холм. А если и ходила, то, что видела? То же ли самое? Или она видела там свой грех?

Да какой же у неё может быть грех, тут же спохватился он. Нет. Это существо… оно упало с неба из-за него. Это знак! Но о чём он?

Подземник выбрался наружу. Серая пелена рваными клочьями ползла по небу, бурля тёмными прожилками, обещая скорый дождь. Где-то вдали дважды разлилась синева молний, но звук так и не долетел. Он взбирался на холм, глядя наверх, будто ожидал увидеть среди размытых узоров облаков ответы на вопросы, которые задал он сам себе.

Когда показался край воронки, он остановился. Не вернуться ли ему назад? А ещё лучше, не пора ли пойти дальше. Ещё дальше от людей, ещё дальше от себя.

Нет. Раз в таком глухом углу его сумели найти люди, сумело найти нечто, упавшее с неба, то дальше идти некуда. Надо столкнуться с уготованным. Надо решиться на шаг. Но шаг куда?

Существо на дне воронки изменилось. Крылья высохли, сжались, покрылись острыми углами, стали похожими на паучьи лапы, и никаких больше узоров, похожих на глаза. Фигуры внутри клетки из крыльев слились до однообразия и уменьшились в несколько раз. Они чем-то напомнили ему свернувшегося клубком младенца-переростка.

– Эгей! – послышался далёкий крик. – Принимай гостей!

7

– Кто ты, тварь? – княжич хотел сказать грозно, но голос его пискляво дрогнул, выдавая страх.

Тварь, что сидела на подоконнике, гнусно хихикнула и спрыгнула на пол. Быстрая, как рысь, она в миг оказалась точно над лежащем на полу Ярославом. Она придавила его крупным телом, застыла пухлой чёрной мордой точно над его бледным лицом. Два раскалённых уголька напротив тёмно-карих глаз.

– Я княжий сын, я…

– Не напугаешь. Знаю я, кто ты, – перебила тварь, – а вот ты меня не знаешь, хоть я и живу с тобой бок о бок с того самого дня. – Тварь ткнула острым пальцем в изогнутую черепушку княжича.

– Кто… кто ты? – морщась, спросил Ярослав. Изо рта твари пахло чем-то болотным, ядовитым. – Ты бес? Диавол?

– Я твоя самая верная тень, твоя самая тёмная ярость! Я те пятна крови на твоём полу. Я тот ночной кошмар, о котором ты молчишь.

Княжич зажмурился и отвернулся. Тварь назвала себя кошмаром? Так это, может быть, лишь сон. Одно из тех дурных видений, что преследовали его холодными ночами. Вот что это? Ну так надо всего лишь проснуться и…

Княжич ощутил, как тело его освободилось. Он судорожно задышал, поверив, что стоит ему открыть глаза, как он окажется в своей постели. Один. Совершенно один.

– Хе-хе-хе… – послышался голос.

Открыв глаза, Ярослав обнаружил тварь на потолке. Она лежала там, чуть расставив руки и ноги в стороны, отражая точное его положение. Глаза задорно горели красным. Дым от неё стелился по потолку, и казалось, что это растекается чёрное тело.

– Готов, княжич?

– К че… к чему? – запинаясь от страха, спросил он.

– Лови! – задорно бросила тварь и сорвалась с потолка.

Ярослав очнулся от звука голосов: то переговаривались лекарь и старик слуга. Сначала он слышал их точно издалека. Не открывая глаз, он весь обратился в слух, но его интересовали не голоса. Что-то новое появилось в мире, что тихим гулом, отмечало своё присутствие. Что же это такое?

Это то, что упало с неба.

– Кто здесь?! – Ярослав открыл глаза и приподнялся на лежанке.

– Тише княжич, свои. Всё будет хорошо, – лекарь хотел положить руку на плечо Ярославу, но остановился.

Нет, княжич, не все свои. В мир явилось то, чего здесь быть не должно. И ты должен это найти. Найти и изгнать в небытие!

– Тень?! Это ты?

– Бредит? – тихо спросил старик лекаря.

А тень продолжала: Я, я… А тебе стоит поторопиться. Эта штука, упавшая с неба, она притягивает к себе других. Её могу спрятать, сокрыть, нельзя этого допустить. Поэтому проси коня побыстрее, меч поострее – и в путь.

– Ты сошла с ума?! Какой путь, я же…

Княжич осёкся. Старик-слуга отпрыгнул от удивления, лекарь насупился и сжал кулаки. Обе руки Ярослава застыли в воздухе в негодующем жесте. Княжич медленно двинул левой рукой. Та охотно зашевелилась. Пальцы заходили туда-сюда, будто желая во что-то вцепиться.

– Как же это так? Почему?

Пока я с тобой – ты силён. И будешь силён, если найдёшь небесного гостя.

– Да что же это за гость?

Для меня он враг. А значит, и для тебя тоже. Не медли, княжич. В путь!

Внутренний порыв толкнул Ярослава с кровати. Он упёрся обеими ногами в пол и встал.

– Боже мой… – тихо сказал старик-слуга.

Бог тут не при чем, ответила тень в голове Ярослава.

Княжича охватила волна веселья. Глядя на сильные ноги и руки, он внезапно захохотал. Да так яростно, что старик забился в угол и начал креститься, лекарь же отошёл поближе к своему столу, где у него лежал наготове нож, которым он подрезал ветошь.

– Коня мне! – выпалил Ярослав, глядя вокруг бешеными глазами. – Самого быстрого!

В тот же миг он выбежал из комнаты, продолжая громко требовать коня. Старик и лекарь переглянулись.

– Ты видал? У него глаз один в тени горит светом красным… Одержим наш княжич?

Лекарь сдержанно хмыкнул, глядя в сторону двери.

Тут зашевелилась шторка в дальнем – тёмном – конце комнаты. Из-за шторки вышел перевязанный Феня.

– Княжич в путь собирается… – прохрипел он, жмурясь от боли в теле. – Так и мне пора.

– Рано встал, разойдутся швы – скупо заметил Лекарь.

– Бог с ними…

Когда Феня дошёл до двора, Княжич уже сидел в седле, окружённый удивлённым людом. Дворовые охали и ахали, кто-то даже смеялся, вторя тому яростному смеху, что не отпускал Ярослава. Ему подали меч. Княжич схватил его и несколько раз рассёк воздух. Затем кончиком меча поддел шапку ближайшего мужика, подбросил в воздух и разрезал пополам. Всё это левой – некогда мёртвой рукой.

Люди захлопали, принимая это за чудо.

Будет время показать удаль. Пора, княжич…

Он поднял коня на дыбы, распугав народ, и поскакал к воротам. Люди побежали следом, но очень быстро вернулись во двор, не в силах долго преследовать удалого коня.

Люди были так заняты разговорами о внезапно зашевелившемся княжиче, что никто не заметил, как скоро за Ярославом выехал ещё один всадник. Он скакал медленнее. Сидел неуверенно, морщился от боли в раскрытых ранах. Длинный охотничий лук нетерпеливо постукивал о седло, как стучат пальцами по столу в ожидании чего-то.

8

Подземник обернулся на голос. Со стороны леса к нему двигались двое: немая девушка, а за ней, обнажив меч, двигался мужчина. Он подталкивал её в спину, а девушка шла, опустив голову, худые бледные руки прижаты к груди.

Кто это такой? Зачем он сюда пришёл? За мной?

Подземник снова посмотрел на существо на дне воронки: оно больше не казалось живым. За считанный миг крылья истончились до прозрачности, а нечто в середине стало походить на самый обыкновенный камень.

Он спустился с холма и осторожно пошёл навстречу неизвестному. Чего же ему надо?

– У тебя есть кое-что! Кое-что, упавшее с неба! – словно прочитав его мысли, говорил человек. – Отдай мне, и с девушкой ничего не случиться.

Только с девушкой? Значит, его судьба уже решена этим человеком? Да, кто же он такой…

Неизвестный с девушкой подошли уже совсем близко. Молодой юноша. Богатая дорожная одежда, легкая шапка, расшитый пояс, сапоги, отличный меч. Человек был не из простых, не из разбойников. Лицо его Подземник не узнавал, хотя в глазах незнакомца он угадывал не просто ненависть, а ликующую ярость. Особенно в правом глазу, в котором скакали огненные блики.

– Вижу, не признаешь… – несколько обиженно сказал незнакомец и стянул шапку. – А так?

Череп справа был примят. Волосы в том месте росли хуже, но под ними чётко угадывалась глубокая ямка.

Подземник округлил глаза. Так княжич выжил, а значит хотя бы этой крови нет не его руках. Лишь на миг он испытал облегчение. На долю мгновения, но этого хватило, чтобы княжич заметил.

– Тебе смешно, а? Смешно?!

Княжич схватил девушку за косу, рывком подтащил к себе и приставил меч к белой шее.

– Чего не улыбаешься, а? Ну же, посмейся ещё!

Подземник насупился и выставил руки перед собой, как делают перед разбушевавшимся зверем.

– Давай сюда то, что упало с неба, и я отпущу её. Потом займусь тобой. Живее!

Немая девушка беззвучно дышала, ища глазами Подземника, но страх закрыл от неё мир застывшими слезами.

– Давай! Живо! – княжич снова дёрнул немую за косу, на шее её выступила алая полоса.

Подземник кивнул, развернулся и пошёл обратно на холм. Спустившись в воронку, он осторожно просунул дрожащие руки меж высохших крыльев и извлёк то, что стало похожим на самый обычный камень. Разве что, чуть тёплый и…

Земля под копытами его коня будет усеяна костьми! Зло, тобою открытое, должно тобой и закрыться! Затвори врата, изгони тени, очисти землю!

Голос этот прозвучал в голове Подземника громогласным эхо. Все слова были сказаны одновременно, но так, что он всё понял. Образ неба, охваченного огнём, под которым движется всадник с горящим глазом, не оставлял сомнений. Он знал, что нужно сделать. Только вот девушка… Ещё одна кровь на его руках? Нет, так больше нельзя…

– Неси сюда, живее!

Подземник выбрался из воронки и медленно двинулся с холма.

– Это оно? Это то самое? – говорил княжич с кем-то. – Хорошо, как скажешь. Да, я сделаю это… А потом ты… Да, да, да!

Тут что-то пронзило воздух. Крохотная тощая тень взвилась в воздух со стороны леса, на миг застыла у неба и с нарастающим скорым свистом устремилась к княжичу. Ярослав поймал настороженный взгляд Подземника и обернулся. В тот же миг стрела вонзилась ему точно в глаз.

– А-а-а! Тварь! Как ты… А?!

Княжич взвыл от боли и отпустил девушку. Она бросилась к Подземнику, но тот замотал головой и указал в сторону леса. Она вопросительно посмотрела, но тот снова указал в сторону сосен, откуда прилетела стрела.

Девушка побежала прочь. Ярослав же упал на колени и следом растянулся на земле, тяжело дыша и постанывая. Стрела вошла глубоко в череп, оставив снаружи лишь немного перьев.

Подземник держал в руках окаменелое нечто и ждал. Что же теперь делать? Ярослав ведь вот-вот умрёт. Зачем он теперь с этим камнем в руках? Кто-то справился за него, омыл руки кровью.

Ярослав захрипел пуще прежнего. Но вместо того, чтобы испустить последний вздох, он стал подниматься. Из головы его, помимо струи крови из глаза, тянулся чёрный дым. Тело взмыло в воздух, будто огромная невидимая рука потянула его за шкирку. Его подняло так высоко, что ноги оторвались от земли, но затем, стопы княжича опустились на траву. Его развернуло. Голова безвольно перевалилась с одного бока на другой. Один его глаз безжизненно смотрел в землю, но другой – горящий огнём – смотрел точно на Подземника.

– Отдай! – проговорил Ярослав сразу двумя голосами: своим и вторым – хриплым, загробным голосом. – Отдай мне!

В следующий миг княжич бросился вперёд. Подземник занёс руки над головой, зажмурив глаза.

Теперь! Бей! – кричали голоса.

Он опустил руки, не раскрывая глаз. Ощутил удар, послышался хруст и хриплый стон. Что-то упало в траву у его ног.

Подземник раскрыл глаза. Перед ним лежал княжич, вторая половина головы его была разбита. На траву вывалился мозг, из дыры в черепе шёл чёрный дым, что расползался меж травяных стеблей густым червячным варевом. Огненный глаз же продолжал следить за Подземником. Он не моргал, но шевелился в орбите, презрительно рассматривая противника.

Закончи! Закончи! – скандировали голоса.

Подземник вновь поднял руки над головой и обрушил ношу точно на голову Ярослава. Вместе с тем, как окончательно разбилась голова княжича, разбилось и нечто, упавшее с неба. Поднялся столб света, рассеяв чёрный мрак, что стелился по земле. Подземник закрыл глаза руками, отвернулся, но даже так свет пробивался через его веки. Когда боль в глазах казалась нестерпимой, всё кончилось. Размозжённая голова княжича тонула в траве. Левая рука скрутилась рогаликом. Левая нога безвольно завернулась носком внутрь.

Подземник простоял над телом какое-то время, затем поднял княжича на руки и отнёс его в воронку, оставшуюся от небесного гостя.

Пошёл дождь. Подземник бросил последний взгляд на тело на дне ямы. Княжич лежал на боку, неестественно подогнув ноги, в левую его, сжатую ладонь, собирались белые капли.

Без вещей, как есть, он двинулся в сторону леса. Дойдя до стены деревьев, он различил голоса. Вскоре его окликнули.

– Эй! Мужик! Ты столб света видел?

Сквозь лес двигались воины. Коней они вели под уздцы.

– Ну так, что, видел? – спросили его, подойдя ближе. – Князь поглядеть желает.

– Видел, – ответил он, улыбнувшись.

– Князь! – обернувшись, крикнул воин. – Он видел, откуда свет шёл!

Вперёд выступил человек в богатом доспехе. Сердитый взгляд знакомых тёмно-карих глаз пробежал по Подземнику.

– Поклонись перед князем Алексеем! – воин собрался ткнуть простолюдина рукояткой меча, но князь остановил.

– Отведешь, – скупо бросил Алексей. – Как звать тебя?

Он широко улыбнулся.

– Серафим.

Она перевернулась на живот и пристально посмотрела на него бледно-голубыми глазами.

– А я хочу знать!

Тяжёлый вздох.

– Я себя помню вот с таких, – он чуть приподнял руку над тёплым песком, покрывающем берег реки, на котором темнели разводы от их тел. – И никогда никакого дома не было. Всегда был бродягой. Вечно куда-то шёл. Хотя…

– Что?

– Ещё чаще я от кого-то бежал.

– От кого? – она испуганно приподнялась на локтях.

Он бросил взгляд на её груди и открыто улыбнулся.

– Мало ли плохих людей на свете? – спросил он, глядя на капли на её коже, что медленно двигались вниз.

– И сейчас бежишь?

– Сейчас лежу. – Он подмигнул и обхватил её тяжёлой рукой.

– Больно! Дурак, пусти! – кряхтя и жмурясь, завизжала она.

– А ты будешь ещё вопросы задавать?

– Если захочу – буду.

– Ух какая! – Он снова подмигнул. – Забрать тебя с собой в бега, а?

– Не пойду.

– А если не спрошу? На плечо закину и потащу. Думаешь не смогу?

– Долго не пронесёшь. Сил не хватит! – с вызовом бросила она.

– Мне-то сил не хватит?!

Он сел и огляделся. Неподалёку лежал пузатый камень: гладкий с одной стороны, разбитый и кривой – с другой.

– Ну, гляди, – он вновь подмигнул и двинулся к камню.

Втянув ноздрями воздух, раскрыв грудь, он вцепился в камень и поднял над собой на вытянутые руки.

– Ну? – спросил он тяжело дыша.

– А покраснел-то, – засмеялась она. – Смотри, спину не сломай!

Он бросил взгляд в сторону.

– Видишь кусты? Спорим, докину.

Она села и оглянулась.

– Ну, коль докинешь – побежим.

Камень на миг взлетел к солнцу, но, будто осознав свою земную участь, тяжёлым духом устремился вниз. Затрещали ветки. Зашумели листья.

– Силён? – довольный собой спросил он.

Её ответ перебил крик из куста. Показался испуганный мальчишка.

– На помощь! Убили! Напомо-о-ощь! – взвыл он и бросился прочь.

Оба проследили за убегающим мальчишкой. Тот бежал через кусты и высокую траву, не оглядываясь.

– Матерь Божья! – сказала она, поднимаясь и в спешке набрасывая одежду. – Матерь Божья, помоги…

Он стоял неподвижно только грудь тяжело двигалась да ноздри раздувались, гоняя воздух.

Она добежала до куста и вскрикнула, но тут же опомнилась и закрыла обеими руками рот.

– Это княжий сын! – испуганно сказала она, глядя на что-то за кустом. – Ты княжича убил!

Казалось, он двинулся в сторону куста. Потупив взор, он двигался медленно, что-то соображая. Дойдя до своей одежды, остановился, поднял рубаху, натянул широкие дырявые штаны и выпрямился, глядя в сторону куста.

– Что делать-то? Что делать, Господи? – она смотрела то на него, то на тело в кустах. – И ведь мальчишка видел! Этот сын княжьего охотника. Он ведь нас видел. Знает, где нас найти!

– Меня не найдут.

Она выпрямилась от удивления. Ведь и правда, она даже имени его не знала. Несколько раз спрашивала, но он только отшучивался. Говорил, что имя его заколдовано. Говорил, что оно несчастья приносит тому, кто его знает.

Пока она думала, он двинулся по берегу в сторону леса. Он не хотел смотреть на то, что лежало в кустах. Будто бы смерть мальчишки произойдёт на самом деле только тогда, когда он на это посмотрит. А пока не видел, так Бог его знает, что там случилось. Может и есть мальчишка, а может и нет.

– Ты куда? А я? А мне что делать?! – кричала она.

Он остановился и оглянулся. Во взгляде его больше не было прежней игривой нежности. Только страх.

– Иди за мной, если хочешь… – сказал он и, не мешкая, двинулся дальше.

Он знал, что она не пойдёт. У неё был дом, семья – огромный якорь, что держал её здесь, в этом городище у реки. Не оборачиваясь, он прислушался, не приближаются ли босые ножки. Вместо этого, он услышал, как шуршит, разрываясь о кусты, сарафан.

Он быстро добрался до леса. Старые сосны и тощие берёзы встретили его и укрыли от посторонних глаз. Он прошёл вглубь, затем остановился и сел меж змеящихся у земли корней. Солнце светило на него сквозь ветви деревьев, разбрасывая вокруг тени, похожие на путину.

И снова в бегах. Видимо, таков план Божий, такова его судьба – быть вечным беглецом. Вечно озирающимся, вечно прислушивающимся к ночным шорохам. Его удел жить за чужими заборами, выпрашивая крохи еды. Но если бы только это. Его не так тяготила собственная участь, сколько беда, которую он мог навлечь на эту девушку, что была с ним последние дни. Только сейчас он понял. Она не просто не пошла с ним, она обрекла себя, а может быть, и всю семью.

Он припомнил что наполночь, откуда он пришёл, лес бугрился высокими холмами, откуда он и разглядел городище.

Добравшись до нужного места, он лег на землю. Оттуда он разглядел её двор. Во дворе находилось четверо всадников и мальчишка – тот самый, что выбежал из куста. Один из всадников спешился и скрылся под крышей дома. Мгновение спустя спешились и остальные. Они все двинулись к дому. Спустя ещё пару мгновений они выволокли во двор девушку вместе со стариками-родителями.

Ему хотелось отвернуться. Вина скручивала тело, призывая двинуться поскорее подальше, чтобы не видеть. Чтобы забыть. Но что-то ещё держало его взор.

Старики лежали на коленях и изредка поднимали головы и руки к небу, уповая больше на Бога, чем на мужчин, что пришли вершить суд. Один из них отвел в сторону девушку и подозвал мальчишку. Последний что-то сказал, и девушка получила удар по лицу. Она рухнула, но её тут же подняли за руку и придавили к забору. Она указала в сторону реки.

– Скажи им всё, что знаешь, скажи всё… – тихо говорил он, хоть и понимал, что его стараньями она ничего не могла сказать, кроме того, что между ними было в последние дни. Но он всё повторял: – Скажи всё, скажи…

Девушка опять указала в сторону реки. Мужчина вновь ударил её, но больше не поднял. Он подошёл к коню. Достал что-то небольшое, блестящее на солнце из седельной сумки. Вернулся к несчастной приподнял её голову за волосы, и что-то сверкнуло у неё под шеей. Она рухнула и уже не поднялась.

Двор опустел. Один из всадников подсадил мальчишку к себе на седло, и они двинулись к берегу. Обезумевшие старики ползли на четвереньках к неподвижному девичьему телу, будто придавленные чем-то тяжёлым или запряжённые в неподъёмный груз.

Он поднялся, держась за грубое тело сосны. Голова кружилась от увиденного. Он всё надеялся, что вот-вот девушка поднимется. Вот сейчас старики возьмут её под руки и отведут в дом, но они так и лежали втроём на земле, сплетённые в клубок из горя, страданий и смерти.

В это мгновение всадники показались по левую руку. Четыре фигуры скакали по берегу в сторону леса.

Он поднялся и побежал прочь. Бежал почти вслепую, ведь перед глазами застыло существо, составленное из трёх тел, терзаемое муками по его вине.

2

Когда княжича нашли, он дышал слабо, почти незаметно. Череп его был помят на правую половину, будто подбитый глиняный горшок, и запачкан кровью вперемешку с грязью. Его осторожно погрузили в телегу и отвезли к отцу в большой дом. Несмотря на заверения княжьего лекаря, княжич пережил ночь. Пережил и следующий день. Изредка он открывал затуманенные глаза, но миг спустя они уплывали за веки – и начинались судороги. Отец и старший брат молились у кровати несчастного каждый раз, как спина молодого княжича выгибалась дугой. Руки и ноги его сворачивало в калачи, пальцы трещали в тугом напряжении. Так по десятку раз за день.

Через неделю судороги стали отступать. Получалось напоить больного с ложки. Ещё через неделю он мог вяло жевать кашу и бессвязно мямлить. Сутками напролёт за ним ухаживали слуги: кормили, одевали, смывали с груди рвоту, которой иногда заканчивалась трапеза, садили и катали по комнате в специально смастерённом деревянном кресле на колёсах. Хоть с чужой помощью, но княжич жил.

Через несколько месяцев, когда он уже сам мог держать деревянную ложку и полупустую чашку, оказалось, что его левая сторона почти не слушается. Он едва шевелил плечом, – от этого острым углом под рубахой ходила лопатка, – и чуть подрагивал бедром, но стоило попытаться его поставить на обе ноги, как левое колено летело вперёд, а сам княжич падал на пол.

Ещё через пару месяцев его всё-таки поставили. Для ноги соорудили опору: несколько сосновых досок, что держали ногу прямой от стопы до бедра. Встать с коляски сам он не мог, но, если поставить – стоял, точно вкопанный. Стоило попытаться сделать шаг – снова летел вниз, будто никогда и не ходил. К тому времени вокруг него вечно суетился приставленный князем сын охотника. Тот самый, что был в тот день вместе с княжичем. Князь решил, что так тот отработает своё позорное бегство, хотя именно оно и позволило найти княжича вовремя.

За год княжич овладел правой рукой как прежде. Правая нога окрепла достаточно, чтобы как следует ударить зазевавшегося слугу или пнуть упавшую на пол чашку, но вот левая сторона отказывалась повиноваться. Да, он научился делать несколько шагов, но всё это вело к жуткой боли в скрюченных пальцах левой ноги, так что княжич перемещался только в коляске. Рука же и вовсе согнулась в локте и кисти, точно у нищего, просящего милости.

Когда разум пришёл в порядок, ему стало тяжелее всего. Ведь, пока он пребывал в полудрёме, он не мог осознать, что половина его тела обратилась в истукан, а как только осознал, так в сердце его поселилась злоба: злоба на всех вокруг, что без труда могли встать с кровати, снять с себя бельё, взбежать по лестнице или спрыгнуть с крыльца. Твари! Тупые твари! И отец, и брат с этим их жалким сочувствием, за которым скрывалась брезгливая неприязнь. Все они твари…

Шли годы. Княжич исправна растил внутри себя ненависть ко всему живому. За шесть лет он сменилось несколько десятков слуг. Большую часть из них он отхлестал до полусмерти. Конечно, сам он бы с этим не справился. Держал несчастных окрепший за это время сын охотника.

– Ты бы поостыл, Ярослав… – говорил он, держа за вывернутые руки очередного слугу. Никто из слуг не мог обращаться к княжичу вот так просто по имени.

– Ещё дышит, собака… Ещё дышит…

И княжич продолжал хлестать слугу своей длинной плетью со стальным кончиком до тех пор, пока пол перед ним не покрывался красными пятнами, будто поле маковыми бутонами. Затем, тяжело дыша, он откидывался в кресле, ронял плеть на пол и закрывал лицо правой рукой. Сын охотника быстро утаскивал слугу прочь. Либо к лекарю, если бедняга ещё дышал, либо на задний двор, откуда тело свозили в яму неподалёку.

– Феня! Феня! – кричал, придя в себя Ярослав. – Кати на улицу! Воздуха надо!

И Феня бежал к княжичу, старательно оттирая кровь на руках о тёмные штаны.

В один из таких дней, когда Феня выкатил Ярослава на крыльцо, подышать холодным воздухом, княжич, переведя дух, крепко задумался. Сын охотника даже решил, что тот уснул с открытыми глазами или сковала чудная судорога, но побеспокоить боялся – так и стоял молча чуть позади, придерживая коляску у края ступеней.

– Помнишь, как в кустах у берега лежали? – заговорил княжич, глядя всё также прямо перед собой.

– Угу.

– Не последний раз, а все другие.

– И другие помню.

Княжич на время замолчал. В голове его вертелись мысли, от которых он попеременно то хмурился, глядя на покалеченное тело, то улыбался, смотря вдаль.

– Хочу снова это видеть.

– Девок шоль? – открыто спросил Феня.

– Девок. И как их… И как берут девку…

– Да разве же теперь получится так? На руках мне тебя что ли снести в кусты? Да и мы не те уж, чтоб по кустам прятаться да подглядывать.

– А у тебя есть девка? – после недолгого молчания спросил Ярослав.

– Ну… – неопределённо ответил Феня.

– Так есть или нет?

– Есть.

– И что ты, уже был с ней?

– Ну…

– Что ты нукаешь?! – вспылил княжич, ударив здоровой рукой по подлокотнику. – Ты мне как есть говори! Брал уже её?

– Ну… То есть… Брал, будто…

– Будто бы?! – Ярослав обернулся. Лицо его искривилось в злобе, в глазах горел недобрый огонь от заходящего солнца. Княжич терял терпение.

– Брал, брал, – сдался сын охотника, опасаясь, как бы на этот раз его не схватили за руки и не поставили на колени.

Княжич опустил глаза. Казалось, он внезапно потерял интерес к разговору, что обрадовало Феню. Он прекрасно помнил эти игры с подглядываниями за местными девками, что прятались вдоль берега от родительских глаз со своими любимыми. Но теперь, когда Феня сам был любим местной девушкой, – дочерью гончара, –заниматься подобным ему совсем не хотелось.

– Веди в дом, – сухо сказал Ярослав.

Феня выдохнул и покатил коляску.

– До завтра, – сказал сын охотника, уложив княжича в постель.

– До завтра. Эй, погоди! – окрикнул Ярослав, когда Феня почти закрыл дверь в его покои. – Завтра с девкой приходи.

– Зачем это? – забеспокоился Феня.

– Я так хочу.

– Но зачем?

– Мне попросить брата?

Старый князь в тот год погиб в походе против степных кочевников и вместо него дела принял старший сын – Алексей. Последний славился природной грубостью и строгостью характера. Немногословный и дикий он с малых лет ходил вместе с дружиной, и в день смерти отца лично отсёк голову кочевнику, чья стрела поразила отца в сердце. Гибель князя-отца на его руках раскалила добела и без того горячее сердце.

Хоть Феня знал, что Алексей был в далёком походе с дружиной, всё же побоялся перечить.

– Приведу… – сказал он и закрыл дверь. 

3

Всадники настигли его у крутого обрыва. Несколько раз ему удавалось сбить их со следа, но каждый раз они находили его вновь. Мальчишка. Тот, самый, что выбежал из кустов, куда влетел камень, этот самый мальчишка кричал своим писклявым голосом из седла одного из всадников.

– Вон он! Вон!

Внизу шумела, разбиваясь о каменные столбы, река. Солнце клонилось к горизонту, и лучи его не проникали в узкую глотку ущелья, поэтому казалось, что это не вода там шумит, а пенится и взбивается серой дымкой сама тьма.

– Вон стоит! Вон! – визжал мальчишка, но он был больше не нужен. Сбросив ход, всадник скинул крикуна на землю и погнал быстрее, чтобы догнать товарищей, что уже обнажили мечи, настигая добычу.

– Стоять, сукин сын! Не вздумай! – кричали ему издалека, подозревая следующий – отчаянный – шаг.

Он бросил испуганный взгляд назад, затем снова посмотрел вниз – на чёрное тело реки, что бугрилось изломами и ревело воронками, разбиваясь о торчащие тут и там каменные рёбра. Судьба его была практически решена. Позади смерть непременная. Впереди же был пусть небольшой, но шанс: выжить в этой пучине тяжелых вод и каменных жерновов.

Он сделал шаг.

– Сто… – послышался крик одного из преследователей, но шум реки заполнил всё вокруг.

Всего несколько мгновений и его подхватил поток. Тут же бросило в сторону, крепко ударив спиной о грубый камень. Тот воздух, что он успел набрать наверху, оставил грудь, точно что-то ненужное – избыток прежней жизни. Лишь на миг его голова показалась над водой, он попытался вдохнуть, но спину скрутило от боли, и изо рта вырвался слабый стон. Будто бы влекомый подводными тварями он резко пошёл ко дну, где его развернуло несколько раз, причём так быстро, что понять, где верх, а где низ стало невозможно. Ещё несколько камней поприветствовали его ударами по плечам и коленям. Холод реки лишь немного сглаживал побои бездушных костоломов.

В какой-то момент голова его снова оказалась на поверхности, на этот раз он смог хорошенько вдохнуть, готовясь к новой схватке, но река больше не потянула вниз. Точно наигравшийся с добычей хищник, она успокоилась и мирно расположилась в тени, дав ему передышку.

Ненадолго.

Течение увлекло его за поворот, где перед ним развернулись пороги: безразличные каменные затылки омывались белыми космами пены, и лишь в одном месте он разглядел спокойный ход воды. Двигая замерзшими руками и ногами, он старался сместиться правее, но течение упрямо тянуло налево – в самую гущу смертельного танца реки.

Конечности свело. Он больше не чувствовал, как гребёт, да и вообще перестал понимать, есть ли у него руки и ноги: не оторвало ли их ударом об очередной камень. Отчаяние и бессилие накрыло его новой волной, поверх той, – настоящей, – что запихала его глубоко под воду.

Когда он вынырнул, оказалось, что его сместило правее, откуда уже можно было постараться догрести до берега. Неужели? Вот он конец его пытке! Он обернулся, чтобы разглядеть, далеко ли остались пороги. И в тот же миг в голову ему влетело свалившееся в реку бревно. Тело подхватило течением и двинуло налево, туда, где шум воды походил на истовый рёв грешников.

Очнулся он на каменистом берегу. Кругом ночь. Луна сверкала осколками на мокрых от брызг камнях, перекат реки тихо и угрюмо ворчал позади. Где-то дальше в высоких прибрежных зарослях переговаривались лягушки.

Он приподнялся и осмотрелся. От места, куда его выбросило, начинался пологий подъём. Сначала он пополз на четвереньках, затем, ощутив остатки сил, поднялся и побрёл. Несколько раз его качнуло в сторону, будто в память о реке, что унесла его прочь от смерти. Он вспомнил этот чёрный кипучий водоворот, вспомнил и тех четверых с мечами, что почти схватили его. Вспомнил и девушку во дворе, накрытую стариками родителями. Могла ли она выжить? Могла, останься он там, не убеги он, девушка была бы жива. Ведь виноват он. Он швырнул тот камень в княжьего сына. Только он и виноват. Но остаться он не мог. А она бы выжила, скажи она преследователям, кто он, откуда, куда он пошёл. Но ведь бедняжка ничего о нём не знала. Он ей ничего о себе не сказал, и ей нечего было сказать своему убийце.

Выбравшись на холм, он упал в траву. Он всё думал о девушке, что и рада была бы спасти свою жизнь, да только он не дал ей такой возможности. Она не знала даже его имени. Она молчала не от любви, а потому, что он ничего ей не дал взамен утех на берегу. Он забрал у неё слишком много. Забрал и ушёл. Он и прежде уходил: убегал десятки раз, но никогда не оставлял за собой крови.

Это последнее бегство, решил он. Так больше нельзя. Старики, закрывшие руками, неподвижное тело девушки, стояли у него перед глазами. Хоть он и смотрел на это издалека, но душа его сплелась воедино с чем-то, что родилось в тот миг на крестьянском дворе.

Оглядевшись, он обнаружил себя среди высоких холмов, окружённых стеной соснового частокола. Укромный уголок, зажатый между рекой и лесом. Отличное место для отшельника. Отличное место для грешника с кровью на руках. Отличное место, чтобы мир забыл о нём.

4

Феня привел её. Василиса была невысокая и крепкая девушка с крошечными испуганными глазками, что как-то нелепо близко уселись на круглом личике.

Старик слуга – единственный, кроме самого Фени, приближённый Ярослава – встретил сына охотника у покоев княжича.

– Просил проводить, – сказал старик, кивая, точно соглашаясь сам с собой. – Сюда идёмте.

Феня проследовал в ту часть дома, что прежде занимал князь, а теперь его старший сын – Алексей. Несмотря на светлый вечер на дворе, в доме были темно: все ставни были закрыты, точно готовилось какое-то таинство. Старик шаркал где-то впереди, изредка покашливая, будто проговаривая слова на неизвестном языке. Он провёл пару в комнату, освещённую небольшим количеством свечей, расставленных на большом дубовом столе.

– Сюда извольте… – сказал он, выставив дрожащую руку в сторону стола. – Ярослав велел угощаться.

Миг спустя старик растворился во тьме за закрытой дверью.

Стол был накрыт, точно для приёма гостей. Блюда с птицей, рыбой, пирогами с говядиной и луком, тут же каравай с сахаром. И один большой кувшин. Феня подошёл поближе и понюхал. Ставленый мёд из вишни. Его любимый! Это что, Княжич решил отблагодарить за службу? Феня испугался, что ничего доброго не случиться, когда Ярослав велел привести Василису, даже подумывал на миг о том, чтобы сбежать вместе с ней, а тут вот что! Стол, еда, питьё! Всё для них!

Но одно смущало его. Он посмотрел исподлобья на другой конец комнаты. Феня бывал тут и раньше: он привозил в коляске Ярослава на собрания князя с дружиной и советом. Князь думал, что Ярославу полезно будет послушать, хоть он ничего и не может сделать. Так вот зала это была просторная – два десятка шагов в длину, десять в ширину. Сейчас же свечи освещали лишь крохотную её часть. Что было на том конце – тьма не выдавала. И что, если там сам Ярослав? Сидит и смотрит, как…

– Фенечка, это для нас что ли? – прервала его мысли Василиса. Крохотные глазки её смотрели на ароматные яства. – За что же это?

Феня снова посмотрел на другой конец залы, будто ожидая знака. Но темнота осталась нема.

– Выходит так, Василиса. Садись тогда, что ли…

Он смотрел, как она с аппетитом принялась за пирог, облизывая после каждого кусочка свои пухлые пальчики. Его же никак не отпускала мысль о княжиче, что может следить за ними. Зачем ему это могло понадобиться? Чего он хочет, чего ждёт?

Феня бросил один взгляд на кувшин. Второй. На третий раз следом за взглядом к кувшину потянулась рука. Он налил немного в чашку и пригубил. Во рту широким облаком разлился медово-вишнёвый аромат. Единственный раз Феня попробовал такой мёд с подачки умершего князя – и сразу полюбил. Ничего лучше он в жизни не пробовал, а ведь однажды он пробовал с разрешения Ярослава редьку в патоке – даже она не могла сравниться с этим напитком. Но что-то было не так. Откуда-то, в самом конце, когда горьковато-сладкая гуща после доброго глотка уходила в желудок, являлся кисловатый вкус, от которого, чем больше он пил – тем более явно, во рту начинало щипать.

Окружённый медовый хмелем Феня сдался. Сначала осторожно, а затем развязно он брал еду обеими руками и впивался в неё, точно не евши несколько дней.

Василиса посмеивалась над Феней, щуря маленькие глазки.

– Так вкусно тебе? Ты дышать не забывай.

Сквозь медовый туман Феня сообразил, что Василисе тоже стоит налить ставленый вишнёвый мёд. Ну, когда и где она ещё такое попробует? Он налил ей в чашку и неловко двинул, разлив чуть-чуть на стол. Тёмно-красное пятно поползло по скатерти. Феня замер. На миг ему показалось, что он смотрит на кровяное пятно от какого-то несчастного, исполосованного плетью Ярослава.

– Ты что, Фенечка? – ласково спросила Василиса, успевшая попробовать мёд. Губы её налились глубоким цветом напитка.

Феня не сразу сообразил, где он находится и что делает. Откуда здесь еда? Почему он с Василисой? Тьма на другом конце залы дрогнула, Фене померещился отблеск чьих-то жадных глаз, но тут мысли его окончательно спутались. Лишь образ пухлых от вишнёвого цвета губ Василисы стоял перед глазами. Недолго думая, он отодвинул еду, наспех вытер руки о штаны и кинулся на девушку.

– Дурак! –смеялась она, игриво отстраняясь. – Чего делаешь? Не тут же! Ну! Кто зайдёт, увидит…

– Всё равно, – прорычал он, не веря своим же словам. – Пусть видят, коль хотят.

Феня бросил сердитый взгляд в темноту, где ему снова померещились два крохотных огонька. Но тут сквозь бредовый круговорот мыслей пробилась одна – прошла иглой до расстроенного разума. А если что-то было в мёде? Что-то не то? Но мысль эта захлебнулась в пьяном поцелуе Василисы.

– Можешь посидеть в коридоре, – виновато говорит Слава, – тут стул есть.

– Э–э–э... – медлит Саша, – не знаю. Раз мама болеет...

– Нет, нет! Давай, заходи. Ну, только в коридоре посидим. В комнату нельзя, там мама.

– Хорошо. – Слава проходит в тёмную прихожую.

У стены чернеет тяжелый, будто вросший в стену, пол и потолок, шкаф. Рядом кривоногая тумбочка с покосившейся дверцей. На ней пузатый телефон с барабаном. У стены напротив вешалка и деревянный стул. Когда-то у него была спинка, от которой остались лишь неровные зубья креплений.

– Сюда? – Саша показывает на стул?

Слава кивает, отодвигает телефон и запрыгивает на тумбочку, отчего та жалостливо скрипит, еще сильнее скосив дверцу.

В прихожей темно. Сильно пахнет лекарствами и испражнениями. Саша ёрзает на стуле, стараясь сесть так, чтобы деревянные зубчики не впивались в ягодицы.

– У вас света нет? – интересуется Саша, чтобы прервать молчание.

– Есть. Просто маме ярко. Ей больно от света.

Саша думает о вампирах. Ведь маму Славы никто не видит днем, но, возможно, её можно увидеть ночью: крадущуюся за жертвой во тьме клёнов. Это бы объяснило боязнь света. Саша улыбается, представив тучную вампиршу, что бежит с одышкой за поздним прохожим.

– Что? – спрашивает Слава, услышав смешок.

– Ничего, просто вспомнил шутку.

– Какую?

– Это школьная, ты не поймёшь.

Слава пожимает плечами.

– Хочешь есть? – спрашивает хозяин.

Саша понимает, что тревога не давала ему ощутить что–либо еще. Но теперь, сидя в укромной тьме чужой квартиры, он ощутил и голод, и усталость.

– Можно, да.

– Хочешь сосиску?

Саша кивает, но жест его остаётся невидим в траурной тьме.

– Хочешь? – переспрашивает Слава.

– Давай.

Слава уходит на кухню. С треском открывается морозильник. Слава возвращается и протягивает холодную мясную палочку.

– Я сварить не смогу. В кастрюле мамина еда. Но можно и так есть, – добавляет он. – Я уже пробовал. Будто фруктовый лёд, только мясной...

Саша не хочет замороженную сосиску, но ему неловко отказаться. Он берёт холодный брусок, кусает и с хрустом начинает жевать.

– Ну как?

– Нормально. Есть можно, – говорит Саша, а сам думает: но только один раз – не больше.

Тут из глубины квартиры доносится голос. Тяжелый и надсадный, будто зверь рычит из бочки.

– Слава–а–а! Слава–а–а!

Слава чуть вжимает голову в плечи, затем смотрит на закрытую дверь в комнату. Но не идёт.

– Тебя же зовут, – говорит Саша.

– Не меня, – отвечает Слава, не объясняя, какого еще Славу могут призывать в этой квартире.

Саша дальше грызёт мясную сосульку. За это время глаза привыкают к темноте коридора. Он различает в углу у двери обрюзгший пакет.

– Это мусор?

– Ага, – кивает Слава.

– Хочешь прихвачу, как пойду?

Слава молчит, затем мотает головой.

– Я лучше сам. Прогуляюсь заодно.

Разговор не идёт. Саша чувствует свою чужеродность. А еще чувствует тяжелую тайну болезни Славиной мамы. Он тут точно не к месту.

Вдруг Слава оживает.

– У тебя же есть комп?

– Есть. Не сильно хороший, конечно.

– Хочешь у меня диски взять?

– Насовсем?

– Может и так. Мы компьютер продали. Деньги маме нужны. Так что, посмотришь?

– Давай! – воодушевился Саша.

Слава осторожно приоткрывает дверь и пропадает в соседней комнате. В прихожую успевает просочиться запах пота и чего-то пряно–сладкого, будто забродившее яблоко. Саша прячет остатки замороженной сосиски в рюкзак.

Пару минут ничего не происходит. Саша смотрит в сторону кухни, откуда через закрытые шторы, как через ситце, льется тусклый свет. Полосы его застревают на старых обоях, состаривая их еще сильнее. На стене висит фотография. Свет падает только на лицо Славы, отчего кажется, что за плечи его обнимает сама тьма.

Открылась дверь. Какая-то женщина выходит в коридор из комнаты, держа в руке увесистый вонючий кулёк. Держит она его на расстоянии вытянутой руки, отчего зловонный шлейф обретает очертания сферы с радиусом в длину конечности женщины.

– Здравствуйте, – Саша подскакивает от неожиданности.

– Драсьте, – роняет женщина, подходит к пакету с мусором и сбрасывает туда кулёк. Тот с отвратительным звуком падает на дно. Затем женщина скрывается в ванной и выходит оттуда с тазиком, полным воды, а ещё губкой и каким-то белым тюбиком.

Саша провожает её взглядом, и тут из комнаты появляется Слава. Он несёт картонную коробку, звонко брякающую изнутри пластиковыми саркофагами дисков.

– А это кто? – тихо спрашивает Саша, указывая на закрывающуюся дверь.

– Она помогает с мамой. Вот, – Слава протягивает коробку, – бери любые.

– Можно несколько?

– Можно.

Саша снова садится на стул. Больно задевает деревянную иголку и садится на самый край. Достаёт упаковки и читает знакомые названия.

– Эта у меня есть, эта тоже. Эту комп не потянет. А это что?

Саша держит в руках коробку. На обложке воин в доспехах, вооружённый секирой, противостоит гигантскому пауку. В сетчатых глазах твари горят десятки огней.

– Пиратский «Моровинд», – говорит Слава. – У меня не устанавливается.

Саша смотрит дальше и на миг замирает на картинке с сексуальной вампиршей: красные волосы, обтягивающий костюм и два клинка в руках. Смешанные чувства влечения и неуместности этого желания щекочут внизу живота.

– Хорошая игра, – комментирует Слава. – Я дважды прошел. Бери.

Саша смотрит на блеск костюма в облегающих местах, и уже готовится достать упаковку из коробки, когда громко звонит будильник.

– Пять часов. Маме надо дать лекарства, – спокойно говорит Слава, уходит на кухню, затем скрывается в соседней комнате.

Саша убирает диск, а когда выходит Слава, уже стоит у выхода.

– Ты пошел?

– Да.

– Игру взял?

– Нет. Я вряд ли смогу поиграть в ближайшее время.

– Потом поиграешь.

– Я лучше еще раз приду. Можно?

– Конечно, только в комнату нельзя будет. А тут посидеть можно, – бодро говорит Славка. – Давай я с тобой выйду. Вынесу мусор

Мальчики молча выходят во двор. Саша провожает Славу до мусорных баков. У разинувших пасть контейнеров на них лениво смотрят бродячие собаки, вяло помахивая хвостами. Когда возвращаются к подъезду Славы, тот говорит:

– Ну ты заходи ещё. Посидим в коридоре, – повторяет он, – а, может, уже можно будет в комнату зайти...

– Хорошо, пока.

Мальчики жмут руки и расходятся по подъездам. Прежде чем зайти в свой, Саша достаёт из рюкзака подтаявшую сосиску и бросает её в кусты. Туда тут же семенит дворняга, что бродит неподалёку, подозревая лакомство. Саша же смотрит на окно. Из форточки вылетает новая струя дыма и ползет по стене дома, сливаясь с серым цементным швом.

5

Он медленно поднимается. Отстраненно разглядывает надписи на стенах, за которые однажды получил от матери. Получил ни за что: рисовал это Дима, – старшеклассник, живущий неподалеку, – однако получил за это Саша. Маразматичная бабка со второго этажа видела в дверной глазок, как Саша смеялся, читая "Ваша киска сдохнет от Вискас. Дохлый кот – мало забот". Она позвонила его матери и сказала, что это Саша изрисовал старые, как эта бабка, стены. Мать не разбиралась. Мать била. Она выучила, что Саша во всем виноват – никаких сомнений.

Мальчик доходит до двери. Достаёт ключ и пару мгновений решает, заходить ли. А куда деваться? Заходит. Дома горько пахнет сигаретами. Сумка матери висит на ручке в туалет. Одна туфля в углу, вторая – посредине коридора.

Саша снимает рюкзак и тихо кладет на пол, сам не знает, зачем осторожничает, ведь дома ему точно не скрыться. Открывает шкаф, прислушиваясь и оглядываясь на кухню. У него появляется последняя надежда, что мать напьётся и уснёт, уронив голову на стол, как бывало пару раз.

Саша решает дать матери еще время, чтобы напиться до беспамятства, и бежит в ванную.

– Александр! – слышит он с кухни.

– Я в душ, мам! – отвечает он, стараясь не выдать волнение. – Физра последней была.

Саша закрывает дверь и моется. Долго и тщательно. На два раза. Даже чистит зубы, лишь бы не показаться раньше времени. Затем решает высушить голову феном и почистить уши палочками. Глядя на огненно–рыжую серу на ватной головке понимает, что мусорка на кухне. А там показываться нельзя. Решает пока спрятать палочки в боковой карман рюкзака.

Саша выходит из ванной и столбенеет. Рюкзака нет. Или он оставил его за дверью? Ничего. Нигде в коридоре нет проклятого рюкзака. А в нем дневник!

Саша пробирается в комнату. Надевает домашнюю одежду и слышит:

– Александр! – надрывно вопит мать. – Сюда, бегом!

Саша идет на кухню. Идет и дрожит всем телом. Позвоночник отказывается держать спину, ноги ослабли. Мальчик тяжело дышит и смотрит в пол, оказавшись перед матерью.

Она сидит за кухонным столом, сложив на липкую скатерть тяжелую грудь. Широкие как у гориллы руки умиротворенно сложены одна на другую. На лице застыла тошнотворная и торжествующая улыбка. Чуть раскосые глаза из-за алкоголя смотрят совсем в разные стороны. Взгляд затуманен. Она глядит куда-то за спину Саши. Помимо пустой консервной банки с окурками, допитой бутылки водки, пустого стакана и тарелки с чем-то кроваво-красным, на столе лежит тетрадь с домашней работой по математике. Рядом, разинув зубчатую пасть, лежит его рюкзак.

Саша думает, что тетрадь пуста, но тут же осекается и проваливается куда-то внутрь себя. На всю страницу он видит рисунок, о котором успел забыть. И подпись:

"ОЛЬКА СУКА"

По несчастливому стечению обстоятельств, маму Саши зовут Олей.

– Это не про тебя, мам! Не про тебя! – Саша буквально кричит, когда мать начинает подниматься.

Она наваливается тяжеленными руками на стол. Стол скрипит и прогибается. Мать отталкивается и с трудом выпрямляет спину. На лбу появляется испарина. Глаза её гуляют. Улыбка же высечена на лице и никуда не двигается.

– А кто, сукин ты сын?! Кто эта Олька и почему она сука? – мать выходит из-за стола и двигается к Саше.

– Куаныш Ормековна. Это она Олька! Это её мы так называем!

Мать застывает. Покачнувшись, опирается рукой на стол. Чуть морщит лоб, соображая.

Саша вжимается спиной в холодильник и ждёт.

– Во–о–от оно что…

Мать подходит совсем близко, прихватив со стола тетрадь. Сворачивает тетрадь в рулон и со всей силы бьёт Сашу по голове. Боли нет, но горечь обиды вперемешку со страхом оставляет жгучие невидимые следы, что всю жизнь будут о себе напоминать. Он уворачивается, чуть отводя голову в стороны, ощущая себя заблудшей мошкой, что хотят прибить газетой.

– Олька сука?! Олька, да?! Это ты, – говорит, тяжело дыша мать, запуская по Саше новый удар, – ты и такие же идиоты, как ты! Это вы суки! Житья от вас нет! Тупицы!

Мать последний раз бьёт Сашу, бросает тетрадь на пол, затем хватает мальчика за волосы и со всей силы бьёт затылком о холодильник.

Саша плачет. Он цепляется за толстую и влажную руку матери, а та орёт:

– Руки убрал, говнюк! – и бьёт ещё раз. Затем отпускает волосы сына и, пошатываясь, бредёт в зал. – Закрой форточку, тварина! – говорит она напоследок, прижав руку к сердцу.

Пошла ты, думает Саша, пошли все вы!

По пути в зал мать несколько раз спотыкается, и Саша надеется, что она упадёт и разобьёт голову.

Из соседней комнаты доносится грохот. Что-то разбивается на осколки. Саша заглядывает в комнату. Мать лежит, растянувшись, на полу. Из руки торчат осколки разбитой вазы. Тут же рядом лежат искусственные хризантемы.

– Сашенька… – стонет мать, – помоги подняться...

Саша делает вид, что не слышит, хотя грохот падения донёсся до всех соседей. Под стоны матери мальчик уходит в свою комнату и закрывает дверь. Чтобы заглушить хриплые звуки пьяного бегемота он надевает наушники и садиться за компьютер.

Отвлечься от беспомощной туши всё не выходит. Пройдя несколько гонок, он всё–таки возвращается в комнату.

Мать шумно дышит. Слишком быстро для спящего человека. Руки всё также раскинуты в стороны. В правом предплечье торчат сияющие в закатном солнце осколки вазы. На ковре под рукой алое пятно крови. Тут Саша замечает ещё одно пятно, разлитое под головой матери. Он обходит безразмерное тело и кричит. Лоб матери покрыт кровью: из треугольной раны над правым глазом вяло сочится багровая гуща. Мальчик смотрит на журнальный стол и видит сбитый край.

– Мам! – Саша садится рядом и осторожно трогает её за плечи. – Ма–а–ам! – зовёт он.

Глазами оглушенной рыбы мать смотрит из–под полуприкрытых век. Пухлые губы свисают огромными мясными каплями. По щеке, разложенной дряблой подушкой, бежит смесь слюны с едой.

– Ма–а–ам! – Саша толкает её сильнее.

Дыхание её чуть сбивается. Хрип прерывается, губы вяло шевелятся.

Саша бежит к телефону. С трудом вспоминает номер скорой. Мысли путаются. Это он виноват? Она ведь просила помочь! Надо было статься с ней!

– Скорая.

– Помогите, маме плохо! Она упала и…

– Спокойно. Какой адрес?

Дальше всё как в тумане. Саша старается перевернуть мать, но ему не хватает сил. Затем носится в поисках таблеток, но ничего не соображает, глядя на эти длинные названия. Когда прибывает скорая, оказывается, что они тоже не могут вынести мать из квартиры. На вызов приехали две девушки. Саша бежит по соседям и находит троих мужчин. Один – изрядно выпивший, но оттого ещё больше готовый помочь. Мать кое–как переваливают на плотный плед и стаскивают в машину скорой помощи. Скорой нужны документы, и Саша бежит в квартиру и передаёт врачу сумку матери.

– Есть кому с тобой посидеть? – спрашивает врач.

– Да, – врёт Саша, – куда вы её повезёте?

– В первую городскую, которая за спорткомплексом.

Машина со скрипом трогается, набирает ход в узком проезде между машин и с криком сирены выезжает на проезжую часть. Тут Саша оглядывает двор. На балконах полно людей. Все смотрят вслед за машиной, затем оборачиваются на него.

– Чего уставились?! – орёт он, но голос срывается. Саша бежит в подъезд, взлетает на этаж и запирается на все замки, какие есть.

Пару минут стоит в коридоре, затем возвращается в свою комнату, где на экране горит сообщение: «Повторим гонку?»

Саша тупо смотрит на экран монитора, затем со злостью бросается к системному блоку и бьёт кулаком по кнопке выключения. Компьютер гудит, но ничего не происходит. Тогда Саша ныряет под стол и вырывает все провода из переходника, даже провод от настольно лампы.

Становится трагично тихо. В соседней квартире гудит кран. На одном из балконов переговариваются курильщики. Но в самой квартире тишина. Саша давно такого не слышал. Он проходит в зал, где лежала мать. На ковре темнеют два пятна. Саша садится возле большего и тычет в пятно пальцем. Ковёр мерзко хлюпает. Мальчик забирается на кресло и смотрит на пятна оттуда. Они, как и пятно от паука в дневнике, напоминают ему карту неизвестной страны. Целых две карты на ковре. Может, это два острова, на которых живут кровожадные воители с секирами?

Его отвлекает звонок. Саша подходит к телефону, снимает трубку.

– Алло.

– Стрельников? Куаныш Ормековна. Позови маму, – чеканят на том конце.

– Её нет.

– Когда будет?

– Не знаю. Она в больнице.

Молчание на том конце. Саша тоже молчит.

– Когда придёт?

– Не знаю. Скорая увезла её минут десять назад.

Саша смотрит на часы, с удивлением отмечает, что прошло уже сорок минут с тех пор.

– Врешь? – коротко спрашивает математичка.

– Нет.

– Так ты один дома?

– Да.

Учительница кладёт трубку. Саша ещё пару секунд слушает гудки и кладёт со звоном трубку на базу. Затем поднимает и резко бросает обратно. В последний раз поднимает трубку и обрушивает на рожки телефона. Звон и хруст заставляют Сашу остановиться.

– Тебе какое дело, один я или нет, тварь ты старая! Пизда сморщенная! Пошла ты нахуй! Сука ты, Олька! – проорал Саша в пустоту.

6

Что же теперь делать? Ехать за матерью? Звонить деду в деревню? Оба варианты кажутся плохими: мать наверняка оперируют или что-то еще – Саше там не место. Дед тоже не приедет: за пределы деревни дед выходил в последний раз в пылу белой горячки. Полиция привезла его потом обратно совершенно голого, со следами укусов диких животных. Местные его потом называли "Маугли" или "Дикий дед". Да и зачем ему звонить? Дед скажет, что это Саша довел мать. И будет прав. Будет же? Если бы Саша не нарисовал тот рисунок, мать бы спокойно допила водку и завалилась спать до утра. На звонок Ольки она бы не ответила. Но Саша нарисовал. И нарисовал не на пустом месте. Куаныш Ормековна устроила показательное унижение мальчика перед половиной класса. Заставила писать огрызком мела. А еще ударила его. Рисунок – меньшее, что она заслужила.

Саша представляет, как берёт из пинала циркуль и всаживает долговязой математичке прямо в висок. Игла небольшая, не убъёт. Ему этого и не надо. Хотя можно даже не бить, просто приставить к тощей шее, чтобы напугать. Саша хочет видеть испуг в глазах той, что сама внушает страх. Можно даже пару раз затем дать ей по рукам. Как она ему. Только кулаком, чтоб больнее.

Что-то щёлкает на кухне. Мысль о насилии над Олькой замирает. Что если кто-то пробрался в квартиру, пока он был с врачами из скорой? Он ведь не закрывал дверь, пока бегал туда–сюда.

Саша берёт в коридоре широкую и тяжелую ложку для обуви. Будто с мачете в руках, он идёт на кухню. В холодильнике и тумбах не спрятаться, а вот за шторкой...

Саша со всей силы бьет наотмашь по продольным складкам. Гулко звенит батарея – единственное, что скрывает штора.

Снова громкий щелчок.

Саша оборачивается, выставив перед собой оружие. На столе еще раз трещит пластиковая бутылка с окурками.

– Тупая бутылка! – Саша бьет по сосуду. Тот отлетает, разбрызгивая грязную воду на стену.

Внезапно мальчик понимает, что остался один. Нет, он и раньше понял, что остался один, и некому его защитить, но теперь он понял, что остался один – и некому его отчитать, некому бить.

– И ты пошла отсюда! – говорит он железной ложке и бросает, точно копьё, в тёмный коридор. Ложка бьется об шкаф и истерично дребезжит, задевая каждую ручку.

Саша достаёт с полки нож. Несколько раз машет им, нарезая воздух на крупные мясистые части. Затем пробует другой – чуть длиннее. Отмечает, что ручка у ножа вся исцарапана и неприятно лежит в ладони.

Сделав со вторым ножом пару выпадов, он возвращает и его на место. Тянется к верхней полке, припоминая грозный голос матери:

– Не лезь, куда не просят!

Саша на миг замирает, оглядывается по сторонам, затем открывает дверцу и достаёт с верхней полки тесак. Настоящий топор для рубки мяса. Отлично лежит в руке. Тяжеленное тело топора блестит, ловя свет пробудившихся дворовых фонарей, что любопытными мордами заглядывают в окна.

– Не лезь куда не просят! – слышит он эхо.

– А ты останови... – говорит он и с размаху рубит голову невидимого противника.

Саша ходит по квартире и машет тесаком, будто мясник, разминающийся перед кровавой сменой. С таким оружием Саше не страшны трусливые воры, что прячутся за шторками.

Вдоволь намахавшись, Саша садится за компьютер, пристроив тесак рядом. Мальчик тычет кнопку запуска, но компьютер упрямо молчит. Тогда Саша возвращает все провода на место, и электрическая кровь вновь бежит по синтетическим артериям.

Он играет несколько часов подряд. Разъезжает на гоночной машине по виртуальному ночному городу, пока на реальный город тяжелой грудью не наваливается настоящая дремучая ночь. Саша отмечает тьму, подступившую к окнам, но и не думает идти спать. Голова гудит, поперхнувшись непонятными чувствами. Он бесцельно катается среди колоний полигонов до двенадцати ночи.

Когда поднимается со стула, в глазах резко темнеет. Переждав, когда стая мушек уляжется, Саша идёт на балкон. Над городом застыло звёздное море. Саша вглядывается в россыпь дырочек, заполненных блестящей пудрой, силясь различить среди них медведей, лебедя, рака, скорпиона. Ничего, лишь точки на карте бездонной глубины, безразличной к мечтам о своём покорении. А сколько там должно обитать тварей, думает Саша. Какого хочешь размера, с самым безумным количеством глаз и конечностей, а может, вовсе без них. Существа бесплотные, неосязаемые, невидимые. Призраки и духи могут населять тот далёкий край, что отсюда даже не виден.

Мальчик тяжело вздыхает, ощутив себя самым маленьким существом на земле. Одиноким и беззащитным пред безумными ужасами, что ютятся в межзвёздной пустоте. Слышал бы он сейчас пьяный храп матери, ему было бы спокойнее.

Тут Саша замечает тень, скользнувшую под фонарём на другом конце двора. Она похожа на огромную борзую, насколько успевает сообразить мальчик. И пусть он видел её лишь миг, чувство неестественности существа успевает застрять в мозгу мальчика. Саша падает на колени, прячась за пластиковым щитком балконного ограждения. Смотрит в щель между перилами, стараясь различить, куда делось существо.

Возле одного из подъездов дома напротив загорается огонёк. Кто-то курит под козырьком. Пока человек курит, пространство вдоль дома безжизненно, но как только захлопывается подъездная дверь, от тёмного пятна кустов выделяется вытянутая клякса. Резким прыжком она пересекает дорогу, уставленную машинами, скачет по теням на детской площадке, мастерски избегая взора фонарей. Пересекает весь двор и замирает, прячась под машиной.

Саша видит торчащую из–под машины тощую конечность. Существо замирает. Из-за угла дома показывается автомобиль. Копейка, бухтя на кочках, пересекает двор. В какой-то момент тусклые фары освещают пространство под машиной-убежищем и Саша различает блеск двух крохотных глаз. Копейка, сердито ворча двигателем, сворачивает к гаражам и замолкает. Как только существо оказывается в тени, оно перескакивает к дому Сашки и пропадает под балконами.

Мальчик чуть высовывает голову и замечает, как дрожат кусты. Слышится слабый рык. Затем скулёж. Из куста выбегает бродячая собака, оставляя за собой тёмный след на асфальте. Собака бежит и воет на ходу от страха. Из кустов же выпрыгивает существо и цепляется за первый балкон.

Саша бежит к тесаку. Хватает холодное оружие и на миг замирает, прислушиваясь ко звукам снаружи. Слышится громкий скрежет. Существо взбирается по балконам.

Мальчик закрывает балконную дверь и ныряет за штору, держа у груди тесак, точно оберег. Пару секунд Саша не дышит. Не дышит и не думает. Затем, будто соскальзывает в яму, осознавая своё положение. Он один. По балконам лезет неизвестная тварь, а он, вместо того чтобы бежать и просить помощи, готовит твари ловушку. Безумец!

Воздух в лёгких заполняется углекислой горечью. Саша шумно выдыхает, тут же старается дышать тихо и прислушивается. Сжимает тесак так сильно, что сводит пальцы. С балкона доносится шум. Что-то скребётся по двери. Тихо дрожит стекло, слабо брякает о колечко носик шпингалета.

Саша чуть поворачивается к щели между шторой и стеной, откуда виднеется полоса наружного мира. На балконе находится высокая и тощая тень. Не сумев отворить дверь, существо отходит в сторону и затихает.

Через пару мгновений доносится шум с кухни. Форточка! Саша не закрыл форточку! Неужели такое большое существо сможет пробраться через…

Что-то падает с кухонного стола. Затем доносится звук мнущегося под тяжестью пластика: видимо, существо наступило на бутылку с окурками.

На Сашу набрасывается страх – такой, что не пошевелиться. Мальчику остаётся лишь следить за звуками. Он слышит, как шуршит бумага. Кажется, существо обнаружило на полу тетрадь.

Мальчик не может поверить, что слышит дальше. Хриплый смешок. Существо смеётся, обнаружив что-то в тетради. Но там ведь ничего нет, кроме идиотского рисунка.

Саша выглядывает из-за шторки. Свет уличного фонаря, что пробивается через кухонное окно, встречает на пути тощую сутулую фигуру, выбивая из неё тень на стену коридора. Сашкины мысли путаются. Тень эта сильно напоминает силуэт сушёной математички. Этой дальней родственницы самых мерзких из членистоногих. Но это же не может быть она?! Ерунда. Это что-то другое…

Тетрадка отправляется на пол, тень опускается туда же и движется дальше – в коридор. Затем открываются дверь в ванную и туалет. Слышно, как существо шумно затягивает воздух в ноздри.

Саша снова прячется за шторку. Существо перебегает в спальню. Шумно стучит лапами. Рыщет там, гремя мебелью. Опять громкий вдох, переходящий в несколько коротких, точно принюхивается собака.

Короткой перебежкой существо добирается в зал. Саша видит очертания через штору. На фоне темноты комнаты возникла тьма более глубокая и насыщенная. Существо перебирает лапами и замирает на середине комнаты. Припадает так низко, что сливается с ковром. Следующий звук не сразу добирается до сознания мальчика. Оно что, лижет ковёр? Там же кровь!

Существо причмокивает и вновь принюхивается. Сердито скребёт лапой по ковру, с рыком бросается в спальню, шумит там какое-то время и возвращается обратно. Снова замирает у пятна и слизывать кровь.

Вдруг на улице начинают выть бродячие собаки. Существо задирает голову, настороженно оглядывается и возвращается к пятнам на ковре.

Саша чуть отодвигает шторку. Видит сутулую спину. Длинные тощие ноги. На существе нет одежды. Кожа существа пепельно–серая. Остистые отростки позвонков топорщатся зубчиками шестерёнок. Спина заканчивается увесистым горбом, скрывающим голову.

Саша решает, что лучшего момента ему не представится. Он тихо выбирается из-за шторы. Не дыша, подбирается к существу сзади. В нос ему ударяет запах бензина и лимона.

Мальчик со всей силы бьёт существо точно в горб. Топор с визгом влетает в грубую ткань. Существо чуть оседает, дёргается в сторону. Саша наносит второй удар в область правого плеча. Существо визжит, хрипит. Бросается на кресло, с тесаком, застрявшим в костях. Переваливается и скачет на кухню.

Саша слышит грохот. Затем разбивается стекло. Что-то громко падает на землю под окнами.

Мальчик выскакивает на балкон. Смотрит вниз, но только и видит, как вдоль дома, ковыляет уродливое пятно. Уже не такое быстрое. Кажется, бежит на трёх конечностях. А за ним по пятам, с лаем и охотничьим визгом, следует стая собак. Одна из них прихрамывает на переднюю лапу. Существо бросается за угол дома, свора пропадает там же. Какое-то время ещё слышны лай и рык, но спустя пару минут, всё затихает.

7

Половину ночи Саша места себе не находит. Блуждает из комнаты в комнату, от окна к окну, вглядывается замершие тени ночного двора, ожидая, что одна из них вот-вот оживёт и ринется к его балкону. Но ничто не шевелится, ничто не нападет, всё вокруг мертво.

Ближе к четырём утра Саша все–таки засыпает, сидя в кресле, прижатый усталостью и истощённый невозможным.

Будильник упрямо кричит о наступлении нового дня. Саша смотрит по сторонам, соображая, где он. Это его квартира, да, но откуда здесь столько багровых пятен? Два из них он узнаёт – это следы матери, но откуда другие? Чёрная дорожка тянется через другое кресло на кухню и заканчивается у разбитого окна.

Саша наливает чай, поглядывая на следы безумной ночи, будто бы это было не с ним.

Через десять минут он выходит в школу, обходит дом, поглядывая на переломанные кусты вдоль первого этажа. Часть растений покрыта крупными тёмными пятнами.

Мальчик сворачивает за угол. Солнце как раз освещает небольшой пустырь. В траве спокойно дремлет стая бродячих собак. Неподалёку от них находится что-то отдалённо напоминающее человеческое тело. Из костно–мясного бугра торчит тесак.

Одна из собак приподнимает голову и глядит на Сашу чёрными заспанными бусинками. Не видя в мальчишке угрозы, собака разевает пасть, высунув длинный язык. Затем поднимается на лапы и, прихрамывая, перебирается на другое место, где сворачивается клубком и тут же засыпает.

Саша доходит до школы. Совершенно не замечает, как проходят первые три урока. Он ни с кем не говорит, по счастливой случайности его не вызывают к доске.

Во время урока русского языка в класс заходят полицейский вместе с директором. Они забирают ненадолго Виктора Анисимовича, затем возвращаются вместе и останавливаются возле доски.

Саша следит за полицейским, а тот внимательно вглядывается в лица учеников. Саша ждёт, что его сейчас выведут из класса и уже готовится встать, когда озадаченный учитель русского языка спрашивает:

– Ребят, а кто у вас вел информатику?

Саша выдыхает, и внимание его тут же растворяется среди облаков за окном.

– Николай Иванович! – отзывается Виталя.

– А Андрей Муратович вёл когда-нибудь?

– Нет! – отвечает всё тот же Виталя.

– А может кто-то общался с ним или…

Саша не слушает. Это не за ним, а значит – всё равно, о чем там вяло брюзжит Виктор Анисимович. Главный тихоня класса – Артём Милов –  выходит следом за директором и полицейским, но Саша этого не замечает.

Четвертый урок – математика. Класс собирается вместе. Проходит перемена. Вместе со звонком в класс заходит тишина. Все смотрят на дверь, ведущую в коридор.

– Она не придёт, – говорит Саша, глядя на чёрную гладь доски.

Одноклассники смотрят на него, как на безумца. Он и правда похож: бледный, потрёпанный, чуть покачивается на стуле, глядя в одну точку перед собой.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает кто-то.

В этот момент заходит молодая девушка. В бежевых брюках и свитере. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост. В руке у неё классный журнал.

– Дети, меня зовут Наталья Алексеевна. Я какое-то время буду заменять вашу учительницу…

– А что с Куаныш Ормековной? – спрашивает Виталя.

– Завуч пытается разобраться. Уверена, что скоро мы всё узнаем. Давайте займёмся математикой.

Девушка улыбается и оглядывает класс. Затем раскрывает журнал и морщит брови.

– Ого. Стрельников Саша, это кто?

Класс оборачивается на мальчика.

– А что это у тебя две двойки? – искренне интересуется Наталья Алексеевна.

– Он не сделал домашнюю работу и…

– Я не тебя спросила, – осекает учительница Виталю. Тот ёрзает на стуле, но замолкает. – Саша, в чём было дело? Ты в чем-то не разобрался?

Кажется, разобрался, думает он. Прошлой ночью.

– Давай попробуем вместе, – говорит учительница, – выходи к доске.

Саша нехотя бредёт меж рядов. Берёт мелок и пишет, что ему говорят.

– Ну, попробуй решить.

Саша бездумно смотрит на буквы, спаренные с цифрами. Слёзы подступают к глазам. Сил их сдержать нет. Когда показывается первая капля на щеке, Наталья Алексеевна подходит к мальчику. Тот резко отстраняется, но учительница просто берёт второй мелок.

– Всё хорошо, – говорит она тихо. – Давай вместе. Смотри, попробуем перенести эту часть сюда…

Саша следит, как она нежной рукой выводит красивые цифры, слушает её спокойный голос. И слёзы бегут сами собой.

Эхо звонка не успевает впитаться в выцветшие школьные стены, как в класс заходит тёмная и тощая фигура. Куаныш Ормековна прижимает сухой рукой к торчащим под блузкой рёбрам классный журнал. Свободная рука у неё тоже прижата к телу и согнута в локте, будто клешня богомола. Указательный палец замер у рта. Звучащие миг назад голоса одноклассников гибнут в мрачном взгляде математички. Она пару секунд смотрит на детей из–под чёрной чёлки, прикрывающей затемненные очки, и проходит к учительскому столу. Бросает журнал и, не садясь, перебирает длинными пальцами тетради с домашней работой. Вновь поднимает глаза, смотрит точно на Сашу.

– Стрельников! – Она называет его по фамилии, как и всегда. Других называет и по имени, особенно двух любимцев: Женю и Виталю.

Саша нервно сглатывает, хотя рот его совершенно сухой.

– Тетрадь?

– Забыл дома...

– Но ты, конечно, все решил, да?

Саша осторожно кивает, пытаясь распознать, где припрятан капкан.

– Дневник, – она тычет бледным указательным пальцем в край своего стола. – Или ты и его забыл?

Ничего он не забыл. Девственно чистая домашняя тетрадь лежит в рюкзаке. Просто его одноклассник, добродушный и улыбчивый Илья Кривоносов, что всегда давал Саше списать домашнюю работу, последнюю неделю не появлялся в школе. Говорили, что у него проблемы со здоровьем, и он лежит без сознания в детской больнице. Мальчишке не повезло: он заболел, когда остался дома один – родители в тот день уехали на дачу, а потому помощь он получил очень поздно. Говорили, что врачи ещё борются за его жизнь.

Пока Саша несёт дневник, в спину ему летят сдавленные смешки. Вообще одноклассники у него не злые, но в 407 кабинете сочувствия не найти, будто сам воздух в классе на двенадцать парт выдавливает из людей всё хорошее.

Это всё она, думает Саша. Она портит всё вокруг.

Мальчик смотрит исподлобья на Куаныш Ормековну. Выдерживает только секунду её ответного взгляда из-за затемненных стекол. В её черных глазах кипит густая и вязкая злоба. Саша разворачивается и хочет вернуться на место.

– Стоять.

Сердце на секунду замирает, затем отчаянно бьётся о рёбра, как дикая птица в прутья клетки.

– Бери мел. Записывай.

Она диктует быстро, чеканит слова, точно забивает гвозди. Саша бросается к мелку, вонзает острый край в бескрайнюю гладь доски. Мелок рассыпается в руках. Он бросается к другому, но остался только розовый. Саша на память дописывает уравнение. Розовый мелок ужасно громко скрипит по доске, выцарапывая символы. Закончив, Саша оборачивается на класс. Одноклассники смотрят то на него, то на учительницу.

Куаныш Ормековна стоит лицом к окну. Саша видит её сутулую спину и согнутую в горб шею. Одна рука её безжизненно висит вдоль тела, вторя согнута в локте. Наверняка, думает Саша, она держит палец возле рта. Он вспоминает высохшего паука, что посмертно застрял в своей паутине на первом этаже в подъезде. Лапки его вытянулись вдоль тельца, вопреки обычному сворачиванию в бутон. Вот и она со своими вытянутыми тощими голенями, торчащими из–под фиолетовой юбки, с вжатой в тело головой напоминает ему членистоногое, лишь прикидывающееся человеком.

Она оборачивается в тот же миг, будто слышит мысли Саши. Смотрит молча, прижав указательный палец к сухим и тонким губам. Рот её приоткрыт. Саше кажется, что оттуда вот-вот выползет сонная муха.

– Это еще что?

– Мелок сломался. Был только розовый.

Она достаёт из стола коробку с новыми мелками, открывает и ставит поверх Сашиного дневника. Он видит, как по обложке с известным португальским футболистом рассыпается белая известковая пыль.

– Бери новый.

Куаныш Ормековна упирается указательным пальцем в стол возле коробочки. В этот момент перст её походит скорее на иглу, чем на часть человеческого тела. Начни стол под её пальцем вращаться из приоткрытого рта учительницы, точно из жерла граммофона, зазвучала бы музыка, сотканная из стонов детей, прошедших через то, что проходит Саша.

Мальчик тянется к коробочке. Достает оттуда мелок и роняет на пол. Тот разбивается пополам и укатывается двумя частями под ближайшую парту. Виталя – один из любимчиков, что сидит за первой партой, – ныряет услужливой золотой рыбкой вниз и достает оба фрагмента Сашиной оплошности.

– Спасибо, Виталя. Положи в коробку.

Мальчик заботливо кладет мелки на место.

Саша вновь протягивает руку к коробочке, но тут же получает хлесткий удар тощей кистью учительницы.

Руку обжигает. Саша отходит назад и непонимающе смотрит на учительницу. Та бесстрастно глядит на него через теневую завесу очков.

– Бери мел.

– Я и хотел, – отвечает Саша, потирая руку. Слезы блестят мелкими бусами в уголках глаз. Он сильно кусает нижнюю губу, и боль заглушает обиду.

– Так бери, – говорит учительница.

Саша вновь тянется к коробочке, но уже издалека, ожидая подвоха. Только пальцы его подтягиваются к посыпанному меловой пудрой краю, как по кисти вновь прилетает удар.

– Не этот, идиот! На полу! – Она протягивает тощий палец куда-то в сторону.

Саша оборачивается: на полу у ножки ближайшей парты лежит крохотный осколок мела, похожий больше на сорванный ноготь, чем на инструмент для письма.

Он подбирает свидетельство своей оплошности и буквально вонзает его в доску, и пишет, пишет. Сам не знает, что. Пишет, лишь бы что-то делать, а не стоять под взглядом Куаныш Ормековны. Саша чувствует себя букашкой в сети членистоногого хищника.

Он пишет и слышит тихие смешки одноклассников. Старается писать все быстрее, отчего мелок рассыпается окончательно, оставляя на пальцах лишь призрачный след. Саша вновь берёт розовый мелок. Продолжает царапать что-то, сочетая буквы и цифры, какие только приходят в голову. Слезы больше не держатся в глазах. Стекают по лицу горячими струями. Что-то бежит из носа.

– Стой!

Но он не останавливается. Все царапает, вдавливая со всей силы розовый кончик, желая лишь одного: чтобы весь мир вокруг раскололся вместе с этим сраным мелком, сраной доской, сраной математикой, сраной Куаныш Ормековной.

– Я сказала, стой!

Она хватает его за руку. Резко дёргает в сторону. Мелок со скрипом чертит кривую и отправляется в свободный полёт.

– Что ты написал?

Она стоит близко. Голова чуть наклонена. Сухое и безжизненное лицо, вяло подрагивает. Из приоткрытого рта пахнет кислятиной. А ещё духи: Саша никогда не нюхал настолько яркого и неприятного запаха. Будто кто-то смешал бензин с лимоном.

– Не знаю, – глотая слёзы, говорит он.

– Это было в домашней работе. Ты же её делал? – в голосе слышна издёвка.

– Нет.

– Что?

– Ничего я не делал! – кричит Саша.

Она отпускает его руку, но лицо её – тусклое, как пластиковая маска, – все еще возле лица мальчика.

– Врун, бездельник, и плакса, – заключает она. – Садись.

Саша бежит на место и обрушивается на парту, закрыв лицо руками. Учительница царапает что-то в его дневнике.

– Передайте этому… – говорит она, вяло протягивая дневник в пустоту.  

Саша думает только о том, чтобы эта тварь сдохла. Чтобы все они сдохли. Все, кто видел этот позор.

– Позвоню твоей матери. Пусть думает, что делать с таким тупицей. Нечего делать тебе в этой школе. Тебе в общеобразовательную надо, там таких как ты полно.

Кто-то протягивает дневник. Саша хватает его, подскакивает с места и со всей силы запускает в открытое окно. Дневник, расправив страницы-крылья, с шелестом вылетает наружу.

Миг тишины.

Куаныш Ормековна смотрит в окно, затем говорит, не оборачиваясь.

– Пошел вон, Стрельников.

Саша хватает рюкзак. Тот цепляется лямкой за спинку стула. Саша тянет, гремя и ругаясь. Стул цепляется за крючок на ножке парты. Мебельный конгломерат беспощадно путается, все растягивая Сашин позор. Надрываясь, мальчик срывает лямку рюкзака и выбегает прочь из кабинета, хлопнув от всей души дверью. Он слышит, как падает на пол известка, отвалившаяся от стены. Но ему все равно. Он хочет оказаться подальше от звериного логова.

2

До перемены целых полчаса. Саша сбегает по лестнице на первый этаж. Прячется от любопытных глаз в укромном коридоре возле учительского туалета. В этом крыле всегда прохладно, темно и пахнет сигаретами.

Эта сука может позвонить матери, думает Саша. Она и правда может. Такая не будет пугать зря.

Мать и так поколачивает Сашу после каждого собрания. Теперь будет новый повод.

– Каждый раз одно и то же: Коваленко молодец, Петров молодец, даже Юльку Орехову похвалили. А про тебя знаешь, что сказали?! Что нам стоит ещё раз подумать, не поменять ли школу! Как же ты меня бесишь! – Говорит мать и обрушивает на голову Саши увесистую руку. Громко и звонко. Затем ещё и ещё, пока не собьёт дыхание. У матери больное сердце: она хватается за огромную грудь, страдальчески закрывает глаза и тяжело вздыхает.

– Смотри, до чего мать довёл…

Саша смотрит в окно, откуда виднеется его дом. Тяжеловесная пятиэтажка на семь подъездов разлеглась ленивой гусеницей среди россыпи гаражей и покрывшихся первой зеленью клёнов.

Собственно, именно благодаря близости к дому, он и попал в эту школу. Никаких склонностей к математике и физике, а это специализация школы, у него нет. Мать любит рассказывать, как он покорил какую-то приёмную комиссию. Покорил тем, что смог объяснить, как наступает день и ночь. Якобы из-за какой-то энциклопедии о космосе, которую ему подарили на выпускной из детского сада.

– А теперь что, а теперь вот. Всех хвалят, а тебя только ругают… – обычно так завершает свою речь мать.

Саша не помнит никакой приёмной комиссии. Есть ли они вообще в школах? И как можно проверить склонность к математике у тех, кто складывает лишь кубики в пирамидку, а делит только пачку сухариков по принципу «друг–враг».

Саша пытался как-то найти эту энциклопедию, но ничего.

– Потерял, ротозей… – говорит мать, вздыхая. Ради такого руку она не поднимает.

Но сегодня, если Куаныш Ормековна позвонит, она поднимет – и не раз. А потом долго будет сидеть с закрытыми глазами и тяжело дышать. Тогда Саша принесёт ей лекарства. А она ударит его ещё раз и скажет, что хоть на что-то он годится. Сможет работать санитаром.

Саша начинает думать. Что если прямо сейчас решить домашнюю работу и подрисовать себе оценку. Сказать матери, что после уроков задержался и всё–всё решил. А звонила математичка ещё до того, как Саша пришёл на отработку.

Саша воодушевляется. Это может сработать. Он достаёт тетрадь и учебник, раскладывает всё это на подоконнике, прикрывшись от коридора пыльной и старой шторой. Затем тянется за дневником, чтобы посмотреть номера заданий и вспоминает, что дневник-то лежит где-то под окнами школы.

Он перелистывает страницы учебника, в надежде узнать уравнение, которое писал на доске, но ничего не выходит. Это как искать китайский символ среди японских, когда всю жизнь видел лишь русские буквы – и те в букваре. Саша со злостью захлопывает учебник. Затем понимает, что Куаныш Ормековна может позвонить и после работы, когда сам Саша уже будет дома. Тогда за обман его будут бить ещё сильнее.

Саша достаёт ручку и рисует в тетради огромного паука с женским лицом. Лицо получается похожим на рваный блин, тот, что первым покидает сковороду. Но очки и чёлка у него хорошо получаются. Затем ниже он пишет:

«ОЛЬКА СУКА»

Вся параллель называла Куаныш Ормековну «Олькой», с лёгкой подачи весельчака Дюши Троеглазова из параллельного класса. Он же придумал  её первое прозвище – «Орк».

Саша отстраняется от рисунка и невесело хмыкает. Возвращается к ручке и подрисовывает крохотную мушку в углу, оплетённую паутиной.

Громко брякает дверь туалета.  Саша выбирается из–под шторы и пристально вглядывается в конец коридора. Почему-то ему кажется, что это Куаныш Ормековна выйдет сейчас из туалета, держа чёртов палец возле чёртового угла рта.

Но это не она. Учитель информатики Андрей Муратович запирает туалет на ключ, поправляет свитер и идёт по коридору. Он замечает замершего с тетрадью в руке Сашу. Широкие усы информатика подпрыгивают, глаза чуть щурятся, как у доброго кота.

– Прогуливаешь? – подмигивает он.

Саша молча кивает. Затем опомнившись, говорит:

– Меня выгнали.

Андрей Муратович останавливается. Смотрит вдаль.

– Раиса Дмитриевна?

– Нет.

– Ну не Василий Васильевич, же?

– Нет.  Куаныш…  – он не успевает договорить. Андрей Муратович хмурится и машет рукой в бездонную пустоту коридора.

– Всё ясно.

Андрей Муратович молчит какое-то время, смотрит с прищуром в дальний конец коридора, точно ожидает разглядеть номер приближающегося поезда. Затем закатывает рукав и смотрит на старенькие часы с ремешком из потрескавшейся кожи.

– Ещё пятнадцать минут до конца урока, да?

Саша кивает.

– Хочешь чаю?

Предложение настолько необычное, что Саша не сразу находится.

– Мне нельзя, наверное…

– Кто сказал?

Саша пожимает плечами. Андрей Муратович подмигивает и жестом говорит идти за ним.

Информатик достаёт из кармана связку ключей и открывает дверь в кабинет под номером «134». Внутри темно. Все шторки закрыты. По периметру стоят десять тощих парт с компьютерами. Экраны пузатых мониторов горят рябящей синевой. По некоторым из них летают из угла в угол, точно неприкаянные духи, значки «Windows».

Саша не был в этом кабинете. Его уроки проходят в другом крыле – у Коли Пирата. Так зовут одноглазого учителя информатики и физики. Говорят, глаз он потерял, когда сам был школьником. В драке он получил железным прутом, отчего глаз лопнул. Обидчик попал в детскую колонию. Был в школе и ещё один слух: говорили, что Коля Пират дождался, пока напавший на него выйдет из колонии и замочил обидчика в одном из тёмных дворов. Вбил ему железный прут в глаз. Проверить это никто не мог, однако ореол насилия и смерти вокруг одноглазого информатика гарантировал отличную дисциплину.

– Пойдём со мной.

Андрей Муратович указывает на дверь, ведущую в небольшую комнату. Внутри темно, как в гробу. Саша вдруг понимает, что ни от кого из учителей, никогда в жизни, не получал ничего хорошего. С чего бы этому произойти сейчас? Наверняка Андрей Муратович включит свет, и Саша увидит кучу пыточных инструментов, колющего оружия или чего-то подобного.

Щелкает выключатель. Перед Сашей появляется крохотная комнатка с небольшим круглым столиком, накрытым клеёнкой в клеточку. На столике чайник, банка растворимого кофе, чуть помятая пачка с чайными пакетиками, по–собачьи высунувшими свои одинаковые языки. Под столом тихо гудит карликовый холодильник. У стены за столиком находится открытый шкаф, заставленный учебниками, справочниками. В углу у стены стоит коробка с VHS–кассетами, промаркированными по номерам.

Андрей Муратович замечает взгляд Саши и закрывает коробку, склеив два картонных уха отошедшей полосой скотча.

– Люблю смотреть кино на даче, – говорит он, словно оправдываясь. – Вот хочу увезти ещё несколько фильмов.

Саша кивает.

– Чай, кофе?

– Чай. Кофе мне нельзя.

– Тебе многое нельзя, я так смотрю.

– Мама не разрешает, – сознается Саша, хотя сама мама хлещет, что угодно.

– А мы ей не скажем, – подмигивает Андрей Муратович. Он трогает чайник тыльной стороной руки. Затем нажимает кнопку. Через полминуты перед Сашей стоит стаканчик, наполненный горячей и чёрной жижей.

– Молока?

Саша пожимает плечами.

– Думаю, будет лучше с молоком, – заключает Андрей Муратович.

Учитель открывает холодильник и вынимает оттуда пакет, поставленный в пластиковый кувшин кислотно–зелёного цвета. Когда по чёрной жиже расплывается холодная белизна, Саша пробует и морщится.

– Сахара нет, – пожимает плечами Андрей Муратович, – прости. Так за что тебя Олька прогнала?

Саша не верит ушам. Он, конечно, знает, что учителям известны собственные прозвища, но чтобы вот так, при самих учениках!

– Откуда вы знаете?

– Кличку? Айдар Радмирович рассказал – физрук. Откуда он узнал – не знаю. Так, что ты ей сделал? Готов спорить, сущую ерунду.

– Не сделал домашнюю.

– И всё?

– Ещё не решил пример.

Саша не заметил, как начал тереть руку, на которой остались небольшие ссадины от удара математички.

– Это она сделала?

– Да, – сознаётся Саша и тут же спохватывается, – только не говорите ей, что я сдал её! Не говорите, прошу!

– Не буду. Я с ней вообще не разговариваю. Даже по работе. У неё тут, честно сказать, нет друзей.

– Она потому такая… злая, – заключает Саша.

– Или наоборот, – задумчиво говорит, Андрей Муратович, – может, друзей нет от злости и желчи что, льётся из неё. Когда оказываюсь с ней рядом, в дрожь бросает.

Саша делает ещё глоток кофе. Горьковатая жижа с молочными нотками заполняет рот и скатывается по пищеводу.

Андрей Муратович прихлёбывает из своей кружки. Когда он пьёт, усы смешно подтягиваются к глазам. 

– Она тебя ещё куда-то била? – спрашивает Андрей Муратович.

– Нет. Только сюда.

– Точно? – утоняет учитель. – Давай-ка проверим.

Андрей Муратович поднимается и обходит Сашу со спины. Кладёт руку мальчику на шею. Саше кажется, что тот его не осматривает, а просто гладит шершавой ладонью.

– Тут не болит?

– Она только по руке ударила.

– Ты мог не запомнить, – говорил Андрей Муратович и кладёт обе руки Саше на плечи, затем крепко сжимает. – А ты крепкий мальчик, да?

Саша молчит. Не знает, как реагировать на касания взрослого мужчины.

– Ты чего весь сжался?

Саша молчит. Он так и держит стакан с кофе в сантиметре от стола. Замер, точно замороженный.

Информатик обходит Сашу и садиться перед ним.

– Вроде всё цело, – говорит он и кладёт руку саше на колено. Зачем-то сжимает и ведёт чуть выше. Останавливается на середине бедра и смотрит Саше в глаза. Смотрит всё с тем же прищуром, усы его застыли в прыжке. Информатик улыбается, облизывает нижнюю губу.

Саша чуть отстраняется. Вжимается в спинку стула. Андрей Муратович кладёт вторую руку на другое колено. Добрый прищур пропадает. Усы наваливаются на губы.

– Видишь ли, – говорит информатик глядя мальчику прямо в глаза, – зло ведь сидит в каждом из нас. Где-то внутри. Как нефть между пластами земли течёт чёрной рекой, так и злые намерения двигаются где-то в недрах души. Кто-то роет землю, ставит башни и даёт этому злу выйти на волю в… – Андрей Муратович косится на коробку с кассетами, – в переработанном виде. У кого-то эти подсознательные течения настолько глубоки, что могут никогда не выйти наружу, такие всю жизнь лишь пачкаются о зло других, не понимая откуда берётся эта дрожь в теле. А кто-то сам является чистым злом. Удовольствие для таких – твоё страдание. Они не прикрывают черноту души. Они, может быть, ею гордятся. Выставляют напоказ. Любуются теми страданиями, что привносят в мир. Да, есть и такие. Ты ведь и сам понимаешь, о ком я? Что с ними делать – вот вопрос. Необходимо ли это зло миру? Что оно уравновешивает? Ответа у меня нет. Не думаю, что у кого-то он есть.

– Больно… – сдавленно говорит Саша.

Андрей Муратович смотрит на свои пальцы, что впились в бёдра мальчика. Затем смотрит в глаза Саши. Ещё миг лицо учителя совершенно серьёзно. Затем вновь появляется добрый прищур, точно кто-то нажал на переключатель, где-то в черепной коробке информатика.

– Всё в порядке, – говорит Андрей Муратович, убирая руки с колен мальчика. – С тобой всё в порядке. С телом, – уточняет он. – У тебя замечательное тело. Здоровое и крепкое. – Он опять проводит языком по нижней губе, но уже не так откровенно. Лишь на секунду кончик языка показывается из–под усов. – Уверен с тобой всё будет хорошо.

Гремит звонок. Саша вздрагивает, совершенно забыв, где вообще находится, – настолько непривычным было случившееся. Он смотрит в нерешительности на информатика.

– Беги, – говорит он, – перемена!

Саша хватает рюкзак и выбегает из комнаты. В последний миг учитель кричит ему вдогонку:

– Если зло не управляемо, с ним можно бороться! С ним нужно бороться!

3

В коридоре Саша вспоминает о дневнике. Перемена между пятым и шестым уроком длится каких-то пять минут, поэтому он быстро бежит на улицу, оббегает школу вокруг и находит дневник в кустах шиповника. Обложка чуть изодралась. Несколько страниц порвались. Лицо футболиста на обложке всё ещё торжествующее.

Саша бежит обратно. В кабинет физики он влетает одновременно со звонком. Он даже рад, что вся перемена ушла на беготню. Не пришлось общаться с одноклассниками. Выслушивать смешки, подколы, а главное – мнимое сочувствие. Особенно от жополиза Витали.

– Ого! – встречает его учительница физики. – Весь класс с математики, а ты с физкультуры?

Саша смотрит на помятую форму. В зеркале у входа видит, что лицо его красное, волосы потрёпаны.

– Нет, я…

– Шучу я, садись. Давайте сразу запишем домашнее задание, а то вас в конце не заставишь. На доске написаны темы, которые…

Саша садится, раскрывает дневник на нужной неделе, где его по глазам бьют две остроглавые двойки. И эта подпись: куча петель, будто на массовом повешении. Последняя петля закручивается в бесконечную воронку.

Саша вглядывается в жуткую подпись и не сразу замечает ожившее пятно в уголке дневника. Пятно плавно ползёт вниз, затем смещается и двигается по строке, отведённой уроку географии. Саша переводит взгляд и дёргается в сторону. Паук! Видимо, сидел на дневнике, когда Саша подобрал его с земли.

Членистоногое двигается избранным путём. Перебирается через ложбинку в середине дневника и ковыляет по дню сегодняшнему. Останавливается возле алой метки Куаныш Ормековны, точно изучая, или признавая родные узоры.

Саша осторожно приподнимает другую сторону дневника, ещё миг смотрит на паука, что замер у красной полосы.

– Прежде чем перейти к лабораторной работе, давайте вспомним какие линзы мы знае…

Речь учительницы прерывается громким хлопком.

– Господи! Саша! – она гулко дышит, держа руку на груди. – Ты сдурел?! Зачем так пугать?!

Саша глупо смотрит на учительницу, соображая, как она могла увидеть паука? Потом до него доходит, что не паук, а звук его гибели напугал физичку.

– Простите, я просто убил паука.

Одноклассники хихикают.

– Так, – берёт себя в руки физичка, – давайте немного посерьёзнее, хорошо? Шестой урок, я всё понимаю, но надо потерпеть и пойдёте домой.

– У нас ещё физра! – сообщает всезнающий Виталя.

– Ну, вот. Немного поработаете и пойдёте играть.

– У нас сегодня нормативы!

– Виталя, давай мы уже займёмся…

Саша не слушает. Он смотрит на лапку, торчащую из дневника. Конечность слабо подрагивает в предсмертном танце. Рядом на парте лежит ещё одна – безжизненно свёрнутая в петлю.

Со злом нужно бороться, слышит Саша голос учителя информатики.

Он открывает дневник, перелистывает. Искомый разворот слипся. Саша разлепляет страницы и видит желтовато–зелёное пятно вокруг серой массы из раздавленного брюшка и вытянутых, точно в прыжке лапок. Пятно закрывает собой красную воронку подписи. Вторая часть пятна осталась на другой странице, накрыв слово «география». Саша думает, что пятно очень похоже на карту неизвестной земли. Быть может, родины таких вот пауков. Может и Куаныш Ормековна родом оттуда? Не зря ведь ему все время мерещится её паучья сущность.

Физика проходит быстро. Физкультура ещё быстрее. Саша сдаёт нормативы без проблем.

– Ничего мне не говори, про «отлично» по физкультуре, – скажет мать после собрания, потому эти «пятёрки» для него ничего не значат.

С одноклассниками он не прощается. После физкультуры Саша хватает школьную форму, запихивает в рюкзак и идёт домой в спортивной одежде. Идёт один.

Прохладный ветер гонит пыль со школьного стадиона. Мимо Саши проезжают машины: родители едут за детьми. Саша вспоминает рассказы матери, что когда-то и у его отца была машина. Именно на ней он уехал из города, когда мальчику было чуть больше года. Больше ни машину, ни отца никто не видел.

Саша идёт дальше через гаражи, обходит стороной стаю бродячих собак, раздобывших что-то в мусорном баке, и сворачивает во двор. Идёт, угрюмо свесив голову, соображая, что же делать? Олька точно позвонит. Эта гадина, обязательно позвонит. Что будет дальше? Есть два пути. Если мать пришла с работы и окунулась в домашние дела – его ждёт лишь пара усталых подзатыльников и немного криков. Но если мать пришла и стала пить, то тут может случиться что угодно.

В прошлый раз, когда мать напилась, ей позвонил завуч, и рассказал об участии Саши в избиении прохожего, он не ходил в школу неделю. Мать передала классному руководителю, что Саша болен. На самом деле она не хотела, чтобы в школе видели побои, оставленные ею. Конечно, ни в каком избиении Саша не участвовал. По пути домой до него с одноклассником Ильёй – тем, что лежит в больнице, – докопался какой-то алкаш. Саша послал того на три буквы, а Илья замешкался. Почуяв страх, алкаш вцепился в рюкзак Ильи. Саша же, недолго думая, ударил пьяницу по затылку подобранным с земли камнем. Тот потерял сознание, а когда очнулся, побрёл в школу и сказал, что его избила группа школьников, из которых он запомнил, вот совпадение, только Сашу.

Мальчик издалека смотрит на окна четвёртого этажа. Он знает в каком состоянии будет мать к его приходу. Если на балконе висит мокрое бельё или мать, забравшись на табуретку, трёт окна на кухне – сильных побоев не будет. Если же из приоткрытого окна форточки летит сигаретный дым…

Саша отходит чуть в сторону, чтобы лучше видеть форточку. Тут же из неё вылетает сизая струйка и растворяется в прохладном весеннем небе.

Мальчик стоит под окнами, не решаясь зайти в подъезд. Чувствует себя обреченным, что сам должен пойти к палачу. А если не домой, то куда? Сашин дед – мамин отец – живёт в деревне, но там убежища не найти. Дед частенько рассказывал, что он советовал матери придушить Сашу, раз уж та не сделала аборт. Видно же, что растёт чёрти что! Он говорил это после бутылки самогона. На трезвую голову он вообще ни с кем не разговаривал.

Есть у Сашки приятель по двору – Слава. Мальчик живёт в соседнем подъезде. Раньше они часто играли вместе во дворе, но потом у Славы заболела мама и тот перестал выходить. Может, переждать у него? Дать матери время остыть? Саша сворачивает в соседний подъезд. Взбегает на пятый этаж, на поворотах цепляясь рукой за кривые перила, и вдавливает палец в пятачок звонка. Из-за серой железной двери слышится звук бегущих пяток.

– Кто?

– Стрельник! – Называет Саша дворовое прозвище. – Слав, можно к тебе?