1 пост
1 пост
Всем привет, товарищи! Пишу с вопросом ко всем рукастым и умелым. Имеется - старая печка красного кирпича в дачном домике, выходящая трубой через чердак на крышу. От времени и отсутствия должного ухода последние пару десятков лет она потрескалась. Подскажите, пожалуйста - каким составом лучше замазывать, есть ли какие-то секреты, приколы, "лайфхаки" и вообще то, что нужно знать?
Товарищи пикабутяне! Нид ёр хелп, как говорится. Так вышло, что я режиссёр и сейчас работаю над сценарием для своего первого полнометражного фильма. Это подростковая история о становлении взрослым. Столкнулся с затыком, через который никак не могу перебраться, и потому прошу вашей помощи. Герой моего фильма - одиннадцатиклассник, стоящий на пороге взрослой жизни. Но у него впереди осталось последнее школьное приключение - авантюрное незабываемое событие, которое станет лебединой песней школьной жизни ребят его класса. Представьте: весна одиннадцатого класса, вы как никогда в жизни полны энергии и любопытства, жажда какой-то авантюры в вас не засыпает. Будущее туманно, но за него надо взяться и решить, кем стать - но это не сейчас, сейчас надо взять последний аккорд и всем классом устроить такое приключение, которое нельзя будет выбросить из памяти. Как думаете, что это может быть? Может быть, у вас бывало что-то подобное?
Заранее спасибо!
Вот только что случилось. Ночь, пеку блины, чтобы было чем позавтракать. Изнутри неприятно зудит понимание того, что после нужно будет ещё работать за компьютером до глубокой ночи. Кинул последний блин на сковородку, оглянулся вокруг, и вдруг стало так тоскливо и отчего-то страшно, что захотелось завыть или убежать. Или завыть и убежать, что даже лучше.
Вышел во двор нашего типового человейника, упал на первую стоявшую неподалёку скамейку и закурил. Тоска неприятно, медленно расползалась по организму, не давая толком даже вдохнуть летней ночи. Сижу, думаю, что всё тлен. То есть, даже как-то не думаю, а тону в неприятном понимании.
- Эй, брат! - голос рядом отвлёк от болотных мыслей. Я поднял глаза и увидел худого, среднего роста товарища из Средней Азии. Он говорил с сильным акцентом и всё время улыбался так, будто ничего не понимает. - Угастыш сигаретой?
Достал пачку и протянул ему. Он достал сигарету, попросил зажигалку, прикурил.
- Дабро, брат!
Я же следующие пятнадцать минут продожал невесёлое и глупое погружение во всякие малоприятные мысли. Вспомнив, наконец, что мне ж ещё работать, встал и направился к подъезду. И тут из ближайшей шаверменной вышел недавно ушедший товарищ и, увидев меня, почти побежал в мою сторону.
- Эй, брат! А я к тебе иду. - и протягивает бутылку пива.
- Да не, извини, друг, мне нельзя.
- Ты мне сигарету дал? Дал. И вот я тебе...
И суёт в руки бутылку. Отказываться как-то неловко, беру, улыбаюсь и благодарю.
- Дабро, брат! - улыбается и уходит.
Поднялся на этаж, зашёл в квартиру, закинул бутылку в холодильник и понял - никаких дурацких мыслей больше нет. Теперь просто немного смешно и приятно, что человек за какую-то обычную сигарету захотел отблагодарить. Мелочь какая-то, да? Наверное. А я сегодня спокойно закончу работу и лягу спать с этой успокоительной бутылкой пива в холодильнике, которую мне даже нельзя.
Дабро!
СМЕРТЬ КОЩЕЕВА.
Солнце ещё только-только пробивалось из-за линии горизонта. Из окна замка было хорошо видно, как первые нежно-оранжевые лучи вместе с утренним ветром ложатся на зелёные кроны деревьев. Кощей сделал последнюю затяжку и своими тонкими костлявыми пальцами вдавил окурок прямо в стену своих покоев. Искры рассыпались в разные стороны, погаснув на холодном бетонном полу.
- Самое оно.
Кощей встал с кресла во весь рост, потянулся куда-то к потолку, и в руки ему тут же упала удавка из толстого каната. Дёрнув её, проверяя на прочность, Кощей лёгким прыжком взвился в воздух и продел голову в петлю. Удавка моментально намертво затянулась вокруг тонкой кощеевой шеи, и его тело повисло в метре от пола, раскачиваясь маятником в такт старинным часам у противоположной стены.
Минуту сменил десяток, Кощей начал недовольно болтать ногами, рывками пытаясь затянуть удавку потуже.
- Да что ж это такое. Кладенец, ко мне! – хриплый голос Бессмертного разнёсся эхом по покою, и из дальнего конца зала вылетел вострый меч. Он сделал большой круг и покорно замер напротив повисшего долговязой лампочкой господина.
- Шею! – сказал Кощей, но меч не сдвинулся с места. – Руби, говорю!
Кладенец, по немногим заметным в нём признакам, стушевался. Он попытался медленно отлететь подальше, чтобы спрятаться где-нибудь за часами, но вспыхнувший во взгляде хозяина гнев заставил волшебное оружие снова застыть на месте. Ещё секунду помедлив, меч резким движением поднял лезвие и в мгновение отсёк Кощею голову.
Тело с глухим стуком ударилось о пол. Голова вместе с шеей осталась в удавке, безжизненно покачиваясь. Кощей открыл глаза, посмотрел на бОльшую часть себя, оставшуюся далеко внизу, и раздражённо сплюнул.
- Тудысь его в Тридевятое. Что ж это такое, а?
Кладенец скрылся в глубине зала. Кощееву голову развернуло внутрь покоев, и он с тоской окинул висящие вдоль стены роскошные портреты своих предков. Статные, бледные аристократы с горящими силой и гневом глазами позировали лучшим художникам на фоне золотых гор, мехов и толп придворной нечисти. Все эти Бессмертные были убиты как положено – Богатырями, спустя сотню-две лет их славной душегубской жизни. Время шло и, как водится, Богатырей поубавилось за ненадобностью, а потом они перевелись совсем, оставив за собой лишь были да мечи. А род кощеев вырождаться не спешил ввиду особой предрасположенности к бессмертию. Так и остался наш Кощей куковать без врагов и особого смысла к существованию.
Бессметрный несколько раз крикнул Кладенец, но тот выходить снова отказался, травмированный вредительским опытом в отношении своего хозяина.
- Марта! – рыкнул Кощей. Тут же в коридоре послышались быстрые мелкие шаги, тяжёлая дверь покоев открылась и перед хозяином явилась сухая темноволосая женщина в простеньком чёрном платье. Она удивлённо оглядывала пустые покои, пока взгляд её не упал на лежащее на полу кощеево тело. Она подняла глаза на покачивающуюся под потолком голову хозяина и всплеснула руками.
- Батюшки тёмны! Что же это… Да как же… Да опять…
Среди лепета служанки было сложно разобрать что-то осмысленное, она часто изъяснялась одним длинным потоком причитаний.
- Чего ты там лепечешь?! Сними меня отсюда. Да поскорее.
Марта, продолжая бормотать что-то себе под нос, ударилась о землю, обратилась внушительных размеров летучей мышью и взмыла под потолок. Одним движением крыла срезала она верёвку, и голова господина с коротким глухим стуком упала рядом с телом. Руки Кощея пошарили по полу, нашли голову и тут же усадили её на плечи. Кощей размял шею, встал, отряхнул сорочку и принялся ходить кругами по залу. Марта вертелась рядом.
- Батенька, пошто опять повисли-то?
- А то не понимаешь? Смерти ищу.
- Куда вам помирать, Кощеюшка, хозяин? Вы же на то и Бессметрный, чтобы не помирать. Да и уже девятый раз с верёвки снимаю. Что вы, шарик новогодний? Не работает с вами это.
Кощей остановился у окна. Снаружи уже совсем рассвело.
- Смерть мою искали?
Марта топталась на месте. Уж больно ей не нравилось, когда Кощей заводил эту тему. А заводил он её стабильно каждую неделю последние семь лет. То с окна замка прыгнет, то ядов наестся, ты выстроит войско великое и велит по нему из луков стрелять. Каждый раз живым выходит. И расстроенным.
- Искали, тёмный вы наш, искали. На тысячу дубов залезали, тысячу сундуков открывали. Зайцев тысячу да уток перевели, яиц побили того больше. Иголки стогами собирали, да ни одна не ваша, все швейные. – Марта поёжилась и отошла подальше от господина. Обычно, после таких новостей он сильно гневался и рушил всё кругом себя.
Но в этот раз Кощей тяжело вздохнул и сел на край своей огромной кровати. Марта, заметив выглядывающую в дверную щель кучку любопытной нечисти, зло шикнула, и они тут же спрятались. Служанка, посмотрев на осунувшееся лицо господина, села на другом краю кровати.
- Батенька, не желаете ли над златом чахнуть? Давненько вы в сокровищницу не изволили.
- Я и без злата справляюсь. – Махнул рукой Кощей.
- Может, подушегубствовать желаете? Окрестные города процветают, век мору не видели, силы нечистой не чуяли. Слетаем, побесчинствуем недельку-другую, а?
Кощей, словно не слыша, упал на кровать и упёрся холодными глазами в потолок. Нечисть снова высунулась из-за двери.
- Скажи, Марта, скажи хозяину! – наперебой зашептали они.
Марта гневно зыркнула на бесят, но, снова посмотрев на Бессмертного, задумалась. Она встала с уголка кровати и отошла на два шага назад.
- Кощей вы наш, батенька вы наш… Тут такое дело…
Марта замолчала и стояла, переминаясь с ноги на ногу. Кощей перевёл взгляд на неё.
- Что такое? Не томи.
- В общем, нашли мы… Нашли… - служанка почти перешла на шёпот и начала заикаться. Кощей приподнялся на локте и раздражённо уставился на Марту.
- Что нашли?
- Сынка богатырского нашли. На дальних землях, за лесами, за полями, остался один богатырёнок…
Марта, едва успев договорить, крепко зажмурилась. Кощей поднялся во весь рост, стены покоев задрожали, а из окна потянуло холодом. Бесята пискнули и скрылись, хлопнув дверью. Зал заполнился тяжёлой дымкой. Кощей взял Марту за плечи и поднял над собой. Бедная служанка, дрожа, не открывала глаз.
- ТАК А ЧЕГО МОЛЧИМ-ТО?! – гаркнул Кощей так, что эхо прокатилось по всему замку. Бессмертный расхохотался и начал подбрасывать Марту в воздух и ловить снова, - та только и успевала, что ахать и охать.
- А ну, Марта, а ну, старуха, напомни, как смерть Кощееву найти?
- Богатырь лишь… Ух!.. Может… Ой! Тот дуб сыскать, где…Ай! Сундук, в котором заяц… В котором утка, в которой яйцо… Ой! Хватит мной кидаться! – Марта отлетела от господина к дверям, тяжело дыша. – Остальное и сами знаете.
Кощей подбежал к вешалке и снял с неё роскошную мантию. Отряхнул от пыли, облако которой разлетелось по залу, и накинул на костлявые плечи.
- Ну, Марта, вели запрягать! Выезжаем не медля, сейчас же!
Марта неуверенно посмотрела на хозяина.
- Неужто так оно надо, тёмный ты наш? Сгубит тебя отродье богатырское.
- Не до слов сейчас, дурная. Запрягай, говорю!
- На лошадях изволите? – тяжело вздохнула служанка.
- Какие лошади?! Горыныча седлай! Едем впечатлять!
Кощей стрелой вылетел из покоев. Марта недовольно фыркнула и, что-то причитая себе под нос, поплелась следом.
На окраине густого Леса стояла небольшая деревня. Людей там было мало, но все друг друга знали и жили очень дружно. Работали вместе: женщины смотрели за детьми и хлопотали по хозяйству, а мужики ходили в лесные чащи, откуда возвращались с запасами еды и дров.
В лес уходили засветло, как только тонкая полоска рассвета коснётся полевой травы. Мужики выходили из домов на дорогу, сонно потягиваясь и поправляя рюкзаки и корзины, в молчаливом приветствии (чтобы не будить женщин и детей) поднимали руку и вместе отправлялись в сторону Леса.
Прямого входа туда, конечно, не было. Лес вздымался над входящими мрачной стеной высоких сосен, опоясанных лоскутами утреннего тумана, и только привыкший глаз мог различить между стволов, камней и мха тонкие речки тропинок, разбегающихся вглубь чащи. Изредка где-то далеко за лесом, почти неслышно бежала одинокая электричка, но её звук разбивался о старые стволы деревьев и не мог разрушить утренней тишины.
Местные очень любили электрички. Раз в месяц они всей деревней снаряжали двух-трёх счастливчиков, которые, собрав заказы от жителей, надевали свои лучшие рубашки, закидывали на спину пустые рюкзаки в полроста высотой и отправлялись в город. В основном же жителей кормил Лес. Походы в чащу были обычным делом и своего рода ритуалом: каждый мальчишка на своё десятилетие отправлялся в первое серьёзное путешествие вместе со взрослыми мужиками, что почиталось за честь и событие. Ребята возвращались грязные, уставшие, волоча за собой корзины грибов, - а если повезёт, то и тушку какого-нибудь лесного зверя – и ещё неделю ходили, задрав нос от распирающей гордости. За ними бегали пацаны помладше и умоляли рассказать про Лес, что только подстёгивало чувство начинающего добытчика.
Но жил в той деревне мальчик Опушка. Деревенские ребята прозвали его так, потому что в свои одиннадцать они ни разу не смог зайти в Лес. Подходя к опушке, он останавливался, смотрел вглубь таинственной и молчаливой чащи и замирал так, что только дрожь в коленках выдавала в нём жизнь. В эти моменты он сам становился подобен дереву и оставался неподвижным, пока прибежавшая на помощь сердобольная бабушка Опушки не разворачивала его к Лесу спиной. Тогда мальчик резко выдыхал, долго кашлял и, вжав подбородок в грудь, брёл домой под улюлюканье бывалых добытчиков-сверстников.
У Опушки были веские причины бояться Леса. Древняя старуха Эхэх, что жила на окраине деревни, по слухам, не одну сотню лет, часто приходила к общему костру и долгие вечера рассказывала детям о причудах и опасностях лесной чащи. Жители считали её сумасшедшей, но впечатлительный Опушка ловил каждое её слово:
«Послушай меня, мальчуган. – Говорила старуха, вздыхая через слово. – Лес опасен, и только дураки идут туда за его дарами. Это пристанище погибших душ, что бродят меж деревьев и живут в гнилых пнях. Они слабы на свету, но лучи солнца не проходят через кроны дерев, поэтому в лесу они сильнее всего. И горе тому, кто наткнётся на тех духов, ведь в тот же миг они утащат бедолагу в своё болото, обрекая долгие столетия бродить среди таких же мертвецов.»
Опушка ёжился от страха, а по спине и рукам его пробегали видимые глазу мурашки. Каждую ночь после таких вечеров он лежал, накрывшись одеялом с головой и будто бы прячась от привидений. Но всё равно в мыслях его рисовались тёмные тени, выходящие из Леса. Их чёрные лапы ползли по скрипящим доскам дома, их быстрые шаги походили на стук спелых яблок по крыше, а замогильный шёпот слышался в каждом дуновении ветра. Наверное, больше всего на свете Опушка боялся этих духов.
Днём же мальчик помогал оставшимся в деревне женщинам или, если работы не было, уходил в поля за хворостом. Там он долгое время мог слушать сверчков, сидеть на камне и смотреть вдаль, где за долгими полями медленно текла широкая река. Опушка возвращался домой и помогал деду колоть дрова. Когда всё было готово, дед садился на веранде дома, доставал свою старую гармонь и играл песни, которые помнил только он.
- Дурак ты. Все в Лес ходят, нет бы помог людям, а? Трусом растёшь. – неизменно повторял дед, пробегая сухими пальцами по клавишам. Опушка, надувшись, брал охапку дров и тащил их в за дом, в дровницу. Бабушка выносила квас и ругала деда за то, что он снова ворчит на внука.
Вечерами дед топил баню, после которой все ели бутерброды с сыром и укладывались спать. Дед снова ворчал про внука и Лес, а бабушка снова его ругала. Она никогда не злилась на Опушку, но перед сном, когда звонили родители, бабушка брала телефон, долго слушала, уходила в кухню, где тихо и грустно говорила: «Нет, он пока не решился». Потом она возвращалась, зачерпывала большую ложку варенья из одуванчиков и опускала Опушке в чай. То было его любимое варенье.
Но дни шли, и однажды бабушку и деда унесли болезни. Опушка долго ходил по дому, и каждый шаг его отдавался маленьким плачущим эхом. Банки варенья из одуванчиков стояли на полке, траурно завешенные куском старинной скатерти. Дедушкина гармонь забилась в угол, бесхозная и пыльная оттого, что никто кроме дедушки не умел на ней хорошо сыграть. Расчёски и очки, исписанные кроссворды и газеты с тысячей пометок, кружки с маленькими трещинками – все замерли на своих местах, пытаясь остановить мгновение, которого уже никогда не будет.
Мама и папа Опушки растерянно бродили по участку, перенося в машину какие-то вещи в пакетах. Когда родители приехали, они долго обнимали мальчика и много-много раз целовали в макушку. Опушка посмотрел на них через окно. Он знал, - если в машину несут вещи в пакетах, значит скоро нужно будет надолго уехать. Мальчик снова оглядел дом, и так тоскливо стало ему на душе, что он тут же выбежал во двор и помчался куда-то дальше, через деревню.
Опушка бежал с закрытыми глазами, разрезая босыми ногами лужи и спотыкаясь о камни. Казалось, он бежит бесконечно долго от чего-то огромного и страшного, что нависло над ним и не отстаёт ни на шаг. Очнулся мальчик прямо на самой опушке леса. Он открыл глаза и вновь перед ним выросла стена из непроглядной темноты старых сосен. Вновь тени, шепча, потянули к нему свои руки. Опушка застыл, словно сам стал деревом, и снова лишь дрожь в коленках выдавала в нём жизнь. Руки духов были всё ближе, их шаги были слышны всюду, а шёпот уже подобрался к самому уху.
Но вдруг Опушка подумал о том, что если Лес – дом для погибших душ, то и бабушка с дедушкой отправились туда? И как же они теперь там, среди чёрных теней? Станут ли они кровожадными призраками?
И мальчик представил, как на лесной поляне, сквозь которую едва пробиваются лучи утреннего солнца, бабушка угощает теней чаем с одуванчиковым вареньем. Дедушка на призрачной гармони поёт песни, которые тени помнят, а живые забыли. У них, наверняка, есть свой новый дом, и в нём наверняка уже поселились свои очки, расчёски, газеты и кроссворды. Бабушка сидит на призрачном крыльце и слушает радио, а дедушка бродит тенью по лесной чаще, но ищет не новые души, а грибы, собирать которые он так любит. Он принесёт бабушке много грибов и они вместе засолят их в старом эмалированном ведре. Можно же, наверное, душам засоленные грибы?
Опушка снова вгляделся в лесную чащу. Тропинки разбегались вглубь мелкими ручьями и где-то там, между деревьев, виднелся солнечный луч на стволе сосны. Мальчик вздохнул и сделал шаг в Лес.
Он вернулся поздно. Невредимый, здоровый и немного другой. В Лесу он не нашёл никаких теней, только две красивые птицы сделали над ним круг и улетели куда-то далеко за деревья. Опушка оглянулся на Лес, помахал ему рукой и пошёл домой.
На окраине густого Леса стояла небольшая деревня. Людей там было мало, но все друг друга знали и жили очень дружно. Работали вместе: женщины смотрели за детьми и хлопотали по хозяйству, а мужики ходили в лесные чащи, откуда возвращались с запасами еды и дров.
В лес уходили засветло, как только тонкая полоска рассвета коснётся полевой травы. Мужики выходили из домов на дорогу, сонно потягиваясь и поправляя рюкзаки и корзины, в молчаливом приветствии (чтобы не будить женщин и детей) поднимали руку и вместе отправлялись в сторону Леса.
Прямого входа туда, конечно, не было. Лес вздымался над входящими мрачной стеной высоких сосен, опоясанных лоскутами утреннего тумана, и только привыкший глаз мог различить между стволов, камней и мха тонкие речки тропинок, разбегающихся вглубь чащи. Изредка где-то далеко за лесом, почти неслышно бежала одинокая электричка, но её звук разбивался о старые стволы деревьев и не мог разрушить утренней тишины.
Местные очень любили электрички. Раз в месяц они всей деревней снаряжали двух-трёх счастливчиков, которые, собрав заказы от жителей, надевали свои лучшие рубашки, закидывали на спину пустые рюкзаки в полроста высотой и отправлялись в город. В основном же жителей кормил Лес. Походы в чащу были обычным делом и своего рода ритуалом: каждый мальчишка на своё десятилетие отправлялся в первое серьёзное путешествие вместе со взрослыми мужиками, что почиталось за честь и событие. Ребята возвращались грязные, уставшие, волоча за собой корзины грибов, - а если повезёт, то и тушку какого-нибудь лесного зверя – и ещё неделю ходили, задрав нос от распирающей гордости. За ними бегали пацаны помладше и умоляли рассказать про Лес, что только подстёгивало чувство начинающего добытчика.
Но жил в той деревне мальчик Опушка. Деревенские ребята прозвали его так, потому что в свои одиннадцать они ни разу не смог зайти в Лес. Подходя к опушке, он останавливался, смотрел вглубь таинственной и молчаливой чащи и замирал так, что только дрожь в коленках выдавала в нём жизнь. В эти моменты он сам становился подобен дереву и оставался неподвижным, пока прибежавшая на помощь сердобольная бабушка Опушки не разворачивала его к Лесу спиной. Тогда мальчик резко выдыхал, долго кашлял и, вжав подбородок в грудь, брёл домой под улюлюканье бывалых добытчиков-сверстников.
У Опушки были веские причины бояться Леса. Древняя старуха Эхэх, что жила на окраине деревни, по слухам, не одну сотню лет, часто приходила к общему костру и долгие вечера рассказывала детям о причудах и опасностях лесной чащи. Жители считали её сумасшедшей, но впечатлительный Опушка ловил каждое её слово:
«Послушай меня, мальчуган. – Говорила старуха, вздыхая через слово. – Лес опасен, и только дураки идут туда за его дарами. Это пристанище погибших душ, что бродят меж деревьев и живут в гнилых пнях. Они слабы на свету, но лучи солнца не проходят через кроны дерев, поэтому в лесу они сильнее всего. И горе тому, кто наткнётся на тех духов, ведь в тот же миг они утащат бедолагу в своё болото, обрекая долгие столетия бродить среди таких же мертвецов.»
Опушка ёжился от страха, а по спине и рукам его пробегали видимые глазу мурашки. Каждую ночь после таких вечеров он лежал, накрывшись одеялом с головой и будто бы прячась от привидений. Но всё равно в мыслях его рисовались тёмные лесные тени, выходящие из Леса. Их чёрные лапы ползли по скрипящим доскам дома, их быстрые шаги походили на стук спелых яблок по крыше, а замогильный шёпот слышался в каждом дуновении ветра. Наверное, больше всего на свете Опушка боялся этих духов.
Днём же мальчик помогал оставшимся в деревне женщинам или, если работы не было, уходил в поля за хворостом. Там он долгое время мог слушать сверчков, сидеть на камне и смотреть вдаль, где за долгими полями медленно текла широкая река. Опушка возвращался домой и помогал деду колоть дрова. Когда всё было готово, дед садился на веранде дома, доставал свою старую гармонь и играл песни, которые помнил только он.
- Дурак ты. Все в Лес ходят, нет бы помог людям, а? Трусом растёшь. – неизменно повторял дед, пробегая сухими пальцами по клавишам. Опушка, надувшись, брал охапку дров и тащил их в за дом, в дровницу. Бабушка выносила квас и ругала деда за то, что он снова ворчит на внука.
Вечерами дед топил баню, после которой все ели бутерброды с сыром и укладывались спать. Дед снова ворчал про внука и Лес, а бабушка снова его ругала. Она никогда не злилась на Опушку, но перед сном, когда звонили родители, бабушка брала телефон, долго слушала, уходила в кухню, где тихо и грустно говорила: «Нет, он пока не решился». Потом она возвращалась, зачерпывала большую ложку варенья из одуванчиков и опускала Опушке в чай. То было его любимое варенье.
Но дни шли, и однажды бабушку и деда унесли болезни. Опушка долго ходил по дому, и каждый шаг его отдавался маленьким плачущим эхом. Банки варенья из одуванчиков стояли на полке, траурно завешенные куском старинной скатерти. Дедушкина гармонь забилась в угол, бесхозная и пыльная оттого, что никто кроме дедушки не умел на ней хорошо сыграть. Расчёски и очки, исписанные кроссворды и газеты с тысячей пометок, кружки с маленькими трещинками – все замерли на своих местах, пытаясь остановить мгновение, которого уже никогда не будет.
Мама и папа Опушки растерянно бродили по участку, перенося в машину какие-то вещи в пакетах. Когда родители приехали, они долго обнимали мальчика и много-много раз целовали в макушку. Опушка посмотрел на них через окно. Он знал, - если в машину несут вещи в пакетах, значит скоро нужно будет надолго уехать. Мальчик снова оглядел дом, и так тоскливо стало ему на душе, что он тут же выбежал во двор и помчался куда-то дальше, через деревню.
Опушка бежал с закрытыми глазами, разрезая босыми ногами лужи и спотыкаясь о камни. Казалось, он бежит бесконечно долго от чего-то огромного и страшного, что нависло над ним и не отстаёт ни на шаг. Очнулся мальчик прямо на самой опушке леса. Он открыл глаза и вновь перед ним выросла стена из непроглядной темноты старых сосен. Вновь тени, шепча, потянули к нему свои руки. Опушка застыл, словно сам стал деревом, и снова лишь дрожь в коленках выдавала в нём жизнь. Руки духов были всё ближе, их шаги были слышны всюду, а шёпот уже подобрался к самому уху.
Но вдруг Опушка подумал о том, что если Лес – дом для погибших душ, то и бабушка с дедушкой отправились туда? И как же они теперь там, среди чёрных теней? Станут ли они кровожадными призраками?
И мальчик представил, как на лесной поляне, сквозь которую едва пробиваются лучи утреннего солнца, бабушка угощает теней чаем с одуванчиковым вареньем. Дедушка на призрачной гармони поёт песни, которые тени помнят, а живые забыли. У них, наверняка, есть свой новый дом, и в нём наверняка уже поселились свои очки, расчёски, газеты и кроссворды. Бабушка сидит на призрачном крыльце и слушает радио, а дедушка бродит тенью по лесной чаще, но ищет не новые души, а грибы, собирать которые он так любит. Он принесёт бабушке много грибов и они вместе засолят их в старом эмалированном ведре. Можно же, наверное, душам засоленные грибы?
Опушка снова вгляделся в лесную чащу. Тропинки разбегались вглубь мелкими ручьями и где-то там, между деревьев, виднелся солнечный луч на стволе сосны. Мальчик вздохнул и сделал шаг в Лес.
Он вернулся поздно. Невредимый, здоровый и немного другой. В Лесу он не нашёл никаких теней, только две красивые птицы сделали над ним круг и улетели куда-то далеко за деревья. Опушка оглянулся на Лес, помахал ему рукой и пошёл домой.
Это было какое-то необычное утро. Впервые я, несмотря на необходимость выйти и не опоздать, никуда не торопился. Кружка кофе затянула меня в себя и потянула на балкон. Сопротивление, при его наличии, оказалось бы бесполезным.
Открыл окно и огляделся. Ещё темно. Местами в окнах загорался свет, внизу бродили первопроходцы утренних страданий вечно невыспавшегося рабочего класса. Всё как обычно.
Но было во всём что-то знакомое и при этом сказочное. Небо за домами обещало морозный, но солнечный день, по небу неслись облака - я попытался вспомнить их название, но не смог и про себя назвал их "бегущими". Содрогнулся от холода и что-то вспомнил.
Четвёртый класс. Среда, середина недели. Ещё тёмное небо за окном обещает морозный, но солнечный день. Сегодня случилось чудо - не нужно идти в школу. Вместо неё поставили экскурсию, и один лишь этот факт делает ранее ненавистную процедуру утренних сборов увлекательной подготовкой к приключению. Ещё не понятно, что именно, но что-то сегодня точно произойдёт.
Я топаю до школы, вжимая голову в плечи - вместо свитера я надел любимую рубашку (в такой день нужно выглядеть соответственно). За школой в сумерках чернеет автобус, блестя под фонарём. Одноклашки топчутся вокруг классной руководительницы.
Парадоксально, но на экскурсию всем плевать. Куда мы едем и зачем - дело десятое. В таких поездках важен сам процесс, всё важное в автобусе. Этот чёрный большой кит запускает нас вереницей крохотных голов. Внутри тепло, и как только автобус тронется - сразу запахнет чипсами, печеньем и шоколадом, которыми нас снабдили заранее родители. Вопреки замечаниям мы говорим, смеемся и - о ужас! - организовываем активное броуновское движение внутри кита-автобуса.
А за окном рассветное солнце уже играет на стенах и окнах. Вот такое утро.
Девятый класс. Декабрь. Уроки уже закончились, и все удивительно быстро разошлись по домам. Всё просто - сегодня все встретятся на новогодней "дискотеке". Надо подготовиться.
Конечно, это уже не такое важное мероприятие, как когда-то. Кто-то уже вовсю кричит, что не придёт. Я собираюсь - этот праздник чувствуется важным по старой памяти.
Но все-таки мы не пошли. Уже оделись, дошли до порога школы, где из окон актового зала слышалась музыка - но не пошли. Что-то остановило и развернуло во дворы ближайших домов, и мы послушно всей крохотной компанией двинулись в темноту.
Ушли, конечно, недалеко. Под фонарём подъезда дома напротив школы мы решили, что куда веселее сейчас будет падать в сугроб. И тогда, и сейчас я думаю, что это было верным решением. Холод, мокрая от снега куртка, снег под шапкой и за шиворотом и не требующее причин желание смеяться. В какой-то момент мы остановились и посмотрели на окна школы. Там что-то происходит, может, там даже весело, но смотреть на эти окна в тишине зимнего вечера кажется куда более приятным занятием. Стало немного теплее. Вот такой вот вечер.
А после такого вечера обязательно наступает такое утро, где тёмное небо обещает морозный, но солнечный день.
По черепу прошёлся забытый будильник. Я последний раз посмотрел на небо - у самой кромки загорался рассвет - и закрыл окно. Странное утро. И кофе странный.
Пора на работу.
