Петрович тяжело вздохнул и, выпрямившись, устремил взгляд в небо. Снова было облачно, сквозь пелену пробивались блёклые лучи белого цвета. Стены лабиринта, по которому он шёл уже больше сорока лет, показались ему такими же выцветшими и подряхлевшими, как и он сам. С годами его некогда прямая спина стала сутулой, а голова — совсем лысой. Жизнь почти прошла, а никакого чуда с ним так и не случилось. Только этот бесконечный шар и унылый туннель. Каждый день — как брат -близнец предыдущего.
«Кто я в этой жизни? — горько подумал он. — Кто-нибудь меня вообще спросил, хочу ли я всего этого?»
Никто не спрашивал. Все катили свои шары, и он катил. И ведь когда-то казалось, будто ему это даже нравится. Или он просто врал себе все эти годы? Годы надежды найти, дойти и обогнать навалились на плечи уже не молодого мужчины, и страх не успеть уже не придавал былой бодрости.
«Не успеть перед чем? Я не найду, не догоню — и что?»
Шар завибрировал, казалось, он немного раздулся и потемнел. Степан Петрович посмотрел на него, и изнутри полыхнула такая злость, что на миг онемело тело. Он с силой пнул его.
Шар откатился, глухо ударился о стену — раз, другой, — отскочил и покатился обратно.
— Да катись ты… — выдохнул Степан.
Но шар не укатился. Он вернулся с тем тупым, неотвратимым упрямством, с каким возвращается всё, от чего человек пытается убежать. Степан шагнул назад, запнулся о жёлтый бок, взмахнул руками и тяжело рухнул. Голова отозвалась тупой пульсацией, спину прошило резкой болью. Несколько секунд он просто лежал, хватая ртом воздух и глядя в густой непроглядный дым. В груди словно затягивали узел.
Но физическая боль была ничем. Настоящая поднималась со дна — из тех лет, которые он считал прожитыми правильно. Из утр, когда он вставал через «не хочу». Из надежд, отложенных на потом.
«Вся жизнь впустую. Всё зря».
Хотелось закричать, растоптать этот проклятый шар, швырнуть его как можно дальше. Но тот лежал рядом. Целый, невредимый, он издевательски поблёскивал под блёклыми лучами. В горле перехватило от огромной, детской обиды на жизнь. Столько раз он терпел, столько раз начинал сначала, повторяя: «Ещё немного, и всё изменится». Ничего не изменилось. Даже теперь.
Губы задрожали. Из груди вырвался глухой, надломленный стон, перешедший в рыдание. Степан закрыл лицо ладонями, впервые за много лет позволив себе сдаться. Он плакал не из-за расшибленного затылка. Он плакал о себе — человеке, который слишком долго шёл и только сейчас понял, что идти было некуда.
— Привет, Степаныч! — вдруг из-за каменного поворота лабиринта показалась лохматая голова Витька. Его огромные глаза блестели от любопытства, но, заметив распростёртого на земле мужчину, парень осёкся. Он смущённо переступил с ноги на ногу, не зная, куда девать глаза, и поспешил сделать вид, будто ничего не произошло. — Я тут... это... издалека услышал. Думаю, что за грохот? Что у тебя здесь, чего шумишь? Я как раз передохнуть собираюсь. Пойдёшь со мной?
Петрович тяжело, со стоном поднялся с земли. Спину после удара жгло, затылок саднило, а в коленях поселилась противная, дрожащая слабость. Он зло вытер лицо рукавом, пряча влажные дорожки на щеках, и угрюмо кивнул:
— Пошли. На сегодня я всё равно свой план выполнил.
Степан Петрович упёрся ладонями в исцарапанный бок и толкнул. Шар нехотя сдвинулся, глухо прошуршал по бетонному полу и снова замер, будто прирос. Приходилось наваливаться всем телом, переносить вес с ноги на ногу, ловить равновесие и опять толкать. Свинцовая тяжесть. Каждый шаг давался через силу. Иногда Степану чудилось, что он уже не катит этот потрёпанный глянец, а тащит его на собственной спине.
Бесконечный туннель тянулся вперёд серыми стенами. Они давили с двух сторон, сжимая пространство, и от этого бетонного однообразия подкатывала глухая тошнота. До чего же всё надоело. Столько лет одно и то же движение. Один и тот же шар. И вечное, тупое — вперёд.
А Витёк шёл рядом совсем иначе. Свой шар он катил легко, почти играючи. Тот послушно бежал впереди, поблёскивая в сером свете чистыми, нетронутыми боками, словно ему самому не терпелось узнать, что там, за поворотом. Витёк то подталкивал его ладонью, то ловко поддавал ногой, смеялся чему-то своему и даже забегал вперёд.
Степан посмотрел на чужой сияющий шар, потом на свой — старый, покрытый шрамами дорог. В груди привычно заныло.
— А я думал, ты уже давно в ячейке, — нарушил молчание Степан Петрович, пытаясь отвлечься от ноющей боли в теле.
Витёк расхохотался, но тут же осёкся и заговорщицки понизил голос:
— Не нашёл пока. Да я вчера такое видел, Петрович, не поверишь! Руку.
Он резко остановился, округлив и без того большие глаза, и махнул ладонью вверх:
— С красными фишками! Пролетела быстро так, во-оон за теми горами. Красные фишки — хороший знак, так что я теперь точно знаю, куда идти.
Степан Петрович промолчал. Он посмотрел на свой шар, бережно коснувшись пальцами маленькой вмятины у самого края — следа одной из старых дорог.
Спустя полчаса туннель вывел их к небольшому придорожному кафе, пристроившемуся прямо в скальной нише. Хозяином здесь был старый бармен — местная легенда. Ему необыкновенно повезло: много лет назад он всё-таки нашёл идеальную ячейку для своего шара, осел на месте и открыл собственное дело.
Витёк привычным щелчком крутанул свой сияющий снаряд, и тот послушно замер у входа. Степану же пришлось закатывать свой груз в нишу с усилием — старый глянец скользил в ладонях, шар упрямо тянул назад, на бетонный пол туннеля. Навалившись всем телом, Степан кое-как втиснул его в угол, где тот встал тяжело и монументально, заняв половину прохода.
Сам старик - бармен, седой как лунь, стоял за стойкой в потёртой ковбойской шляпе. Его роскошные усы были пижонски подкручены вверх, а на проходящих мимо путников он смотрел исключительно свысока и почти никогда не улыбался.
— Эх, вот это уровень! — восхищённо присвистнул Витёк, провожая бармена голодным взглядом. Парень уселся на колченогий стул у края и с новой силой вцепился пальцами в свой чистый, нетронутый снаряд. — Ничего, я тоже скоро найду её. Моя ячейка точно где-то рядом!
Степан Петрович ничего не ответил. Он устало опустился напротив, чувствуя, как гудят натруженные ноги.
Витёк заказал пива, жадно отхлебнул почти половину бокала одним глотком и, откусив огромный кусок от принесённой еды, выглядел безмерно счастливым.
— Ты вот скажи, Петрович. Как так? — Витёк вытер пену с губ. — Столько лет идёшь, и до сих пор пусто?
— Я находил, — сурово пробурчал Степан Петрович, глядя на свои сухие ладони в панцире от мозолей. — И не один раз. Но они не подошли. Везде одинаковые стены и пол, а карманы разные. Просто понимал, что не моё, и шёл дальше.
— Как это не твоё, Петрович? Тебе сколько лет? Ну до тридцати то уже можно было найти? — Витёк искренне изумился, и в его глазах заиграл сытый азарт новичка. — Я слышал, тридцать восемь — это вообще край. Дальше шары уже не принимаются. Как ты катишь - то до сих пор?
Степан почувствовал, как к горлу подступила горячая, душная волна. Пальцы сами собой сжались в кулаки под столом так крепко, что побелели костяшки. Лицо обожгло краской. Ему было далеко за тридцать восемь, и этот сопляк только что ткнул его лицом в собственное проклятие. Заметив, как резко изменился в лице Петрович и как тяжело задышал, Витёк смутился. Он поспешно отвёл взгляд и, пытаясь сгладить неловкость, торопливо заговорил:
— Не, ну я к чему... Слушай, Степаныч, а давай вместе двинем? Я тут точно знаю, что дальше есть развилка! Я планирую до конца этого туннеля дойти, посмотреть, что там, а потом вообще в другую сторону свернуть. Пойдём вдвоём, а?
«Свернуть…» — мысленно повторил Степан Петрович, и внутри у него всё болезненно сжалось. Он наизусть знал это глухое, отчаянное желание. Сколько раз он сам упрямо забирал в сторону, пытался обмануть лабиринт, покатить шар по другой траектории, прочь от предрешённых секторов. Он бежал, задыхаясь, ломая ногти о бетон и веря, что в этот раз точно вырвется из круга. Но туннель всякий раз беззвучно и мягко разворачивался под ногами, незаметно выпрямлялся и с непреклонным, тупым упрямством выводил его ровно на ту же серую финишную прямую. К той же постылой стене. Из этого игрового поля нельзя было уйти по своей воле.
За окном на мгновение что-то ослепительно блеснуло. Витёк аж вскочил со стула, обрадованный возможностью окончательно перевести тему:
— Смотри, солнце! Маленькое, белое... Значит, оно всё-таки есть! А ты говорил, тут всё одинаковое.
— Стены одинаковые. И солнце не настоящее, — тихо ответил Петрович. Кулаки медленно разжались, оставив на ладонях глубокие следы от ногтей. Он аккуратно поставил стакан на пластиковый стол. — Вчера оно вообще было с другой стороны. В этом туннеле невозможно ориентироваться, Витя. Повернёшь на развилке — и с концами. Пробовал я. Будешь кружить, пока силы не кончатся.
— Тогда пойдём в сторону гор, — снова улыбнулся Витёк, обретая прежнюю уверенность. — Тем более, рука в том направлении летела. Другой логики у нас всё равно нет. Кстати, Петрович, а ты когда-нибудь видел, чья она?
— Лица не видел. А руку — да. Это было давно, ещё до первой ячейки. Тогда она несла чёрные фишки. Пролетела с каким-то шумом, похожим на ветер, и исчезла. Я пошёл за ней и сразу нашёл. Я очень о ней мечтал... Пришёл, положил туда шарик, но понял: нет, не моё. Попробовал ещё много раз — без толку. Она не подошла.
Витёк смотрел на него, ничего не понимая:
Петрович лишь горько усмехнулся.
За окном окончательно погас свет. На мгновение в комнате стало совсем темно, и вдруг где-то далеко, за бесконечными стенами лабиринта, раздался едва слышный металлический звон. Будто по огромному полю покатился чей-то чужой шар.
— На ночь здесь останемся, завтра в путь, Петрович? Вместе ведь веселее. И потом, я прямо чувствую, что мы её найдём! Понимаешь, все признаки сходятся: и рука, и солнце, и этот стук.
Степан посмотрел на парня — чистого, сытого, верящего в летающие руки и знаки судьбы.
— Свернёшь, — безжизненным голосом выдохнул Степан. — Обязательно свернёшь... Один иди.
Он тяжело поднялся и подошёл к стойке. Старый бармен в ковбойской шляпе, не глядя на него, пододвинул тусклый металлический терминал, похожий на лунку в миниатюре. Степан Петрович прижал ладонь к холодному борту. Раздался тихий, сосущий щелчок. Клеймо на запястье Степана мигнуло, и выбитые на коже цифры поползли назад, списывая шесть часов беспрерывного качения за кружку пива и остывший кофе. Шесть часов жизни, которые он уже отдал этому туннелю и которые ему придётся отрабатывать завтра.
