5 постов
2 поста
Всю школу у меня была спецгруппа по физре. Вчера забрал первую медальку за марафон. Из Франции :) марафон ездил в прошлом году.
Медаль
Я и мой алюконь
А вы катаетесь?
Сегодня я опять про Рено.
Как некоторые наверняка знают, а многие только догадываются, Рено продавал/выпускал/обслуживал не только лишь легковые автомобили. Но и LCV - лайт комершал виекле. Если на старославянском - автомобили класса ГАЗель. Есть значил такая штука как Рено Мастер. Как бывший работник французского автогиганта настаиваю на произношении - МА-СТЭ'-Р с ударением на Э.
Мастэры эти могли быть как ЦМФ, так и шасси, на которую заказчик уже, что хотел - то и воротил. Хочу промтоварный фургон, хочу рефрежиратор, хочу бассейн с девчонками... ну чет я отвлекся. Фургоны могли быть разных форм и размеров. В ворота нашего автосервиса заехать могли все, но с оговорками. Бывали фургоны чуть длиннее, бывали на 5 см ширу стандартных, а бывали на сколько то см выше. И вот те что выше - самые коварные и однажды я попался на это коварство. Несколько раз я объяснял стажеру, что попадаются высокие тачки и чтобы она заехала в вторые (!) ворота, ведущие из мойки в цех обслуживания, требуется помощь высококлассного иностранного специалиста с специнструментом. Перевожу - мойщика попроси шваброй ставню ворот подержать.
И в один из прекрасных летних дней, стоит МастЭр моего клиента на обслуживании, мне сообщают о его готовности и с чувством радости от почти законченного рабочего дня я иду выгонять автомобиль на улицу. Делов то.. сел за руль - задняя передача, даже рулем крутить не надо, 2 ворот проехал прямо, вот тебе и парковка. Мойщиков нет, перегонщик ушел. Я справедливо решил, что раз машина заехала на пост, значит она "обычной высоты". Поднял обе воротины "на мойку" и "на улицу", выезжаю с подъемника и БАААААХ ТАДЫЫЫЫЫЖ . Оказалось, что все таки тачка была из высоких.. и 2 секции сдвижных рулонных ворот я благополучно снес. На внешнем виде автомобиля клиента это не отразилось, к счастью для меня. Тут прибежал мой коллега, притащил специнструмент и с причитаниями, охами-ахами и матерями помог выбраться на улицу.
Казалось бы, при чем тут немцы?!
А вот причем =) На ужасные звуки краха ворот обратил внимание мой самый при самый главный начальник.(из тех что был в наличии) И он не мог оставить это без внимания (я его понимаю). Незамедлительно, по звонку в его кабинет были вызваны я и мой непосредственный руководитель. (про него тоже как нибудь расскажу смешнявочку) Далее диалог:
СуперБосс : - ты куда так торопился то?
я: - машину клиенту отдать, это последняя сегодня
СБ : - и как, успел?!
я:- он через 10-15 минут будет.
СБ: - ну а куда ты так торопился то?
я:- ну просто, что она в цеху стоит. *ну или как то так, кароч тупые отмазки *..
СБ: - за тобой что, немцы гнались с автоматами?! ЗАЧЕМ такая неосмотрительность?!
*СБ что-то дальше говорил, к его упрекам подключился непосредственный руководитель...но я уже не слышал их. Я вполне осознавал вину, готов был к тому что на меня "повесят" ремонт ворот или замену их, но их слов я не слышал, не осознавал, я закусил себе губу до крови, чтобы не засмеяться...у меня в голове было НЕМЦЫ НЕМЦЫ...С АВТОМАТАМИ..."
**у Супер Босса было отчество Адольфович **
Гавр встретил меня дождём и запахом рыбы. Я сошёл с трапа, держа в одной руке чемодан, в другой — папку с биографией человека, которым мне предстояло стать. В папке было всё: где он родился, в какой школе учился, какие пьесы написал, сколько задолжал портному, какие женщины были его любовницами и какие — только хотели ими быть. Я читал её в каюте две недели и знал наизусть, как когда-то знал «Евгения Онегина».
В Париж я приехал на дилижансе. Город был серым, шумным и пах не так, как Петербург: здесь пахло кофе, типографской краской и лошадиным потом. Я снял комнату на улице Сен-Лазар, в третьем этаже, у вдовы, которая сдавала комнаты «людям из литературы» — так она выразилась. Вдова спросила, не родственник ли я тому Дюма, который пишет пьесы. Я сказал, что я и есть тот Дюма. Она посмотрела на меня с сомнением.
— Говорят, вы болели, — сказала она. — Похудели.
— Болел, — согласился я. — И похудел.
Она взяла деньги и больше не спрашивала.
Проспер Мериме ждал меня в кафе на бульваре Тампль. Я узнал его по описанию: сухой, аккуратный, с лицом чиновника, который знает больше, чем говорит. Ему было тридцать три, он уже был известен как автор «Кармен» — нет, простите, «Кармен» тогда ещё не было, — как автор «Театра Клары Гасуль» и «Гузлы», той самой мистификации, на которую когда-то попался и я. Мы обменялись письмами в тридцатых, через Соболевского, и я знал его как человека, который переводит Пушкина на французский и делает это лучше, чем кто-либо.
Он встал, пожал мне руку и сказал по-русски, тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Александр, с приездом!
Я вздрогнул. Впервые за два месяца кто-то назвал меня моим настоящим именем.
— Не надо, — сказал я так же тихо. — Даже здесь.
— Хорошо. — Он сел. — Господин Дюма. Кофе?
Мы говорили два часа. Мериме объяснил мне, что знает о моей миссии только то, что ему положено знать: я — русский агент, работающий под именем французского писателя, и моя задача — слушать и сообщать. Он не знал, что я — Пушкин. Ему сказали, что я — русский литератор, которого завербовали в Петербурге, и что моё имя не имеет значения. Я не стал его разубеждать. Чем меньше людей знает правду, тем лучше.
— Ваши письма, — сказал он, — будут приходить ко мне. Я буду передавать их дальше. Адрес: улица Лилль, дом семь. На конверте — имя книгопродавца Дюрана. Такого человека не существует, но письма доходят.
— А если меня спросят, почему я пишу какому-то Дюрану?
— Скажете, что он ваш поставщик. Редкие издания. Все писатели имеют поставщиков.
Первые недели я делал то, что мне велели: ходил по театрам, сидел в кафе, бывал в салонах. Париж тогда был полон салонов, как Петербург — сплетен. В салоне госпожи Рекамье, которая уже была стара и почти не выходила, собирались политики. В салоне Гюго — литераторы. В салоне графини Мерлен — люди, о которых никто не знал, чем они занимаются, и это было самым интересным.
Я играл роль Дюма так, как актёр играет роль, которую не учил: по интуиции. Дюма был человеком громким, весёлым, любившим поесть, выпить и рассказать историю. Я был человеком, который любил поесть, выпить и рассказать историю, но делал это тише. Люди замечали, что «после болезни» Дюма стал спокойнее.
— Ты стал философом, Александр, — сказал мне однажды Виктор Гюго, с которым мы встретились в театре Порт-Сен-Мартен. — Раньше ты бы уже подрался с этим критиком. А теперь сидишь и улыбаешься.
— Я бросил пить, Виктор, — сказал я. — Говорят, это меняет человека.
Сфоткал как получилось. Очень уж Дюма на Гюго похож или наоборот.
Гюго засмеялся и хлопнул меня по плечу. Он был на два года меня моложе, но выглядел старше — лысина уже начиналась, хотя он её скрывал. Мы с ним были знакомы «по Дюма»: они дружили с двадцатых, вместе штурмовали Комеди-Франсез. Я знал о нём всё из папки. И ещё я знал его стихи — читал в Петербурге, в оригинале. Он был хорош. Не Пушкин, конечно, но хорош.
Первое испытание пришло в апреле.
В кафе «Де Маго» на бульваре Сен-Жермен меня окликнул человек, которого я не знал. Он был толстый, лысый и радостный, как торговец вином, который только что продал бочку.
— Дюма! Старина! Ты ли это?
Я обернулся. В папке было описание: Оноре де Бальзак, тридцать восемь лет, писатель, вечно в долгах, вечно в работе, вечно недоволен всеми, кто пишет быстрее и продаётся лучше. С Дюма они были соперниками. Бальзак завидовал успеху «Генриха III» и «Антони», но виду не подавал — или подавал, но плохо.
— Бальзак, — сказал я, протягивая руку. — Сколько лет.
Он сел напротив, заказал вина, которого я не хотел, и начал говорить. Говорил он быстро, перескакивая с темы на тему: о новом романе, который пишет, о кредиторах, которые его преследуют, о том, что Дюма, конечно, талантлив, но слишком легко относится к литературе. Я слушал и кивал.
Потом он замолчал и посмотрел на меня внимательно.
— Ты изменился, Дюма.
— Болел.
— Я слышал. Нервная горячка? — Он отпил вина. — Знаешь, что странно? Ты стал лучше говорить по-французски.
Я почувствовал, как у меня холодеет спина.
— Что ты имеешь в виду?
— Раньше ты говорил, как человек, который вырос в провинции и научился говорить в Париже. Немного небрежно. А теперь... — Он пожал плечами. — Теперь ты говоришь, как человек, который выучил французский по книгам. Слишком правильно. Слишком... — он поискал слово, — ...литературно.
Я засмеялся. Надеюсь, это вышло естественно.
— Я много читал в болезни, Оноре. Когда лежишь с горячкой и не можешь встать, остаётся только читать. Я перечитал всего Вольтера. Всего Руссо. Всего... — я сделал паузу, — ...всего, что было в доме.
Бальзак посмотрел на меня ещё секунду, потом махнул рукой.
— Чёрт с тобой. Ты всегда был странным. — Он налил себе ещё вина. — Но если ты стал писать лучше, чем раньше, я тебе этого не прощу.
А говорят нейросети нас заменят... "Я несколько раз промпты переделывал, но с е**ими темпами и результатами решил смириться и пусть в этой картинке остается все как было" - переосмыслим знаменитого поэта из Воронежа.
Первое письмо я отправил в мае.
Оно было адресовано «господину Дюрану, книгопродавцу, Санкт-Петербург». В письме я рассказывал о парижских театрах, о новой пьесе Гюго, о том, что Бальзак опять ссорится с издателями. Между абзацами я вставил несколько слов не на своём месте: «Польские» — вместо «парижские»; «офицеры» — вместо «актёры»; «английский» — вместо «итальянский». Это был код, который мне объяснили в Петербурге. Тот, кто читал письмо, должен был понять: в польских кругах Парижа что-то готовится; среди офицеров есть недовольные; англичане проявляют интерес.
Всё это было правдой. Я слышал это в салонах. Я записывал это в маленькую книжку, которую носил во внутреннем кармане, и потом переносил в письма.
Но в конце письма я не удержался. Я написал:
«Здешние литераторы говорят, что поэзия умерла. Я не верю. Поэзия не умирает — она просто меняет язык. Иногда мне кажется, что я слышу её в чужой речи, в чужих стихах, и тогда мне хочется ответить — но я не могу. Я разучился. Или, может быть, я просто боюсь, что мой голос узнают».
Я отправил письмо и потом всю ночь не спал, думая, что я наделал. Это было неосторожно. Это было глупо. Это было... это было по-пушкински.
Ответ пришёл через месяц. В конверте был только один лист, без подписи. На нём было написано по-русски, рукой, которую я не знал:
«Стихи не пишите. Даже в письмах. Особенно в письмах. Если не можете не писать — пишите прозу. Вы всегда хотели писать прозу. Теперь у вас есть причина».
Летом я начал писать.
Сначала это было упражнение: я брал сюжеты из папки — истории, которые Дюма рассказывал в салонах, — и записывал их. Потом я начал придумывать свои. Однажды, в июле, когда Париж плавился от жары и все, у кого были деньги, уехали на море, я сел за стол и написал первую главу романа.
Он назывался «Учитель фехтования».
Я не знаю, почему я выбрал этот сюжет. Может быть, потому что фехтование было единственным, что я умел делать руками. Может быть, потому что я скучал по России и хотел написать о ней так, чтобы никто не догадался, что я пишу о ней. Может быть, потому что где-то в глубине души я знал: однажды кто-то прочтёт эту книгу и поймёт, что её написал не француз.
Я написал о французе, который приезжает в Петербург учить фехтованию и попадает в водоворот событий, о которых не должен был знать. Я написал о декабристах — осторожно, намёками, так, чтобы цензура не поняла, а читатель понял. Я написал о русской зиме, о русской бане, о русском характере, который французу кажется странным, а мне казался единственно нормальным.
Я писал по ночам, когда вдова спала и в доме было тихо. Я писал и чувствовал, что дышу впервые за полгода.
В сентябре я получил второе письмо из Петербурга. На этот раз оно было длиннее.
«Ваши донесения получены. Работа продолжается. Обратите внимание на связи польских эмигрантов с французскими депутатами. Особенно с теми, кто голосовал против кредитов на армию. И ещё: не пишите в письмах о России. Даже в романах. Особенно в романах».
Я прочитал это и засмеялся. Потом сжёг письмо в камине и сел дописывать главу, в которой учитель фехтования стоял на набережной Невы и смотрел, как по реке идёт лёд.
Я знал, что они узнают. Рано или поздно. Кто-то в Петербурге прочитает «Учителя фехтования» — когда он выйдет, через несколько лет — и поймёт, что это написал не француз. Но к тому времени будет уже поздно. Книга будет написана. И в ней будет всё, что я не мог сказать в письмах.
В октябре я познакомился с мальчиком.
Это вышло случайно. Я шёл по улице Сен-Виктор, возвращаясь из типографии, где оставлял рукопись, и увидел группу школьников, выходивших из пансиона. Они были в одинаковых серых куртках, шумные, как все мальчишки. Один из них стоял в стороне, у стены, и читал книгу.
Я остановился. Я не знаю, почему. Может быть, потому что он читал так, как читал я в его возрасте: жадно, не замечая ничего вокруг.
Он поднял голову, и я увидел его лицо. Он был похож на Дюма — того Дюма, чьи портреты я видел в папке. Те же глаза, тот же нос, тот же упрямый подбородок. Только моложе. Тринадцать лет.
Он посмотрел на меня и не узнал.
— Простите, мсье, — сказал он. — Вы не подскажете, который час?
Я сказал ему время. Он кивнул и вернулся к книге. Я пошёл дальше, и сердце у меня колотилось так, что я слышал его в ушах.
Это был его сын. Мой сын. Нет — сын человека, чьё имя я носил. Мальчик, который думал, что его отец жив, что его отец — это я. Он не знал, что его настоящий отец сейчас где-то в Швейцарии, под чужим именем, и что человек, которого он только что спросил о времени, — русский поэт, который должен был умереть в январе.
Я не сказал ему ничего. Я не мог. Но в ту ночь я написал в письме к «Дюрану»:
«Мальчик здоров. Учится. Читает. Я видел его сегодня. Он не узнал меня. Это хорошо. Это значит, что легенда работает. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь посмотреть ему в глаза и не сказать правду».
Ответа не было. Может быть, они не знали, что ответить. Может быть, им было всё равно.
Зима в Париже была мягче петербургской, но сырее. Я писал «Учителя фехтования» и ходил по салонам. Я слушал разговоры о Польше, о Франции, об Англии. Я записывал.
Иногда, по вечерам, я доставал из ящика стола маленькую тетрадь и писал стихи. Я знал, что мне не следует этого делать. Но я не мог иначе. Стихи были плохие — по крайней мере, мне так казалось. Они были о снеге, о Неве, о женщине, которую я оставил в Петербурге и которая думала, что я мёртв.
Я никому их не показывал. Я даже не подписывал их. Я просто писал и потом сжигал.
Однажды, в январе 1838 года, ровно через год после дуэли, я сел и написал одно стихотворение. Оно было короткое. В нём говорилось о человеке, который стоит на чужом берегу и смотрит на чужую реку, и река кажется ему той же самой, что была дома, только вода в ней другая.
Я не сжёг его. Я спрятал его в папку с биографией Дюма, между страницами о его любовных историях.
Я до сих пор его не сжёг.
Работал я тогда все еще в Рено у официальных дилеров, но звоночки о том что уже зря - начались. Сняли регионального директора, а на его место поставили вновь приглашённого сотрудника... Из сети автосалонов, которые в плане человеческого потенциала в моем родном городе пользовались самой сомнительной репутацией.
Диллерство Рено же было в столице. И вот, комплектом к этому директору шёл стажер, пусть будет Юрок. Дали его мне, по какой причине - не могу сказать. Вот значит этот Юрок уверял меня, что 12 или даже более лет работал с автомобилями и 10 из них у диллеров.
И понеслось.
Ю - как в программе искать трудоёмкость?
Я - вот так. .. *показываю*
___
Ю- а как ты понял, что тут дизельный двигатель?
Я- потому что К9 это дизельный - вот тут написано что К9. Остальные - бензиновые. (Есть еще М9, но они к нам приезжали 2 раза за год.) *показываю*
___
Ю - а где трудоёмкость работ смотреть?
Я- да вот же.
*ну и так по кругу... Изо дня в день... 2 месяца*
Начальство решило, что пора его выводить на работу, пусть сам. -да пожалуйста! - подумал я.
Этот самостоятельный Юрок в первый же день "продал" клиенту замену заднего сальника коленвала за 250₽ - по работам. (Жду в комментариях компетентных товарищей, способных оценить такую щедрость) - не ну а что?! В программе с трудоёмкостью четко написано, что эта замена 0.1 нормочаса, кто он, чтобы спорить?! А читать что это смежная работа после снятия КПП - не стоит.
Да и человек, который более 10 лет работал с авто мог бы предположить где находится ЗАД у коленвала.
Потом предложил владельцу дизельного дастера поменять свечи, хотя несколько раз удостоверивался что мотор К9.
При этом постоянно шутил про ведро компрессии и убежавшую искру.
А по итогам первого месяца его самостоятельной работы - меня позвал на разговор новый директор, с вопросами почему я так плохо его научил.
Мне было 26, а Юрку 35...
Вот и все, ребята.
Новая короткая история предлагается вашему вниманию.
____
Работал я как то в сервисе у официального дилера Рено. Должность была у меня - консультант сервиса. (Мастер - приёмщик) День был обычный, машины приезжают по записи, уезжают после обслуживания. Как вдруг прибегает очень эмоциональная девушка и говорит, что только мы можем ей помочь. Просит пройти с ней на улицу. Ближайшие авто по записи будут не скоро - пошел я, а не коллега. На улице меня встретил мужчина, говорящий не по - русски и не на английском... Хотя язык был каким то знакомым... Из детства.
Вот от этого парня я слышал такую речь.
Передо мной был фин. Он что-то говорил своей спутнице, она сделала скрюченное лицо и они перешли на английский.. О Боже!!! Какой это был английский. Мой уровень английского - Виталий Мутко 2010 а тут я был просто поражён... Ну не суть.
Ситуация такая - парень приехал из Финляндии на своем Рено Межане(ударение на последний слог) и у него вдруг перестало крутиться переднее колесо и даже пошёл дым. Мы взяли авто на диагностику и пока ребята - слесарята проверяли что случилось - фин ходил туда - сюда по склону как маятник.
В итоге выяснилось,что сломался тормозной суппорт. Заклинило поршень, закипела тормозуха, повело тормозной диск. Ехать нельзя. Все запчасти в наличии есть. (Удивительно, у нас был суппорт на старенький Межане)
Думаю "етить колотить, как же я ему буду объяснять то?! ". У нас был стенд с устройством автомобиля, я нашел там картинку типо такой :
Далее диалог я-то я, д-это дама, спутница фина, а ф-это фин.
Я- диагностику закончили, вам рассказывать что сломалось или просто цена и время на исправления?
Д- вы мне расскажите, я ему переведу, а потом он мне...
Я-а может я с ним сам на английском?
Д- было бы Супер.
Я, повернувшись к фину-хелло, ком вищ ми, Ай вилл шоу ю ват брокен ин ëр кар.
Ф -
Примерно такое лицо было у фина
Подвожу его к стенду, показываю картинку с тормозным суппортом.
Я- ин брейк суппорт, Пистон. Пистон вас блокт, ит с крашед брейк диск. Нид ту ченж брейк суппорт энд фронт брейк дискс виз брейк падз.
Фин в ужасе, ничего не понимающим взглядом на меня, на девушку свою... Потом на сотрудников сервиса.. Все застыли, ждут что он скажет, понял ли... А сам я понял?!
Ф- д-о-онт ан-дер-стэнд.
Я - Окей, лук он же пикча...
Показываю на картинке, пытаюсь подбирать слова... Так проходит несколько минут. Девчонки с сервис бюро смотрят на меня то-ли с восхищением, то-ли с ужасом... ожидая какого то надлома в ситуации.
Но фин - кремень не андерстенд и все тут.
На n-ом круге я поворачиваю своё лица, полное надежды в сторону коллег. А они все смотрят на меня вот так 0_0 и происходит надлом...
Я - ПИИИИ*ДААА
Ф- ОО!!! ПИ*ДА АНДЕРСТЕНД! Ин май кар брейк суппорт вас брокен анд нид ту ченж ит. Реали?!
Я - да неужели!!! Есс оф Корс, май деар френд.
Машину починили, фин с подругой уехали и все у них было, как было.
Учитель и наставник :)
Такой вот счастливый конец.
_____
Добрый день, дорогие пикабушники. Делюсь историями из прошлой профессии.
Работал я както в мультибрендовом автосервисе. Приезжает к нам мужчина в униформе "я хочу обратно в 90-е". Задает вопрос : " Вы масло в коробке-автомат меняете? "
Я - конечно меняем. Какой у вас автомобиль, я цену посчитаю
М - машина какая надо. Ты примерно цену скажи.
Я - да очень разные цены, от масла, объёма и трудоёмкости цена зависит.
М - да я говорю мне точно не надо. "От" И "до" скажи.
Я - от 6тысяч до 38 примерно.
М- это как так? Почему такая разница?
Я- ну машина может быть Тойота АйКу а может быть, БМВ ИКС 6ЭМ, разное масло, разный объем. Какая у вас машина, можете сказать?
М- да не важно, говорю же машина какая надо...
*хотелось ответить "ну сколько надо, столько и стоит"
Но мы выяснили что за модель у него и через 3 дня заменили масло, когда фильтр пришёл. Модель кстати была "как Мерседес, но дешевле"
Давным давно я наткнулся на теорию о том, что Александр, наше всë, Сергеевич Пушкин вполне может быть и не погиб после дуэли на Чёрной речке. Далее - моя фантазия, подкрепленная промптами для нейросети. (На работе сказали освоить - вот и осваиваем)
________
Петербург, ноябрь 1836 — февраль 1837
1
Есть в Петербурге особый ноябрьский свет — серый, ровный, будто кто-то натянул над городом мокрое полотно. В такой свет всё кажется чуть менее реальным, чем есть. Может быть, поэтому мне потом было так легко поверить, что всё это мне привиделось.
Я стоял у окна своей квартиры на набережной Мойки, 12, и смотрел, как извозчик выгружает у подъезда чей-то сундук. За спиной у меня на столе лежали три письма. Все три были анонимные. Все три называли мою жену любовницей кавалергарда Дантеса и предлагали мне рога. Одно из них было написано по-французски, с изяществом, которое делало его ещё оскорбительнее.
Я сжёг их все, кроме одного. Это письмо я оставил — не из сентиментальности, а как улику. Впоследствии именно оно спасло мне жизнь, хотя тогда я этого не знал.
Звонок в дверь раздался около полудня. Никита, мой камердинер, вернулся с лестницы с недоумением на лице.
— Александр Сергеевич, там... господин. Не наш. Говорит, по делу, которое вы сами поймёте.
— Что значит «не наш»?
— Немец, что ли. Или француз. Говорит по-русски чисто, но... — Никита пожал плечами. — Не наш, и всё тут.
Я велел впустить.
2
Он вошёл без стука, без поклона, с той уверенностью, которая в Петербурге бывает только у двух категорий людей: у тех, кто никого не боится, и у тех, кто боится только одного человека в империи. Он был в штатском — серый сюртук, простой галстук, никаких орденов. Лет сорока пяти, сухощавый, с тем внимательным взглядом, который я ненавижу в полицейских и обожаю в хороших актёрах.
— Александр Сергеевич, — сказал он, не садясь, — позвольте мне сразу к делу. Меня зовут не так, как написано на визитке, которой у меня нет. Я служу по третьему отделению. Вы это уже поняли по моему лицу, потому что вы, слава Богу, не дурак. — Он чуть улыбнулся. — Я пришёл с предложением от его превосходительства Александра Христофоровича Бенкендорфа.
— У Бенкендорфа для меня всегда есть предложение, — сказал я. — Обычно это «не пишите того, что пишете».
— На этот раз — нет. — Он наконец сел, без приглашения, и положил на колени плоский портфель. — На этот раз его превосходительство предлагает вам не умереть, а исчезнуть.
Я молчал.
— Вы получаете анонимные письма, — продолжил он. — Вы написали Дантесу. Вы готовы стреляться. И вы знаете, чем это кончится: либо вас убьют, либо вы убьёте его и поедете в Сибирь. В обоих случаях Александр Сергеевич Пушкин перестаёт существовать. Его превосходство предлагает вам другой исход: вы перестаёте быть Пушкиным, но остаётесь живы. И при этом — это главное — вы остаётесь нужны России.
3
Картина не совсем в тему, но надо как то работать над атмосферой.
Он говорил два часа. Я буду краток, потому что короткий разговор был у нас в тот день только один — и он был не о политике.
Идея состояла в том, что во Франции есть человек, которого можно заменить. Человек этот — писатель, мой ровесник примерно, по имени Александр Дюма. Сын известного генерала, который умер в нищете; сам — драматург, нашумевший «Генрихом III и его двором»; человек с громким именем, большими долгами и репутацией, которая делает его уязвимым. После Июльской революции он слишком тесно сошёлся с окружением герцога Орлеанского, а теперь, когда звезда Орлеана закатилась, ему неудобно в Париже и некуда деться.
— Он согласился? — спросил я.
— Он согласится, — сказал человек в сером. — У него долгов больше, чем у вас. У него сын, тринадцати лет, которого он недавно признал и отдал в пансион. Мальчик носит его имя и живёт на его средства. Если господин Дюма откажется — кредиторы посадят его в долговую тюрьму, а мальчик пойдёт по миру. Мы объяснили господину Дюма, что у него есть выбор: либо он уезжает и живёт под другим именем, а его сын получает обеспечение и образование, либо он остаётся в Париже и теряет всё. Он выбрал первое.
— Что значит «уезжает»?
— Это значит, что Александр Дюма покидает Париж. Тихо, без шума. Никаких газет, никаких похорон. Просто в один день он перестаёт появляться в театре, в кафе, у кредиторов. А вы появляетесь. Вы занимаете его место. Вы становитесь им.
— Но люди его знают. Друзья, знакомые, кредиторы...
— Господин Дюма, — сказал он с расстановкой, — незадолго до отъезда перенёс тяжёлую болезнь. Врачи говорили — нервная горячка. Он поправился, но изменился: похудел, стал молчаливее, у него изменился почерк, он стал хуже узнавать знакомых. Врачи говорят, это бывает после такой болезни. Люди верят врачам. Особенно когда им удобно верить. — Он помолчал. — А те, кто не поверит, — те будут думать, что господин Дюма просто скрывает что-то. Долги, например. И будут правы: у него действительно есть что скрывать. Просто не то, что они думают.
— А сын?
— Сын в пансионе. Он видел отца редко и в последнее время — почти не видел. Мальчик получит письма от отца — настоящие письма, написанные рукой господина Дюма до отъезда, их хватит на несколько лет. А потом... потом мальчик вырастет. И будет думать, что его отец — это вы. Вы будете его отцом, Александр Сергеевич. Не по крови — по имени. Это часть сделки.
Я долго молчал.
— Вы понимаете, что вы мне предлагаете? — сказал я наконец. — Вы предлагаете мне отдать своё имя, свою жену, своих детей, свою славу — и взять чужое имя, чужого сына и чужую жизнь. И вы хотите, чтобы я делал это тайно, так, чтобы никто никогда не узнал, что я — это не я.
— Именно так, — сказал он. — И именно поэтому это сработает. Если бы кто-то знал — это была бы плохая операция. Но никто не будет знать. Ни общество, ни литераторы, ни кредиторы, ни даже сын господина Дюма. Все будут думать, что вы — это он. И вы будете им. Настолько, что через двадцать лет сами забудете, где кончается Пушкин и начинается Дюма.
4
Вот что он мне тогда не сказал, а я узнал позже, когда уже был в Париже.
Он не сказал, что третье отделение уже больше года ведёт в Париже работу, но без «своего человека в литературе». Он не сказал, что Бенкендорф лично докладывал государю о том, что французские газеты пишут о России всё больше и всё злее, а ответить некому. Он не сказал, что Дюма-отец уже дал принципиальное согласие за месяц до нашего разговора — после того, как наш агент-аптекарь показал ему список кредиторов, готовых подать в суд, и бумагу из пансиона, где учился его сын, с суммой, которую он был должен за обучение. Дюма согласился не из любви к России — он согласился из любви к сыну и из страха перед тюрьмой.
Я не выбирал между жизнью и смертью. Мне предлагали выбрать между двумя способами исчезнуть. Дюма-отцу предлагали то же самое, только с другой стороны.
5
Дуэль была настоящей.
Я хочу, чтобы вы это поняли: не было никакой подмены пуль, никакого «уменьшенного пороха». Пуля Дантеса вошла мне в живот и остановилась в кости. Я лежал в снегу на Чёрной речке и думал, что умираю, и, честно говоря, был к этому готов.
Но за час до дуэли ко мне в дом заходил тот же человек в сером сюртуке. Он ничего не сказал о пулях. Он сказал только:
— После выстрела вас отвезут не домой. Вас отвезут на квартиру на Мойке, как и полагается, но врач, который там будет, — наш человек. Слушайтесь его во всём. И когда он скажет «пора», не спорьте.
Я тогда не понял, что он имеет в виду. Понял позже: «пора» означало «пора перестать дышать при свидетелях».
Два дня я лежал в бреду, и в бреду ко мне приходили стихи. Это были плохие стихи. Я их потом сжёг. На третий день немецкий доктор, который лечил меня от раны, вошёл ко мне ночью с лампой в руке и сказал по-немецки:
— Пора.
Я не спорил.
6
Мне сделали укол — тогда это называлось «усыпление», опиум с чем-то ещё. Я помню, как меня подняли, как завернули в одеяло, как вынесли через чёрный ход во двор, где стояла карета без гербов. Помню, как кто-то — кажется, Никита, но я не уверен, — сунул мне в руку что-то маленькое и твёрдое. Это был перстень. Мой перстень с сердоликом, который я потом носил в Париже и который теперь ношу до сих пор.
Дальше — провал.
Очнулся я в Царском Селе, в доме, которого раньше не видел. За окном был парк, а в парке — снег. Женщина в чепце принесла мне бульон и сказала: «Не извольте беспокоиться, барин, всё идёт как надо». Я хотел спросить про жену, про детей, про то, что написано в газетах, — но она уже вышла.
Через неделю ко мне пришёл человек в сером сюртуке.
— Скончался, — сказал он, садясь на стул у моей постели. — Двадцать девятого января, в два часа сорок пять минут пополудни. Погребение назначено на первое февраля, в Святогорском монастыре. Государь изволил сказать: «На совести господина Дантеса смерть лучшего поэта России». Его выслали. Жена ваша в трауре. Дети здоровы.
— А я?
— А вы, Александр Сергеевич, — теперь Александр Дюма. Через месяц вы отплывёте из Кронштадта в Гавр. До того времени извольте соблюдать постельный режим и учить вот это. — Он положил на одеяло папку. — Это биография вашего нового «я». Родословная, привычки, знакомые, долги, любовные истории. Кое-что вам понравится.
— А настоящий Дюма?
— Настоящий Дюма уже уехал. — Он помолчал. — Он в Швейцарии. Жив. Здоров. Под другим именем. Он никогда не вернётся в Париж и никогда не назовёт себя. Для всех, кто его знал, он — вы. А вы — он. Это окончательно.
7
Я спросил тогда, зачем всё это. Не в смысле «зачем мне это» — мне-то как раз было ясно, зачем: я хотел жить, хотел писать и не хотел, чтобы моя жена плакала на моих похоронах, а потом ездила ко мне в Сибирь. Я спросил: зачем это Бенкендорфу?
Он ответил не сразу.
— Вы думаете, что третье отделение — это сыщики и доносы, — сказал он. — Это отчасти так. Но его превосходство умнее, чем о нём думают. Он понимает, что России нужны люди, которые умеют говорить с Европой на её языке. Не переводчики. Не дипломаты. Писатели. Вы, Александр Сергеевич, — лучший русский писатель. И вы сейчас нужны России не в Петербурге, где вас ненавидят, а в Париже, где вас будут любить. Разве это не забавно?
— Забавно, — согласился я. — А что будет с мальчиком? С сыном Дюма?
— Мальчик будет думать, что его отец жив. Что его отец — это вы. Он будет получать письма. Он будет получать деньги на учение. Когда он вырастет, он будет знать, что его отец — известный писатель, человек с именем. Это лучше, чем правда, Александр Сергеевич. Правда состоит в том, что его отец — беглец от долгов, который бросил его ради собственного спасения. Вы дадите мальчику отца, которым можно гордиться.
Я тогда не спросил, что будет, когда мальчик вырастет и захочет узнать больше. Я был слишком занят тем, чтобы выжить.
8
Тут уже и изображение - контент нейросети.
Двадцать восьмого февраля 1837 года я стоял на палубе парохода «Геркулес» и смотрел, как Кронштадт уходит в туман. Со мной был один чемодан, папка с биографией Дюма, перстень с сердоликом и новое лицо, которое я учился носить.
В Париже меня ждал человек по имени Проспер Мериме, которого я знал по переписке и который, как выяснилось, был нашим агентом ещё с двадцать шестого года. Через него шли все мои письма. Он же должен был ввести меня в литературные салоны.
Я не знал тогда, что в Париже, в пансионе на улице Сен-Виктор, живёт тринадцатилетний мальчик по имени Александр Дюма, который только что получил от отца письмо — настоящее письмо, написанное настоящей рукой настоящего Дюма, — и который через двадцать лет напишет роман «Дама с камелиями». Я буду читать этот роман под чужим именем и плакать над ним, потому что он будет напоминать мне о том, чего я лишился.
Но это уже совсем другая история.
____
Пы. Сы. Тестирование как заходит подобный контент почтенной публике. Я не большой любитель литературы, но вроде бы не плохо.
Я работал в сервисе Рено У офф дилеров. Звонит женщина на сервис. Далее диалог я - это я (сервисный консультант) ж- женщина клиент.
Я : добрый день, чем могу быть полезен?!
Ж: сколько стоит ТО на Рено 307?
Я: у Рено нет модели 307, у вас видимо Пежо.
Ж: ВОТ ВЫ ХАМЛО! ДУМАЕТЕ ЧТТ Я ДУРА?! Я ЗНАЮ КАКАЯ У МЕНЯ МАШИНА!!! ГОВОРИТЕ СКОЛЬКО СТОИТ ТО?!
*** там долгий рекурсивный разговор, я в итоге, на 5 кругу сдался и назвал цену как на Меган, записал к себе. **
Наступил час Х.
Приезжает дама на Рено 307.
Я выхожу, к ней и машине. Диалог.
Я: добрый день. Смотрите пожалуйста сзади машины у вас что написано?!
Ж: пеугеот
Я: а у меня на дверях?
Ж:ренаульт.... ТАК КАКОГО Ж ХРЕНА ВЫ МНЕ ПО ТЕЛЕФОНУ НЕ ОБЪЯСНИЛИ?!
*включил запись с телефонного разговора*
Ж:ну вы и ХАМЛО!!! Я столько времени на дорогу потратила!!!
