...ощущение, что твоё порицание сторонних вещей деконструирует твои же собственные основы, настолько явно, что становится непреодолимым. К счастью, при полном осознании ситуации ты разворачиваешься и самостоятельно меняешь все миры!
Необычный мемориал есть в Большом Заречье (территории современного Калитинского сельского поселения Волосовского района Ленинградской области). Здесь 30 октября 1943 года немцы сожгли деревню, а вместе с ней и часть жителей (66 человек, из них 19 детей). В 1971 году на этом месте поставили памятник партизану, но ещё больше эмоций вызывают уцелевшие печи - последнее, что осталось от деревни. Теперь это тоже часть мемориала.
Осенью лес за домом казался бесконечным серым океаном. Деревья стояли голые, и ветер гнал по их верхушкам низкие тучи, цепляя за вершины клочья сырого тумана. В такие дни свет из окон кухни был единственным тёплым пятном в мире, и мать — Елена — всегда задвигала плотные шторы, чтобы холод не подкрадывался к ним из темноты.
— Мама, а где вкусняшки? — спросил Витя, отрываясь от книжки с картинками. Ему было семь, и он уже знал, что по субботам мама печёт яблочный пирог.
Елена улыбнулась, помешивая тесто в миске.
— Сейчас, мой хороший. Ещё десять минут, и будет готово. Ты же подождёшь?
Витя кивнул и снова уткнулся в книжку. За окном что-то скрипнуло, и он поднял голову. Прижавшись носом к холодному стеклу, он попытался разглядеть, что там, за границей света. В темноте, всего в паре метров от крыльца, стояла фигура. Высокая, тощая, с покатыми плечами, она не шевелилась. Просто стояла и смотрела на дом.
— Мам, — тихо позвал Витя. — Там кто-то стоит.
Елена подошла к окну, нахмурившись. Она ничего не увидела — только качающиеся ветки и темноту.
— Это ветки, Вить. Или соседский пёс. Не выдумывай.
Она вернулась к плите, но мальчик продолжал смотреть. Фигура шагнула ближе, и свет из окна упал на неё. У неё не было лица. Точнее, лицо было, но оно выглядело как восковая маска, которую кто-то сжал в кулаке и бросил. Чёрные провалы глаз, рот — просто тёмная дыра, которая медленно открывалась и закрывалась, словно существо что-то жевало.
— Мама, — голос Вити сорвался на шёпот. — Оно подходит.
Елена резко обернулась. На этот раз она увидела. Фигура стояла у самого окна, и её голова слегка наклонилась, будто она разглядывала мальчика. Рука — слишком длинная, с пальцами, которые гнулись в лишних суставах, — поднялась и поскребла по стеклу. Звук был как от ногтей по школьной доске.
— Не открывай, — сказала Елена, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто не подходи к окну.
Она взяла Витю за плечи и оттащила от подоконника. Пирог в духовке начал подгорать, запах гари пополз по кухне. Елена выключила огонь, но не отошла от сына.
— Мама, где вкусняшки? — снова спросил Витя, и в его голосе послышались слёзы. — Я хочу пирог.
— Сейчас, — ответила она, не сводя глаз с окна. — Мы сейчас уйдём в другую комнату. Там тепло, и там нет окна.
Она повела его в спальню, закрыла дверь и задвинула шкафом. Витя сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на неё. Елена прислушалась. В доме было тихо, только ветер завывал в трубе, и где-то далеко скрипела калитка.
— А оно ушло? — спросил мальчик.
— Не знаю, — честно ответила Елена. Она подошла к двери и приложила ухо. Ничего.
Осторожно она отодвинула шкаф, приоткрыла дверь на пару сантиметров. В коридоре было темно и пусто. Она выдохнула, но тут же услышала звук из кухни. Кто-то тяжело, неуклюже двигался там, задевая стулья.
— Витя, — сказала она, не оборачиваясь. — Не выходи из комнаты. Ни за что.
Она выскользнула в коридор и тихо закрыла за собой дверь. На кухне горел свет. Елена медленно подошла к порогу и замерла.
Существо стояло у плиты. Оно раскрыло дверцу духовки и вытащило подгоревший пирог — весь в чёрной корке, ещё дымящийся. Его пальцы, неестественно гибкие, впились в тесто, раздирая его на куски. Оно поднесло один кусок к тому месту, где должен быть рот, и начало жевать, чавкая и давясь.
— Не трогай, — сказала Елена, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала.
Существо медленно повернуло голову. Восковая маска лица сморщилась, и из чёрных провалов глаз посмотрело нечто. Оно не было злым. Оно было голодным. Оно сделало шаг к ней, и его рот открылся — широко, с треском, как ломающийся лёд.
— Мама, — сказало оно. Голос был похож на голос Вити, но слишком низкий, слишком тяжёлый, как будто его произносили сквозь кашу из грязи и костей. — Где вкусняшки?
Елена попятилась. Из спальни послышался крик — короткий, обрывистый, совсем не Витин.
Она бросилась к двери, распахнула её. Витя сидел на кровати, целый и невредимый, но лицо его было белым как бумага. Он смотрел не на неё, а на окно в спальне — хотя она была уверена, что это окно выходит в сад, а не на кухню.
За стеклом стояло второе существо. Такое же, как первое, но ещё ближе. Оно улыбалось — точнее, его рот растянулся в подобие улыбки, обнажая белые, ровные зубы, слишком человеческие.
— Мама, — сказал Витя шёпотом, — оно знает, как нас зовут.
Елена захлопнула штору, схватила сына и выбежала в коридор. На кухне уже никого не было, только разбросанные куски пирога валялись на полу, и от них шёл пар.
Она схватила ключи, накинула куртку на Витю, схватила его на руки и выбежала на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Она побежала к машине, не оглядываясь. Завела двигатель с третьей попытки, выехала на дорогу и только тогда позволила себе выдохнуть.
— Мама, — сказал Витя с заднего сиденья, — а пирог? Мы не взяли пирог.
Она посмотрела в зеркало заднего вида. Дом стоял тёмный, без единого окна. Только на кухне, в самом углу, она увидела слабый свет — и тень, которая качалась из стороны в сторону, как маятник.
Они приехали к бабушке через два часа. Елена не рассказывала, что случилось, но бабушка посмотрела на них, на их бледные лица и дрожащие руки, и просто налила чаю. Витя заснул, а Елена сидела у стола и смотрела в темноту за окном.
Там, за деревьями, что-то стояло. Но оно не приближалось. Просто стояло, наклонив голову, словно ждало.
— Мама, — раздался голос Вити из спальни, сонный и тихий. — А когда мы поедем домой?
— Скоро, — ответила Елена, не оборачиваясь. — Очень скоро.
Она не знала, правду ли говорит. И не хотела знать, что в этот момент за кухонным окном бабушкиного дома, в темноте, кто-то снова открыл рот и прошептал:
— Мама, где вкусняшки?
Гиеновидная собака
Глеб отшиб лоб,
-"В ютуб мотоклуб!"
Серб и араб в стëб,
Глеб в отруб...
В книге Теккерея он даже с мужиками вроде спит — ну, то есть тот ещё беспринципный фрукт — как Дантес, но у Кубрика он выдавливается из одной ситуации в другую своим неумением вписаться. Дантес вылез, и, даже убив Пушкина, стал послом. А Барри... Кузина предала — он на дуэль, деньги отняли — он на войну, на войне дурдом — он по съебкам, поймали, сделали шпионом — он стал двойным агентом. Все это, блядь, не его. Он не мечтал уже о счастье — он даже не понимал, а что это такое.
Он стал мечтать о статусе и полез туда, где места давно забронированы на поколения вперёд. И даже найдя лазейку, не смог отойти от себя — в итоге его просто убрали. Жена хорошая, но нелюбимая — женщина со стариком жила, потому и ребенок странный — наверное, выскочила по совету маминьки. Все в этом мире переебано. В фильме она — не рыба, не мясо — сделает то, что скажут. Это та же Ненси, которая все понимает, но ничего не может. Ну, и он в разврат, в коллекционирование и до кучи дал пасынку пизды прилюдно. На такое в высшем свете смотреть попросту не будут.
Бикл — Барри сразу после войны с известным вопросом "Что делать?" видит женщину из среднего класса с блестяще заученной ролью. Затем он пытается от отчаяния утвердиться в низах и убивает сутенера. Там он находится уже сверху, и молодая проститутка незря сравнивает его с агентом по борьбе с наркотиками. Общество это всё даже романтизирует. И тоже остаётся там, где был — на единое с собой — продолжает крутить баранку и ходить в порнотеатр. Его финал еще открыт. Там есть сцена с Ненси в конце — она не нужна — этим двоим не хуй вместе делать. Она для успокоения зрителя — мол, кто-то его понял. Но между ними — только газетная вырезка. Возможно, он себе ещё найдет. И Барри впрочем, возможно, тоже. Без полноги не попляшешь может смачно, но нормальная женщина все поймет.
То есть и там, и там после всех мытарств герои возвращаются наконец к себе. Барри — в деревню, Тревис — на улицу. Актриса, сыгравшая продавщицу в порнотеатре, — первая жена же Ниро. Скорсезе не просто так расположил двух близких людей на одной социальной ступеньке. Мать Барри Линдону — не советчик, она его надоумила прорываться дальше в высшем свете, а не остановится на достигнутом и не отсвечивать. Потомучто сама не смогла — молвы все боялась и делала сына своим продолжением. А он бежал от этой хуйни путями через одно место, но все равно вернулся к ней. Съезжать ему нужно немедленно. А он раскладывает с ней пасьянсы, ебанарот.
