Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Аня не помнила, когда начала считать. Кажется, в детстве — мама говорила: «Если страшно, считай до ста, и всё пройдёт». Мама имела в виду грозу. Или ссору родителей за стенкой. Или тень на потолке, которая похожа на лицо.

Аня считала — и проходило.

Она выросла и забыла об этом. А потом, в тридцать один год, в пустой квартире, в два часа ночи — вспомнила.

Началось с пустяка. Она лежала в кровати, читала с телефона (плохая привычка, окулист ругался, плевать), и услышала щелчок. Из кухни. Такой — знаете — как будто кто-то повернул выключатель. Щёлк.

Она жила одна. Кот — был, но кот спал в ногах, тёплый, свёрнутый в клубок. Коты не щёлкают выключателями. Обычно.

Аня полежала. Послушала. Тишина. Ну, щелчок. Мало ли. Дом старый, панель, всё трещит, щёлкает, стонет — нормально.

Щёлк.

Опять.

Она встала. Босые ноги — ледяной ламинат. Вышла в коридор. Темно. Кухня — темно. Включила свет. Пусто: стол, стулья, холодильник гудит. Окно закрыто. Кран не капает. Всё как обычно.

Она выключила свет и пошла обратно.

Щёлк. За спиной.

Аня обернулась. На кухне горел свет. Тот самый, который она только что выключила.

Она стояла в коридоре и смотрела на полоску света из-под кухонной двери. Сердце... нет, не сердце. В горле появился ком — плотный, как проглоченная косточка. И мысль: «Считай».

Откуда? Почему? Тридцать один год, взрослая женщина, бухгалтер, ипотека, кот.

Она вернулась на кухню. Выключила свет. Встала в дверях. Ждала.

Считала.

Один. Два. Три.

Темнота на кухне была — другая. Не такая, как в комнате. Гуще. Плотнее. Как будто воздух стал чернилами.

Двадцать четыре. Двадцать пять.

Холодильник перестал гудеть.

Сорок один.

И тут — не щелчок. Другое. Тихий-тихий звук, как будто кто-то выдохнул. Медленно, через рот, с лёгким присвистом. Выдох — и всё.

Но на кухне никого не было.

Аня досчитала до ста. На девяноста двух голос — тот, мамин, из детства — сказал в голове: «Вот и всё, видишь? Прошло».

Прошло.

Она вернулась в кровать. Кот даже не проснулся. Заснула.

Следующей ночью — то же самое. Щелчок. Свет на кухне. Она выключила, ждала, считала. На этот раз звук другой: не выдох, а шаг. Один. Тихий, осторожный, как будто кто-то переступил с ноги на ногу. На кухне — босиком по плитке.

Сто. Прошло.

На третью ночь Аня решила не вставать. Лежала, слушала щелчки — три, один за другим. Считала в темноте, глядя в потолок.

На сорок шестом — шаги. Не на кухне. В коридоре.

На семьдесят втором — тишина.

На восемьдесят девятом — дверь в комнату скрипнула. Аня не закрывала её на ночь, оставляла щель для кота. Дверь скрипнула и — она видела это, видела — приоткрылась шире. Сантиметр. Два.

Она считала.

Девяносто. Девяносто один.

В щели — ничего. Темнота коридора. Ни силуэта, ни движения.

Девяносто пять.

Кот в ногах проснулся. Поднял голову. Уставился на дверь. Спина — дугой. Шерсть — дыбом. Аня никогда не видела его таким.

Девяносто восемь.

Кот зашипел.

Девяносто девять.

Аня открыла рот, чтобы сказать «сто».

И из коридора — из темноты за дверью — раздался голос. Тихий. Ровный. Спокойный.

«Девяносто девять».

Тот же счёт. Тот же номер. Кто-то считал вместе с ней.

Аня замерла.

Голос ждал.

Кот прыгнул с кровати и забился под шкаф.

Аня не сказала «сто». Не могла. Во рту — сухо, язык — деревянный. Она лежала, и считала секунды, и ждала, и...

«Сто», — сказал голос.

Дверь закрылась.

Медленно, бесшумно — как будто кто-то аккуратно, с той стороны, потянул за ручку. Закрылась плотно, до щелчка. Аня никогда не закрывала её до щелчка.

Тишина.

Она пролежала до утра. Не спала. Не шевелилась. Кот не вылезал из-под шкафа.

Утром она открыла дверь. Коридор — обычный. Кухня — обычная. Свет выключен. Всё на местах.

На полу, у порога комнаты — два мокрых следа. Босые ступни. Маленькие. Детские.

Следы вели из кухни к двери и обрывались.

Аня вызвала маму. Мама приехала, пожала плечами — «протечка, Ань, у тебя трубы старые». Пол высох. Следов не стало.

Ночью Аня лежала и не считала. Не хотела. Боялась. И всё было тихо — ни щелчков, ни шагов, ни голоса.

Тихо.

До двух часов.

В два — из коридора, из-за закрытой двери:

«Один».

Пауза.

«Два».

Пауза.

«Три».

Голос считал. Медленно. Терпеливо. Как мама — когда учила не бояться.

Аня натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Он считал до ста каждую ночь. Ровно в два. Ровно до ста.

На сотый — дверь открывалась.

На сотый — в комнату входила темнота.

Не фигура. Не тень. Темнота; как будто коридор сам просачивался внутрь — густой, холодный, мокрый. Темнота стояла у кровати и дышала — медленно, через рот, с лёгким присвистом.

А потом уходила.

Аня привыкла. Или — смирилась. Или — ей стало всё равно; она разучилась отличать одно от другого.

Она переехала в марте. Новая квартира. Новостройка. Сухая, светлая, без истории.

Первую ночь спала спокойно.

Вторую — тоже.

Третью —

Щёлк.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tot-kto-schitaet-do-sta

Часть цикла «Раздел 1:01»

Жека вырулил на Промышленную в четверть второго. Зуб дёрнул. Нижний, справа, всё тот же. И не болью даже — это было бы как-то логичнее, понятнее, — а жужжанием. Как будто в десне поселилось что-то живое, маленькое, злое, и методично грызёт корень, день за днём, выходной не признавая.

Он сплюнул. Железо и кислое. Привкус, от которого морщится.

Третья смена за неделю. Может, четвёртая. Жека сбился со счёта где-то в понедельник. После объявления про H2N2 мусор вывозили только ночью — днём комендантский час, хотя, конечно, не совсем час, но выйди без респиратора и узнаешь разницу: патруль, штраф, или если совсем повезёт, двое суток в изоляторе. Куриный грипп, штамм новый, ничем не лечится. Вообще ничем. Ни антивиралы, ни антибиотики (от вирусов они всё равно не работают, но бабки их в аптеках скупали пачками), ни травки, ни... ну, это отдельный разговор. На Сортировочной два мужика убили деда за респиратор — нормальный, военный, с фильтрами. Деду семьдесят два было. Выдали ему респиратор на работе. В семьдесят два — какая может быть работа, Жека и не знал, и знать не хотел.

Город. Пустой. Не так, как обычный ночной город, — по-другому. Как аквариум, если бы из него воду слили, только рыбы ещё не в курсе.

Противогаз давил на переносицу. ГП-5, дедов ещё, из гаража Жеки. Резина давно рассохлась, пахла как старая резина — сладковато, давяще. Четвёртый час в этом аппарате, и внутри маски собирается влага, тёплая, мерзкая, и под ней зуб ноет, ноет подло, потому что почесать его, потрогать, даже рот нормально открыть не выходит.

На приборке КамАЗа — одна магнитола, что ещё работала, и три мёртвые кнопки. Жека ткнул. Помехи. Треск. Потом голос, чистый, как из-за спины, не из динамика:

«Ходит дурачок по небу, ищет дурачок глупее себя...»

Летов. Жека попытался хмыкнуть — противогаз превратил это в мычание.

Первый контейнер на Промышленной был перевёрнут. Мусор по асфальту: пакеты, банки, что-то бурое и мокрое, апельсиновые корки. Много. Жека их увидел — и в носу зачесалось, сразу же, даже через фильтр, что, ясное дело, невозможно. Аллергия не проходит через угольный фильтр. Но объясни это своему носу.

Аллергия на цитрусовые у Жеки с детства. Не та мода, когда раз чихнёшь и забыл. Настоящая. Злая. Горло отекает, пятна по коже, глаза слезятся так, что ничего не видишь. В школе его однажды увезли на скорой из-за мандаринки в новогоднем подарке.

Полинка дома. Четыре года. С бабушкой — Жекиной матерью, которая в иконы верит, а в птичий грипп — нет.

«Это наказание, Женя. За грехи. Молиться надо.»

Иконы развешаны по квартире: над дверью, над кроваткой Полины, над холодильником. Над холодильником — вот это бесило Жеку. Каждый раз, когда доставал кефир, смотрел в глаза Николаю Угоднику, и ему казалось, что святой не одобряет выбор кисломолочных продуктов.

Соседке с пятого — Таисии Марковне — иконы не помогли. Молилась каждый день. Громко. Слышно было через стену. Потом перестал слышать. Потом приехала машина — не скорая, грузовая. Это было во вторник.

Стоп. Контейнер.

Жека вышел, подошёл, поднял. КамАЗ загудел, пресс сработал.

И вот. Собака.

Сидела у стены — метрах в пяти. Дворняга. Средняя, рыжеватая, ухо драное. Обычная. Только... она улыбалась.

Не скалилась. Именно улыбалась. Морда — у собак ведь морда — растянута, зубы видны, но не рычание, не угроза, а иначе. Уголки пасти вверх. Как у человека. Как на детском рисунке: солнце, домик, собачка с улыбкой дугой.

Только это было не на рисунке.

Жека смотрел. На секунду зуб забыл про себя.

Собака молчала. Хвостом не виляла. Сидела и улыбалась.

— Пшла, — сказал Жека. Противогаз превратил в «пффла».

Она не двинулась.

Он залез в кабину, поехал. В зеркало — собака на месте. Или показалось. Зеркало грязное.

Второй контейнер. Третий. На четвёртом — ещё одна. Чёрная, крупнее. Тоже... улыбалась. Стояла посреди тротуара, смотрела на мусоровоз. Выражение — ну, радость. Собачья. Тихая. Неподвижная радость. Если бывает неподвижная радость. Если это была радость.

Пятый контейнер. Их три.

Летов по второму кругу. Или третьему. Жека не переключал — да и некуда.

«Ищет дурачок глупее себя...»

Телефон в кармане. Мать.

— Женя. Полина кашляет.

Зуб дёрнул так, что Жека язык прикусил.

— Как?

— Сухо. Температура. Тридцать восемь и два.

Тридцать восемь и два — это ещё ничего. Может быть что угодно: простуда, зубы молочные, сквозняк. Не обязательно H2N2. Совершенно не обязательно.

— Мокрое полотенце на лоб. Приду через три часа.

— Женя, я «Богородицу» читаю над ней. Помогает.

Не помогает, мам. Таисии Марковне не помогло. Мужикам на Сортировочной не помогло — они, правда, не молились, они убивали за респиратор. Но какая разница, если конец один и тот же.

Жека положил трубку. Руки в жёлтых резиновых перчатках дрожали на руле.

Шестой контейнер. Во дворе-колодце. Жека заехал задом, фары на стену, мусорку, качели — пустые, неподвижные, только одна чуть, чуть покачивается; хотя откуда ей качаться, ветра нет. И собак.

Семь.

Семь собак полукругом у контейнера. Разные: большие, мелкие, одна похожа на таксу, но длиннее — такие вообще бывают? Все морды вверх, зубы видны, уголки пастей загнуты.

Улыбаются.

Молчат.

Жека остался в кабине. Смотрел через лобовое. Пресс гудит на холостых — единственный звук во дворе. Собаки не двигаются. Моргают? — нет, конечно, моргают. Он просто не заметил.

Зуб пульсирует. В такт чему-то. Песня давно закончилась, из динамика шипение. Или не шипение. Зуб пульсирует в такт чему-то другому.

Жека включил заднюю, выехал. В зеркале — они повернули головы. Все семь. Синхронно. Улыбаются по-прежнему.

Обратно по Промышленной. Мимо уже обслуженных контейнеров. Он насчитал ещё одиннадцать. Собак. Они стояли, сидели, лежали вдоль дороги, неподвижные, улыбающиеся. Ни одна не лаяла. За всю ночь — ни одна.

Когда свернул на Лермонтова, радио ожило. Летов. Тот же трек. Только медленнее. Или показалось. Голос тянет слова:

«Хо-о-одит... дура-а-ачок... по не-е-ебу...»

Зуб больше не болел.

Это было хуже.

Жека набрал мать. Гудки. Один. Два. Пять. Восемь. На двенадцатом щелчок.

— Мам?

Тишина. И фоном, далеко, тонко — кашель. Не матери. Детский. Полинкин. Только странный. Хриплый, с присвистом. Как будто воздух через что-то проходит, через что-то, что ему не место.

— Полина?!

В этой тишине, за кашлем, за шумом связи, он услышал. Или решил, что услышал. Смех. Тихий, тонкий, на самой грани. Полинкин смех. Только странный. Ровный, без вдоха, как записанный, как пущенный на повторе.

Жека нажал на газ. КамАЗ — старый, тяжёлый, полный — рванул. Контейнер в кузове загрохотал. По Лермонтова, на Свободы, через мост.

На мосту собака. Одна. Большая, серая, без породы. Посреди дороги. Смотрит на мусоровоз.

Улыбается.

Жека не затормозил.

Она отошла медленно, не сводя глаз.

Он влетел во двор на Мичурина, 14, бросил КамАЗ у подъезда — плевать на всё — дверь подъезда, лестница, второй, третий этаж. Лифт не работал с четверга. Ключи. Руки трясутся. Замок. Дверь.

Квартира. Темнота.

Мать на кухне при свече — электричество мигает. Перед ней икона. Николай Угодник. Не над холодильником теперь, а в руках. Мать раскачивается, шепчет. Жека видит — губы движутся быстро, механически, как у куклы, что заведена.

— Мам. Где Полина?

Мать подняла голову.

Она улыбалась.

Не так, как раньше — устало, виновато, по-матерински. Широко. Зубы видны. Уголки губ вверх. Глаза неподвижные, мокрые, смотрят мимо. Или сквозь.

Из детской доносился кашель. Сухой, надрывистый. И вот — сквозь кашель, не скотопромышленно, но всё-таки поёт голос:

«Хо-дит... ду-ра-чок... по не-бу...»

Стоп. Это Полинка.

Четыре года, мать её. Жека знал каждую песню, которую пела его дочь, каждый стишок, каждую считалку. Эту — точно не знал. И она не могла её знать. Не откуда, не откуда взяться.

Ног не слышал, когда сам пошёл к дверям.

Она приоткрыта. Щель-щель, метров десять, может, пятнадцать. Из щели — холод. И запах какой-то кислый, неправильный для детской комнаты. Апельсин? Апельсины. Но ещё что-то. Влажное.

На полу, прямо у порога, икона. Богородица. Та самая, что висела над кроватью. Расколота. Пополам. Как раз через лицо — через оба глаза, что ли, или это совпадение.

Рядом. Противогаз.

Детский. Она носила его, когда отец купил на всякий случай, помнит. Но теперь — не носит. Потому что разорван. Не просто дыра, а вот здесь, с внутренней стороны, резина вывалена, растёрта. Как будто кто-то или что-то разодрало её изнутри, сильно, с размахом.

Жека толкнул.

Двигалась дверь тяжело.

Темно. Тихо. Запах — апельсины, и ещё что-то, звериное, мокрое, и Жека не понимал, откуда это могло взяться в комнате, где его четырёхлетняя дочь спит, смотрит мультики, рисует.

На кровати. Сидит. Полина.

Одеяло сброшено в угол. Ночник не светит.

Она повернула голову.

Медленно.

И улыбается. Уголки губ вверх. Зубы молочные, мелкие, все видны — раз, два, три, четыре, пять. Открытые глаза. Круглые. Не мигают.

Это была не улыбка, которая бывает у живых детей.

Зуб. Который болел, у Жеки болел минут пятнадцать, или час, или сутки — время странное стало, не помнит. Болел, дёрнул, глубоко, у самого корня. И вот — перестал. Совсем. Ни звука, ни боли, как будто его и не было, разом исчез.

В дверях стоит Жека. За спиной мать, и она раскачивается, раскачивается, и улыбается, улыбается; впереди — дочь с этой улыбкой; и за окном (не видит, но знает, ощущает тем местом, где пульсировала боль, — знает) сидят. Молча. Собаки вокруг КамАЗа. Брошенного. Давно.

И улыбаются они тоже.

Его собственные губы — начинают. Медленно. Помимо воли. Как будто нитки какие-то невидимые, и кто-то тянет, тянет их вверх. И Жека чувствует это, как смотрит со стороны на своё лицо, на то, как оно меняется, распахивается в улыбку.

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/sobaki-ulybaki

Я работаю официанткой в ресторане на Среднем Западе. Несколько недель назад за одним из столиков появилась посетительница. Я говорю “появилась”, потому что не видела, как она вошла, а обычно я очень внимательно слушаю звук дверного колокольчика. Но в тот вечер было довольно оживленно.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Женщина сидела спиной ко мне, ее вьющиеся волосы были зачесаны вверх, словно в ретро-фильме. Сзади было трудно определить возраст, но, по-моему, ей было за шестьдесят. Женщина сидела совершенно неподвижно.

Как статуя.

Когда я подошла к столу, то ахнула и уронила ручку.

Женщина не дышала.

Губы были слегка приоткрыты. Кожа была сморщенной и увядшей. Никаких движений. Ни малейшего движения груди.

Но именно глаза выдавали, что она мертва. Немигающие, не видящие и слишком запавшие в глазницы.

– О Боже… – Я сделала шаг назад.

И тогда женщина повернула голову и хриплым голосом сказала:

– Просто кофе, пожалуйста. – Ее веки медленно опустились. Она все-таки была жива.

– Конечно! Конечно. Молоко или сахар...

– Черный.

Я поспешила принести ей кофе. Обернулась… женщина снова была неподвижна. Когда пришло время расплачиваться, она положила на стол пятидесятидолларовую купюру. Я начала было говорить, что у меня нет сдачи, так как она заказала только кофе, но она произнесла:

– Все в порядке, дорогая. Это покроет счет милой семьи за тем столиком. – Женщина слегка наклонила голову в сторону семьи, что ужинала за угловым столиком.

Постоянные посетители – они приходили сюда каждое воскресенье с детьми. Родители были в разводе. Дети жили с отцом, а мать всегда забирала их на выходные. Это кафе находилось на пути между домами родителей, поэтому они встречались здесь, чтобы обсудить планы на следующую неделю. Всегда оставляли чаевые, а дети рисовали для меня картинки.

– Правда? –  спросила я пожилую даму. – Это очень мило с вашей стороны.

Не сказав ни слова, она встала и ушла.

Семья была приятно удивлена, когда я подошла к ним и сообщила, что их обед уже оплачен. Они спросили, кем, и я ответила, что старушкой из-за соседнего столика. Один из детей озадаченно посмотрел в указанном мной направлении.

– Я не видел там никакой старушки.

Как странно.

Следующий раз старушка появилась через несколько недель.

Было уже за полночь.

И снова я не услышала колокольчика над дверью.

Я протирала столы, и когда подняла глаза, она сидела на том же месте. Как статуя. Безмолвная.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Мне было интересно, стоит ли спросить ее о той семье. Я не видела их в течение нескольких недель с тех пор, как она заплатила за их обед. Это было странно, ведь они приходили каждое воскресенье, а после того, как женщина заплатила за их обед, они больше не появлялись.

Когда я подошла к столику, женщина внезапно вдохнула. Мне показалось, что до этого она сидела так неподвижно, что я даже не была уверена, дышит ли она вообще. Она повернулась ко мне и сказала:

– Кофе, пожалуйста. Черный

– Конечно.

Поскольку она не была особо разговорчивой, я просто пошла и принесла ей кофе, пытаясь набраться смелости, чтобы завязать непринужденную беседу и спросить о семье.

Но прежде чем я успела это сделать, зазвенел дверной звонок и вошел Карлос. Он был другом моего босса и любил заходить к нам время от времени. Карлос заказал гамбургер, и мы начали болтать о том, как у него дела с его девушкой и с парнем его девушки (я никогда не могла понять связей в его удивительно широком круге знакомых). Оказалось, что он только что взял собаку. Он показал мне фотографии, пока ел.

– Карлос, не хочу тебя обидеть, но... это, наверное, самая уродливая собака в мире, –  сказала я ему.

Он рассмеялся.

– Никто не хотел ее приютить. Поэтому забрал я.

– Это очень мило с твоей стороны, но эта зверюга выглядит так, будто у нее бешенство.

– Чесотка.

– Что?

– Шучу. Просто дерматит.

Он начал рассказывать мне, как спас собаку, когда я услышала, как кто-то кашлянул, и я вспомнила о женщине за столиком. Черт, я забыла ее заказ! Я поспешила принести ей кофе и, поставив его на стол, спросила, не хочет ли она еще чего-нибудь, а она положила двадцатку и сказала, что это “за гамбургер того милого молодого человека”. Она даже не выпила кофе, что я ей принесла. Просто встала и ушла, не обращая на меня внимания, и не отвечая на вопрос в спину:

– Вы уверены? Почему платите за...

– Эй! –  позвал Карлос. – С кем ты разговариваешь?

– С той женщиной… – Я обернулась, но ее уже не было.

– Какой женщиной? Здесь только ты и я. Ты в порядке? Ты что, под кайфом?

Я посмотрела на деньги в своей руке. Они были вполне реальными.

– Бургер за счет заведения, –  сказала я ему.

– Правда? Спасибо!

Он проглотил последний кусок, вскочил и сказал, что опаздывает (не имею понятия, куда он собирался в час ночи, но это Карлос). А потом выскочил за дверь.

На следующий день я узнала, что его подстрелили.

Об этом рассказал мой босс. Мы болтали о его собаке, и я упомянула о паршивом спасенном Карлосом псе, и он вдруг стал серьезным и рассказал, что прошлой ночью на Карлоса напали, когда он шел в бар. Он пытался отбиться от грабителей, но у одного из них был пистолет...

– Они выстрелили ему в голову, –  мрачно сказал он.

– Боже мой.

Босс рассказал, что Карлоса экстренно доставили в больницу. Но он был при смерти. Почти наверняка умрет. А если выживет, то станет овощем.

Я была потрясена.

Бедный Карлос. Бедная его девушка. Бедная его паршивая собака.

Вдруг меня посетила мысль......

Неужели это из-за этой старухи?

А что же стало с семьей, которая приходила сюда по воскресеньям, но исчезла? Неужели их тоже постигло несчастье?

Я решила, что в следующий раз, когда увижу эту пожилую даму, спрошу ее, чем она занимается. И не позволю оплатить счет следующему посетителю.

Старушка вернулась сегодня днем.

Клиентов было всего несколько, так как было время между обедом и ужином. Как всегда, я не услышала, как она вошла. Только что я была занята уборкой посуды, а в следующий момент заметила ее за столиком.

Собравшись с духом, я подошла к ней.

Ее впалые глаза поднялись на меня. Я не могла избавиться от ощущения, что смотрю на саму Смерть. Затем она внезапно вдохнула, как будто вспомнила, что нужно дышать.

– Кофе. Черный. И… – Я удивилась этому “и” – ...рутбир с мороженым.

Сжав губы и кивнув, я пошла за напитками. Оглядела зал. В нем было еще три столика с посетителями. Пожилая пара, семья с дочерью-подростком, женщина, работающая за ноутбуком. И хотя мне следовало сразу же принести старушке ее напитки, вместо этого я сначала разнесла всем остальным их заказы и счета. Пара расплатилась, как и женщина с ноутбуком. Осталась только семья. Они еще ели. Я принесла кофе и коктейль для пожилой женщины, но мысленно решила НЕ позволять ей платить за кого-либо.

Она не отреагировала на то, что я поставила напитки рядом с ней.

В напряжении я считала минуты, пока семья не закончила трапезу.

Старушка покашляла.

Не обращая на нее внимания, я поспешила к семье и спросила, не хотят ли они десерт. Они отказались, и я спросила, как они хотят расплатиться, и быстро пробила счет.

Только после этого я вернулась к столику старушки.

Она не притронулась ни к одному из напитков.

Она положила на стол десятидолларовую купюру.

– Рутбир для тебя.

– О… –  У меня по коже побежали мурашки, ибо откуда она знала, что рутбир с мороженым  мой любимый напиток? – Нет. Мне нельзя принимать от клиентов напитки. Это противоречит правилам заведения.

– Я настаиваю, –  сказала она.

– Я принесу вам сдачу за кофе.

Женщина встала.

– Подождите, я заплачу за все. – Быстро достав из кармана кошелек, я положила десять долларов на стол. – Я заплачу и за ваш кофе. Это за счет заведения, раз уж я так долго готовила ваш заказ.

Она нахмурилась.

– Примите подарок, который вам преподносят.

– Нет. Я могу заплатить за рутбир-фло, даже если я его не пила. А ваш кофе –  бесплатно.

Взяв ее десять долларов и затаив дыхание, я схватила ее тонкую руку и сунула купюру между пальцами.

Женщина вздохнула и ушла.

Я не обернулась, когда она прошла мимо меня. Не услышала, как зазвенел дверной звонок. Но, когда через мгновение оглянулась, старушки уже не было.

Меня охватило чувство облегчения.

Чуть позже наступил час ужина, и столы были заполнены. Я услышала колокольчик у двери и – это были они! Моя семья постоянных посетителей! Сегодня не воскресенье, и я так долго их не видела, что была очень удивлена. Я прибрала их обычный столик и усадила их, а когда подошла, чтобы принять заказ, поделилась с ними, как я скучала по ним.

– О да, это было просто сумасшествие, –  сказал отец. – После того, как мы уехали, в прошлый раз мы ехали вместе, и я не знаю, помните ли вы, какой был ливень, но машину занесло, и мы потеряли контроль...

– Ты потерял контроль, –  поправила его мать.

– Да, я потерял контроль, потому что это минивэн, который я просил тебя не покупать, потому что такие машины слишком легко переворачиваются. И так и случилось. Он перевернулся. То есть, его занесло прямо посреди шоссе, затем он перелетел через ограждение и перевернулся.

– Клянусь, моя душа покинула тело, –  сказал один из детей.

– ... это было очень мучительно. Мы долго не могли вернуться сюда, –  сказала мама.

– Вы пострадали? –  ошеломленно спросила я.

– Отделались незначительными травмами. Полиция сказала, что это просто чудо, что мы все выжили.

Я кивнула, радуясь за них и облегченно вздохнула, что мои постоянные клиенты снова здесь. Они сказали, что из-за аварии не могли собраться с духом, чтобы прийти сюда снова, но дети постоянно просили, поэтому сегодня вечером они решили встретиться здесь на ужин.

Чуть позже я позвонила боссу, чтобы сообщить о возвращении любимых клиентов, потому что он тоже беспокоился о них. Босс обрадовался и сказал, что у него тоже есть хорошие новости.

– Карлос выживет! Он вышел из комы и идет на поправку!

– Это замечательно! –  сказала я, и в этот момент что-то щелкнуло в голове.

Этим вечером я писала этот пост вместо того, чтобы уйти домой после смены. Мне не дает покоя старушка. Она выглядела... словно сама Смерть. Или, может быть, скорее, как человек, находящийся на грани смерти. Я все время думаю о том, как Карлос получил пулю в голову. О том, как семья постоянных посетителей попала в ужасную аварию. О том, как все они должны были погибнуть, но чудом выжили.

... И я думаю, что, возможно, совершила ужасную ошибку...

Вот почему сейчас я боюсь уходить из закусочной. Боюсь, потому что не позволила ей заплатить за мой напиток.

Я просто не хочу знать, что будет дальше...

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

На днях я понял, что лето уже начинает близиться к концу, и надо бы хоть немного дать себе отдых: подышать свежим воздухом, искупаться, пожарить шашлыки. Было решено съездить на дачу. Я собрал вещи - их оказалось немало, - и решил сначала отнести их в машину, а потом вернуться домой, закинуть кота в переноску и выезжать.

Когда я поднимался на лифте, он снова дернулся, встал и открыл двери на том же этаже. Я стал ждать, пока он поедет дальше, но этого не происходило: ни через двадцать секунд, ни через минуту. Мне надоело ждать, и я решил пойти по лестнице. Стоило мне выйти из лифта, как его двери закрылись, а кабина поехала вверх, оставив после себя открытую, тёмную шахту, из которой до моего лица доходил спертый, влажно-тёплый воздух. Не самое приятное ощущение.

Выругавшись, я пошёл в сторону лестницы, но её там не оказалось. Там вообще не было прохода - просто стена. «Да быть такого не может, всегда лестница была в этом закутке», - пронеслось в голове.

Надо было искать её на этаже. Выйдя в коридор напротив шахты лифта, я увидел много дверей, ведущих в квартиры, но они, как и этаж, были без номеров.

Я решил идти налево. Стоило мне сделать пару шагов, как я услышал стук: кто-то стучал изнутри квартиры по двери. Я уже хотел подойти к ней, но тут появился ещё звук из другой квартиры, словно два человека ругаются и кричат друг на друга. Следом из ещё одной квартиры начала скулить собака. Только что же была тишина? Как такое возможно?

Звуки начали усиливаться, буквально через несколько секунд у меня заболит голова от громкости. Я закрыл уши руками, это не сильно помогало.

Ещё через десять секунд всё резко затихло. Создавалось ощущение, что в этих квартирах вообще пусто, абсолютная тишина. И в этой тишине я услышал скрежет, словно кто-то тихо царапает дерево.

Прислушавшись, я понял, что скребут дверь изнутри квартиры в нескольких метрах от меня. Подойдя к двери, я постучал - ответа не было, скрести перестало. Я попытался позвать хозяина квартиры - в ответ снова тишина. Тогда я решил попробовать открыть дверь.

Стоило мне взяться за ручку, как дверь вылетела с огромной силой. Я ударился спиной о стену, плечо пронзила адская боль. Я попытался схватиться за руку - как мне показалось, не попал. Что-то тёплое активно лилось на мою одежду, из-за чего футболка прилипла к телу. Я поднял взгляд на дверной проём.

В нём стоял человекоподобный силуэт. Он был тощий, как ветка, высотой под потолок и с маленькой головой.

Не прошло и пяти секунд, как оно опустилось на четвереньки, как животное, и начало идти в мою сторону. Я из последних сил сорвался с места и побежал к лифту. Он был здесь. Двери открылись, и свет мягко осветил кабину. Я забежал внутрь, двери сразу закрылись, я нажал кнопку первого этажа и рухнул на пол. Но ничего не произошло.

Лифт не поехал. Он стоял на месте, помигивая светом. В этот момент существо доползло до дверей лифта и начало скрести в них. Я понял, что это конец. Кабина не сдвинется с места. Я просто истеку кровью на грязном полу, под тусклой лампой и неприятным скрежетом в ушах.

Я пишу это на телефоне из последних сил. Вот-вот я умру от кровотечения. Возможно, этот телефон сможет попасть в наш мир. Лифт ведь смог.

- Тут неподалёку есть госпиталь, - сказал Паша, отсутствующим взглядом пялясь в окно. - Через два светофора направо и там по прямой пару минут.

- Отлично! - нарочито бодро сказал сержант, мельком глянув на солдата. - Слышал, Саш? Больница рядом совсем. Так что держись, боец. Вряд ли там мы найдём хотя бы одного врача, но инструменты с лекарствами и обезболивающим есть точно!

«Урал» едва не снёс крыльцо приёмного покоя, резко затормозив. Морозов громко выматерился, после того, как тряхнуло и протяжно застонал.

- Прости, солдат, - виновато пробормотал Дроздов, выходя из машины. - Идти сам сможешь? Или каталку поискать?

- Сам вряд ли, - проскулил Морозов и прикусил губу, пытаясь открыть дверь.

- Паша, Дима, найдите каталку, по-быстрому, или кресло инвалидное. Я пока помогу ему из машины выйти, чтобы время не терять. Или хотя бы на подножку усажу.

Парни кивнули, взяли из машины по тактическому фонарю, и исчезли в тёмном провале двери госпиталя. Внутри пахло смертью, лекарствами и пылью. Мощные лучи хаотично плясали по шершавым стенам с облупившейся краской, по опрокинутым креслам, по белым дверям с табличками.

- Вон, смотри! - Дима ткнул пальцем в сторону стойки регистратуры. Рядом стояла пустая каталка.

- То, что надо, - облегчённо выдохнул Паша. Он был рад тому, что не пришлось долго слоняться по больнице в поисках.

В этот момент, из-за угла, на них бесшумно, как призраки, бросились две фигуры. Сначала мелькнула радостная мысль - живые люди... но тут же её вытеснило понимание нелицеприятной реальности. Они уже мало походили на людей - измождённые, грязные, с горящими безумием глазами. Один лысый, жилистый, сжимал в руке хирургический скальпель, второй помоложе, с диким оскалом, размахивал обрезком ржавой трубы.

Атака была стремительной. Паша инстинктивно рванулся назад, и фонарь выскользнул из руки, упал на холодный пол и покатился. Круг света завертелся в бешеном карнавале, остановился и упёрся в стену, осветив небольшой участок.

Лысый безумец, хищно улыбнувшись, двинулся на старшего, размахивая острым лезвием. Паша отскочил в сторону, но запоздало. Холодный металл рассёк воздух, чиркнув по предплечью. Рука онемела, по пальцам потекла тёплая кровь. Парень ответил коротким и резким ударом ноги в колено противника, но тот лишь тихо выдохнул, не выпуская из рук оружия, а ярость в его глазах заметно возросла.

Воздух снова взвыл под тонким лезвием. Паша попытался увернуться, но снова не вышло. На этот раз боль пронзила грудь. Скальпель полоснул по куртке, оставив на коже жгучий след. Парень сгорбился и попятился вдоль стены, в попытке хоть немного разорвать дистанцию с противником. Он вяло уворачивался от непрекращающихся ударов, пытался закрываться руками, но через несколько выпадов они невольно опустились, а сам он споткнулся об свою же ногу, упал и прижался спиной к стене.

- Дима! - выплюнул он без особой надежды на помощь.

Но Дима был занят своим противником, стараясь держать с ним дистанцию при помощи каталки.

Безумец наступал на Пашу медленно и уверенно, как хищник, зажавший свою добычу в углу. Теперь он совершенно не спешил, понимая, что жертва уже ни куда не денется. Лысый смачно чавкнул, словно предвкушая грядущую кровавую расправу, глядя обречённому на смерть прямо в глаза.

Паша понял, что в сухую проиграл неравную схватку. Слишком велика была скорость и ярость этого психа. Он уже приготовился кануть в небытие, ожидая удар, который прекратит его страдания, однако взгляд его зацепился за что-то непонятное, заставив на несколько мгновений позабыть о надвигающейся скорой смерти.

Безумец торжествующе оскалился, занося скальпель для финального удара. Лезвие сверкнуло в последний раз, готовое войти в плоть.

Паша даже не попытался защититься. Всё его внимание было приковано к стене, освещённой лучом фонаря. Точнее к тени на этой стене. Она ни как не реагировала на движения её хозяина, словно безучастно наблюдая за происходящим.

- Что это? - неуместно всплыл в голове Паши вопрос. -Галлюцинация? Или нечто иное? Наверное, мерещится просто...

Но тень дёрнулась. Словно размяла затёкшие мышцы и отклеилась от стены, как плохо приклеенный кусок обоев. Чёрный силуэт безумца теперь стоял отдельно, в нескольких сантиметрах от бетонной глади.

Лысый продолжал своё движение. Его рука со скальпелем уже летела вниз, острие метилось прямо в шею. Ещё миг  - и лезвие бы распороло плоть, вскрыв артерию, но Паша почувствовал лишь прикосновение холодной стали и лёгкую жгучую боль, как от небольшого пореза.

Дальше события развивались так стремительно и быстро, что парень едва успевал улавливать движения.

Ломаные, рваные и в то же время резкие, молниеносные, неестественно быстрые и плавные движения тени, пугающей его куда сильнее, чем псих со скальпелем и скорая смерть.

Она перехватила руку безумца. Рука дёрнулась и замерла, едва коснувшись острым лезвием синей пульсирующей венки на бледной шее.

Лысый замер, не понимая, что происходит и тут же его глаза расширились от ужаса. Он попытался рвануть кисть обратно, но та не подчинялась - словно приросла к чему-то незримому.

А тень сжала свои призрачные пальцы сильнее.

Раздался сухой, тошнотворный хруст и локтевой сустав безумца выгнулся в обратную сторону. Неестественно. Невозможно. Затем, с глухим треском, сломалась кость, с треском разорвав кожу и вяло брызнув на стену тёмной кровью. Острый белый обломок, мокрый и скользкий, торчал, как сломанная ветка у живого дерева.

Псих, не в силах закричать, захрипел. Горло свело спазмом боли. Его рука, теперь похожая на грязную рваную тряпку, всё ещё сжимала своё оружие. Тень не отпускала её. Она рванула эту искалеченную конечность вверх, и лезвие, описав дугу, вошло безумцу прямо в горло, распоров его от уха до уха одним точным движением.

Из раны ударил фонтан алой крови. Мощный, пульсирующий, бьющий в такт сердцу, которое всё ещё пыталось качать жизнь в стремительно умирающее тело.

Поток алого гейзера окатил Пашу с головы до ног, заливая глаза, нос, рот. Он зажмурился, но было поздно. Кровь уже проникла повсюду, смешиваясь с его потом, собственной кровью, и мир вокруг окрасился в багровые тона.

Безумец упал не сразу. Он стоял ещё несколько секунд, судорожно содрогалось, словно кто-то продолжал дёргать за ниточки, а мёртвые пальцы всё глубже вдавливали лезвие в разорванную плоть. Наконец, тело пошатнулось и обмякло, с глухим звуком рухнув на старую побитую плитку. Кровь уже не била фонтаном. Она ровным потоком заливала пол вокруг, а тень, как ей и положено, лежала рядом.

Паша сидел неподвижно, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело. В ушах стоял непрерывный звон, а мир казался размытым и каким-то чужим. Он с трудом сглотнул вязкую слюну с мерзким солоноватым и железным привкусом.

- ПАША!!! - разорвал тишину отчаянный крик.

Он не сразу узнал голос брата. Будто очнувшись от кошмара, он с трудом перевёл взгляд, размазывая по лицу кровь.

Метрах в десяти Дима отбивался от второго безумца. Тот, с трубой на перевес, теснил его к стене, зажимая в угол. Дима по прежнему держал дистанцию благодаря каталке, но было видно, что долго он не продержится.

Время вновь сжалось в тугой комок. Паша вскочил на ноги, поскользнувшись на луже крови, он едва не рухнул, но удержал равновесие. Взгляд его заметался по полу в поисках хоть какого-нибудь оружия, но не нашёл. К скальпелю он прикасаться боялся, от чего решил вступить в бой с голыми руками.

В ботинках неприятно хлюпало, одежда противно липла к телу, но парень не обращал на это никакого внимания. Новый выброс адреналина заставил позабыть обо всём, а кипящая внутри дикая, животная ярость требовала немедленного выхода, затуманивая сознание.

Он заорал, бросившись на противника, не думая, действуя на одних инстинктах. Он просто рванул вперёд, выставив плечо, как таран.

Безумец, заслышав шум за спиной, обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть несущегося на него окровавленного монстра, с бешеными глазами. Он замешкался от неожиданности, всего на секунду, и этого замешательства хватило.

Паша врезался в него всем весом, приподнял и швырнул в стену, как набитый мешок.

Труба со звоном покатилась по полу и Паша схватил её не раздумывая. Теперь он хозяин ситуации. Теперь он здесь безумец. Он палач.

Паша занёс оружие для удара. Безумец, распластанный у стены, тряхнул головой, приходя в себя и в его глазах вновь вспыхнули бешенство, ярость, звериная злоба. Он дёрнулся, попытался вскочить, но ноги подкосились.

Парень тут же опустил на него трубу, но тот сумел поймать её двумя руками. Вцепился крепко и Паша помог ему подняться на ноги, пытаясь отобрать оружие. Он быстро понял, что уступает противнику и по силе и по скорости реакции, поэтому, недолго думая, он со всего маху пнул его ногой в пах. Хватка тут же ослабла, безумец взвыл, схватился за промежность и парень двинул наотмашь трубой по лицу. Безумец повалился на пол, пытаясь закрыться от сыплющихся ударов. Пронзительная боль становилась всё сильнее и руки, наконец, обмякли. Затем несколько ударов пришлось по голове, после чего безумец провалился в холодный мрак.

- Остановись, - с беспокойством в голосе сказал Дима, глядя на обезумевшего брата.

Паша мгновенно развернулся и едва смог себя остановить. Труба застыла в паре сантиметров от лица брата и, выскользнув из дрожащих рук, с оглушительным лязгом упала на пол.

- Ты в порядке? - озадаченно спросил младший, осматривая жуткий вид Паши. - Выглядишь хреново.

Адреналин схлынул резко. Тело задрожало, ослабло и парень рухнул на колени рядом с телом противника. Он едва заметно кивнул, смотря в глаза Диме, и опустил голову, пытаясь отдышаться.

- Вас только за смертью посы... - прокатился эхом голос Дроздова и резко затих.

Сержант внимательно осмотрел картину и едва не выронил Морозова из рук. Тот, судя по всему, был без сознания.

- Каталку, быстро! - пришёл он в себя, решив, что все вопросы лучше отложить на потом.

В процедурной Дроздов включил свой фонарь, поставил на тумбочку, с другой стороны подсвечивал Дима так, чтоб было хорошо видно кушетку.

- Твоя кровь? - спросил сержант Пашу, снимая с раненого солдата одежду.

Парень в ответ вяло помотал головой, глядя куда-то сквозь пол.

- Хорошо. Умойся, а то смотреть на тебя страшно. И подсобить мне надо будет, так что соберись, боец! Некогда тут шарами хлопать!

Он достал из шкафчика бинты, жгут и упаковку с инструментами. Дал Паше флакон со спиртом и вату. Парень плеснул его на руки, растёр. Приятная прохлада и лёгкое жжение понемногу приводили в себя. Затем он обтёр лицо несколько раз, но мир всё равно казался красноватым.

- Садись, - Дроздов кивнул на стул. - С тобой чуть позже разберёмся. Дима, помоги ему раны обработать пока что, я пока Сашкой займусь.

Паша подошёл к стулу, перед глазами резко всё поплыло и он провалился в забвение.

- И биться сердце перестало! - выругался сержант, подхватил парня и уложил его на кушетку. - Раздевай его тоже! Посмотри, где у него раны есть, а то он молчит, как партизан! Вон, крови сколько натекло, остановить нужно!.. Срань! Срань! СРАНЬ!!!

Дроздов глубоко вдохнул, сделал большой глоток спирта, обильно полил рану Морозова, свои руки и принялся доставать пулю.

- Даже не поморщился, - отметил про себя Дима, накладывая жгут на предплечье брата.

Что делать с грудью он не знал и отвлекать сержанта от операции не хотел. Поэтому начисто протёр Пашу от чужой крови и попытался остановить кровь ватными тампонами.

Наконец, с глухим негромким стуком, свинец упал на пол и Дроздов сделал ещё один глоток, занюхав, на этот раз, рукавом, наскоро зашил рану и принялся за второго пациента.

- Ты сам то цел, боец? - тихо, почти по-отечески спросил сержант Диму, осматривая раны его брата.

- Да, вроде, цел, - неуверенно пробормотал парень, - так, пара ушибов только... Трубой перепало несколько раз.

Дроздов закончил перевязывать Пашу, вытер руки о пропитанную кровью тряпку, и тяжело опустился на стул. Дима сидел рядом, прижимая к груди ушибленную руку, и смотрел на брата. Тот дышал ровно, но бледность его кожи не на шутку пугала.

- Очухается, - негромко сказал солдат, перехватив взгляд Димы. - Кровь остановили, ничего жизненно важного не задето. До свадьбы заживёт.

Он хрипло усмехнулся, Дима кивнул, но взгляд не отводил.

- Нужно к ночи готовиться. Неизвестно, сколько ещё эти двое без сознания пролежат. Да и капельницы поставить было бы неплохо. - Дроздов вновь глубоко вдохнул и сделал очередной глоток обжигающего нутро спирта.

- И куда мы потом отправимся? - без особого интереса спросил Дима, будто пропустив мимо ушей слова сержанта.

- Не знаю, - пожал плечами солдат, отдышавшись после порции алкоголя. - Сдаётся мне, что к военным ехать смысла большого нет...

Он задумался и Дима уловил эту паузу.

- Почему нет? Может быть мы сможем там хоть что-нибудь найти.

- Верно, - не стал спорить Дроздов, - есть маленькая вероятность, что там имеются какие-нибудь сведения об этой напасти, но что-то мне подсказывает, что мы только зря потратим время. Видишь ли, я даже представить не могу, что это может быть за оружие и из своих наблюдений могу сделать только два предположения, какими бы невероятными они мне не показались. Мы либо уже мертвы и это что-то вроде чистилища, либо кто-то очень хорошо побаловался оккультизмом.

- Если мы мертвы, то почему истекаем кровью? Откуда это у души?

- С одной стороны это так, но с другой... мы же не знаем, как там, после смерти, всё устроено. Вот мы сейчас, например, найдём способ выбраться, и попадём в рай, а если нет... - Дроздов задумчиво посмотрел на флакон со спиртом, глубоко вздохнул и продолжил, - если нет, то нас сожрёт этот мрак и мы будем выть в нём от страданий вечность.

- Зачем ты нам помогаешь? Мы же обуза на твою шею.

- Если бы не вы, то я бы пропал вместе со своим отрядом даже не поняв, в чём дело, - сержант вновь усмехнулся и почесал подбородок. - Да и просто по человечески это. Не стыдно мне будет братьям на том свете в глаза смотреть, зная, что когда всё покатилось к чертям, я остался человеком. Вот и всё.

- Там... - встревоженно начал говорить Дима, но Дроздов резко, но спокойно его перебил.

- Знаю, не переживай. - Он мельком глянул на распахнутую дверь, затем на спирт, облизнулся, сглотнув слюну, но пить не стал. - Нужно капельницы поставить. Потом поболтаем.

И он принялся за дело.

- В общем, боец, - говорил сержант будто сам с собой, - как все оклемаются, мы съездим на военную базу. Если повезёт, то найдём там рабочую связь, что вряд ли, или какие-нибудь записи. Вдруг всё же военные хоть что-то знали.

- Товарищ сержант...

- Что?

Дима открыл рот, но в этот момент из темноты коридора, прямо из-за его спины, вылетела чёрная тень. Безумец - тот самый, которого Паша, очевидно, не добил. Он набросился на парня сзади, сбивая его с ног. Дима вскрикнул, упал и враг вцепился ему руками  в горло.

Дроздов отреагировал мгновенно, не смотря на принятый на грудь спирт. Более того, он ждал этого момента. Он прекрасно знал о чужаке и знал, что если противник вырубит сначала его, то остальные точно обречены, поэтому он решил сделать Димку приманкой. Пусть он думает, что нападёт неожиданно.

Сержант со всей силы пнул тяжёлым ботинком психа в лицо. Тот отпрянул, но хватки не ослабил, словно не чувствуя боли. Дроздов на секунду даже испугался за парня, так как от такой хватки могут сломаться хрящи.

Теперь солдат схватил врага за горло одной рукой так, что тот всё же отпустил парня, пытаясь освободиться от мёртвой хватки солдата. Он безрезультатно царапал, пытался разжать пальцы жилистой руки бывалого воина, пока тот бил его по лицу раз за разом.

Наконец, сержант швырнул безумца на пол и придавил коленом грудь так, что тот с трудом мог сделать вдох.

- Добегался? - зло, сквозь зубы спросил солдат, глядя оппоненту в глаза, в которых, вопреки ожиданиям, он страха не увидел. Напротив, пелена безумия словно спала и взгляд стал осмысленным и даже глубоким.

- О-они... - натужно, с большим усилием заговорил заложник, с хрипом набирая в лёгкие воздух, - они д-должны у-умереть... Все должны у-умереть... Иначе с-с-солнца больше н-никто не увидит...

Дроздов немного растерялся от услышанного и немного ослабил давление.

- Что?.. Что ты имеешь в виду?

Но глаза противника вновь накрыла пелена безумия. Он почувствовал послабление и тут же сделал мощный толчок, воспользовавшись замешательством солдата. Тот повалился на пол, а пленник побежал во тьму коридора.

- Стой! - Дроздов резко вскочил и достал пистолет.

Выстрел в пустых коридорах прозвучал неимоверно громко, оглушительно, больно ударив по перепонкам. Дима схватился за уши и забился в угол, но сержант лишь поморщился. Он не мог себе позволить такой роскоши сейчас, как отвлечься, пока не убедится в том, что враг больше не представляет угрозы. И да, боевая закалка не подвела. Пуля вошла в затылок и обезумевший человек нелепо распластался на холодном полу.

- Да твою ж мать! - выругался под нос Дроздов, раздосадованный тем, что не узнал от него больше информации.

Он стрелял на автомате, как принято в боях, на поражение. Но его он не хотел убивать. Ранить - да. Перевязать, связать... медикаментов - завались. Но получилось так, как получилось. Надежда снова ушла и информацию таки придётся искать самим. А сейчас есть люди, живые люди, которые нуждаются в его помощи и скоро наступит ещё одна кошмарная ночь, которую он намерен пережить не потеряв ни единого человека.

В связи с актуальной ситуацией, связанной с многочисленным мошенничеством по телефону и в социальных сетях, парень отнёсся к этому сообщению с недоверием, из-за чего сначала решил написать своему уже бывшему начальнику Артёму, чтобы убедиться, что телефоны совпадают.

— Тём, привет! Мне пишет какой-то Богдан из архива. У нас вообще есть такой? — и вместе с самим сообщением он прикрепил скриншот, на котором видно и номер, и имя аккаунта этого загадочного архивариуса.

Ответ поступил только через десять минут, когда Мотя уже встал с кровати и стоял на кухне в домашней одежде, состоящей из шорт и футболки, и готовил себе завтрак. Ломтики бекона и белок с желтком мирно жарились на сковороде, пока на улице был настоящий час пик. Огромная река людей текла из дворов в спуски в метро, пока не менее огромная река машин полностью занимала дороги по пути на работу. Обыкновенная суета, которая почему-то так нравилась парню, правда пока он наблюдал её со стороны, а не был её участником.

Вибрация телефона, обозначавшая поступление нового сообщения, отвлекла его от процесса готовки. Взяв телефон в руки, Матвей разблокировал его и прочитал ответ Артёма:

— Привет. Да, это наш Бодя, не бойся. Он немного своеобразный персонаж, но уж точно не мошенник. Хотя, мало ли, что у него в жизни произошло.

Одним вопросом меньше, подумал журналист, ставя реакцию большого пальца вверх под сообщение бывшего начальника. Своеобразный персонаж? Как это вообще, чёрт возьми, понимать? Наверное, душнила какой-нибудь, заключил Матвей, после чего решил экстренно вернутся к готовке, так как потенциальный завтрак уже начал пригорать.

И уже когда всё аккуратно лежало на тарелке и постепенно употреблялось ради получения энергии и жизненных сил в столь важный день, парень снова взял в руки телефон, чтобы в кои то веки ответить Богдану, которого он добавил в контакты с подписью «Архивариус».

— Привет! Прости, что раньше не ответил. Да, я должен буду сегодня зайти. Меня зовут Матвей, будем знакомы. Я в первый раз пойду в архив, так что понадобиться помощь.

Ответ пришёл практически мгновенно:

— Приятно познакомиться! Ничего страшного, я помогу тебе найти мою обитель. Встретимся у лифта? Ты когда приедешь в офис?

— Думаю, часа через два только буду там.

— Хорошо, тогда напиши заранее, когда будешь подходить.

В ответ Матвей оставил свою любимую реакцию в социальных сетях – лайк и отложил телефон в сторону, после чего спокойно доел свой завтрак и запил его крепким кофе, специально сделанным для того, чтобы вставить заспанные мозги на место. Сегодня они ему очень сильно понадобятся.

Однако, к этому времени нервозность снова вернулась и не давала усидеть на месте, из-за чего ему пришлось ходить в гостиной по кругу и глубоко дышать, чтобы хоть как-нибудь успокоиться и, при этом, не притрагиваться к вчерашнему «успокаительному». Как ни странно, но такие хождения ему всегда помогали. В купе с активной мозговой деятельностью, это помогало успокоить нервишки, обдумать ответ в чате или принять взвешенное решение. При чём очень часто случалось так, что Матвей мог так наворачивать круги вокруг обеденного стола в родительской квартире на протяжении часа, если что-то его вдруг волновало. Правда, стоит заметить, что на сей раз приходилось просто кружить между телевизором и диваном, ибо не было во всей квартире столько места, сколько было у старшего поколения.

В прочем, нынешнее волнение не было чем-то новым. Это всегда было с парнем, с самого детства перед каким-то важным днём. Сначала дрожь успокаивалась, а перед сном снова начинала донимать нервную систему. По пробуждении цикл продолжается. И так каждый раз, вот уже двадцать пять лет.

И ходил Мотя по гостиной примерно полчаса, после чего немного постоял, подышал полной грудью, поднимал и опускал руки. Старый добрый приём, который помогал ему со времён экзаменов в школе. Спустя пару минут повторений, он почувствовал, что ему стало лучше и, хлопнув в ладоши, начал собираться на работу. Опаздывать тоже нельзя, подумал парень, это плохо скажется на моей репутации на новой должности.

Покончив со всеми приготовлениями для выхода на белый свет, парень вошёл в тесную прихожую и посмотрелся в зеркало. Чёрные джинсы, которые не жалко будет испачкать, тёмно-зелёная футболка и сверху на всё это он накинул чёрное пальто. Поправив волосы, Мотя покинул свою излюбленную, но, к сожалению, не принадлежащую ему квартиру.