Ну короче, смотри. Я сплю. Тишина. И вдруг — тяжелое, влажное дыхание прямо над ухом. Я открываю глаза — надо мной стоит гусь. Не просто гусь, а здоровый, серый, с тусклым взглядом. Он наклоняет голову и шепчет — шепчет, Карл! — голосом, похожим на скрип ржавых петель: «В твоей подушке мои перья. Отдавай». Я говорю: «Пошёл вон». А он раз — и вцепляется клювом мне в ляху, выдирает кусок пижамы вместе с кожей. Я ору, вскакиваю, хватаю эту подушку и со всей дури огреваю его по башке. Он не убегает. Он просто исчезает. С хлопком. Как перегоревшая лампочка.
Через минуту за окном — топот. Я выглядываю: их пятнадцать, гусей, идут ровными рядами, как солдаты СС. За ними — пастух. Он похож на Хагрида, только глаза маленькие, свиные, и улыбка до ушей. Он стучит в дверь и говорит: «Шесть тысяч долларов, или мы выщипаем тебя заживо». Я не стала слушать — вылетела в окно, босиком, по гравию, до крови содрав ноги. Вокзал. Вокзал пустой. Только касса светится желтым светом. Я подбегаю, хриплю: «Один билет до Москвы». А там — он. Тот самый гусь. В жилетке, в очочках, с ухмылкой. Он смотрит на меня и молчит. Потом вытягивает шею через окошко и шепчет: «Документики предъявите».
Я открываю сумку. Там не паспорт. Там батон. Но не обычный — он тёплый, влажный, и из него торчат волосы. Свои. Мои. Я сую его гусю, он хватает клювом, разрывает мякиш, а внутри — глаз. Человеческий глаз. Он смотрит на меня. Гусь говорит: «Это не паспорт, гражданка. Это вещественное доказательство. Статья сто двадцать первая. Утаивание собственной плоти». Я вырываю этот батон, и за спиной уже бежит пастух-Хагрид, а гуси строем — они не шипят, они смеются. Смеются по-человечески, басами. Я кидаюсь на перрон. Поезд стоит. Вагоны — из подушек. Старых, желтых, в бурых пятнах. Из паровоза вместо дыма — седой пух, который оседает на лицо липкой паутиной. Я забегаю в последний вагон. Двери закрываются с мокрым чмоком.
Внутри — люди. Но они не двигаются. Просто сидят и держат в руках одеяла, наволочки, простыни. У всех закрыты глаза. Один мужик в костюме баюкает стеганое одеяло, и оно дышит. Женщина напротив гладит наволочку и шепчет: «Тише, тише, она проснется, она злая». Я спрашиваю: «Куда мы едем?» Мужик открывает глаза — у них нет зрачков, одни бельма. Он говорит: «В Гаагу. На трибунал. Ты спала на краденых перьях, девочка. Теперь будешь спать вечно под землей». Я дёргаю стоп-кран. Вместо ручки — красная гусиная лапка. Она обхватывает мою руку, и я чувствую, как впиваются когти, а из динамиков — голос, низкий, как из колодца: «ОСТАВЬ ЛАПКУ. ОНА ТВОЯ».
Поезд ныряет в тоннель. Темнота. Я слышу, как все пассажиры встают. Как шуршат простыни. Как кто-то дышит мне в затылок. Свет — и я стою на сцене. Вокруг прожекторы, но светят снизу, как в морге. Зал полон гусей. В париках. С клювами, перепачканными чем-то красным. В центре — громадный гусь в мантии, судья. Он стучит молоточком, но вместо удара — хруст, как будто ломают кости. «Дело восемьсот сорок два. Обвиняемая — ты. Утайка перьев, членовредительство и побег. Приговор — зашить в подушку и сдать в багаж». Я кричу: «Это он первый начал!» А из моей сумки батон — он уже не батон, он сгнил, с него капает, и он говорит голосом моей покойной бабушки: «Не верьте ей, ваша честь. Она всегда врала. И чек — подделка». Я разрываю его — внутри не чек, а мокрый комок пуха, в котором бьётся маленькое сердце. Моё.
Судья клювом выклёвывает это сердце и глотает. Гусь-кассир в первом ряду сдувается, но это не надувной — он просто превращается в мою бывшую подругу, которая улыбается и показывает мне средний палец. А настоящий гусь, который щипал меня за ляху, выходит из зала и говорит: «Это была охота. На тебя. Всегда только на тебя». И тут судья встаёт — мантия падает, а под ней нет ничего, кроме пустоты, из которой тянется клюв. Он объявляет: «Оправдать. Выдать тринадцать тонн пуха». Но пух сыпется не с потолка — он лезет из моих рук, из-под ногтей, из глаз. Я задыхаюсь, я просыпаюсь.
Стою в своей комнате. В руке — подушка. Она светится. И горит. Из неё торчит не чек, а перо, чёрное, длинное, с красным наконечником. Голос из угла: «Хранительница. Ты активировала заклинание. Теперь будешь спать всегда. Но просыпаться — никогда». Я смотрю в окно — там, на улице, строем стоят гуси. Пастух-Хагрид снимает шляпу и кланяется. Звонок в дверь. Открываю — курьер. Он без лица. Просто форменная фуражка на пустом воротнике. Протягивает коробку. Я её вскрываю. Там — моя собственная голова. Она шевелит губами: «Тринадцать тонн. Распишись». Вместо стилуса — гусиное перо. И курьер (или то, что за него себя выдаёт) подмигивает пустым глазницей: «Привет из Гааги. Смена начинается. Ты уже в ней. Навсегда». Я подношу руку к лицу — пальцы превращаются в пух, и дверь медленно закрывается с той стороны. Сама.
