Он стоял под крепостными стенами своего родного города — того самого города, за который не единожды сражался, не щадя себя — и умолял товарищей спасти ему жизнь. Он снова и снова показывал застарелые шрамы, припоминал сражения, в которых рисковал собственной головой, чтобы спасти их головы. По щекам его катились горькие слёзы, и он ни капельки не стеснялся ни друзей наверху, ни врагов за спиной. Горькие слёзы обиды — вот всё, что ему оставалось, ведь он знал, что его зарежут прямо на глазах у защитников крепости, если те не заплатят за него выкуп. В отчаянии, он закричал куда-то вверх, где угадывались лица вчерашних друзей:

— Пожалейте меня! Вспомните, сколько раз я за вас сражался!

Но со стен отвечали отказом.

Этого пленника звали Бусасом, и византийский историк Феофилакт Симокатта посвятил его истории целую главу своего сочинения, написанного в VII веке. По словам хрониста, она имела последствия не только для одного человека и его города, но и для всей империи. А началось всё банально, с обычной охоты.

Дело было в 586–587 годах, при императоре Маврикии. В ту пору на северных границах Византии было неспокойно — кочевники-авары, пришедшие из евразийских степей и обосновавшиеся в Центральной Европе, то и дело тревожили балканские провинции империи. Под властью аварского правителя, которого называли каганом, собралось множество самых разных племён, и главной силой этого воинственного объединения была конница. Быстрые всадники налетали на селения, грабили, разоряли, а при необходимости могли разбить врага в чистом поле. Но вот с крепостями у них возникали сложности. Да и не мудрено! Не так-то просто взять город, обнесённый высокими каменными стенами. Наверху защитники сидят, из луков бьют метко, камни сбрасывают. А до этих стен ещё как-то дойти надо. Нет, можно, конечно, город окружить, перекрыть подвоз продовольствия и ждать, пока за стенами разгуляется голод. Только ведь и собственное войско надо кормить. А сколько придётся торчать под стенами — месяц, два, полгода? Только великое небо ведает.

Нет, нельзя сказать, что авары не умели осаждать города — они умели. В 582 году они после продолжительной блокады заставили сдаться Сирмий — одну из важнейших византийских крепостей. Затем захватили Сингидун, нынешний Белград, и другие города. Так что брать укрепления они умели. Просто каждую такую победу приходилось добывать ценой немалых усилий и потерь. А что же император Маврикий? Он, разумеется, пытался остановить аваров и защитить дунайскую границу. Да только у Византии имелась ещё одна серьёзная головная боль — война с Персией. Воевать сразу на двух направлениях — удовольствие дорогое. Солдат не хватало, денег тоже, и на оборону Дуная постоянно приходилось выделять меньше сил, чем там реально требовалось.

На южном берегу Дуная, на территории нынешней Болгарии, стояла крепость Аппиария. Местечко это было старое, основные укрепления построили ещё в римские времена, а при императоре Юстиниане крепость включили в пограничную оборонительную линию. Именно там, в этом городке и служил воин по имени Бусас. По словам Феофилакта, Бусас был человеком бывалым. Храбрый, опытный, отличился во многих сражениях, не раз смотрел смерти в глаза. Казалось бы, такого просто так не возьмёшь. И всё-таки однажды он угодил в переделку, причём вовсе не на поле боя. А началось всё с того, что захотелось нашему герою поохотиться. Оседлал Бусас коня и отправился на луга неподалёку от крепости. Только вот с добычей не заладилось. Дичи поблизости оказалось маловато, и он решил проехать чуть дальше. Потом ещё немного дальше… В общем, увлёкся человек охотой, отъехал от крепостных стен и наткнулся прямо на аваров. Феофилакт по этому поводу даже пошутил — отправился, мол, Бусас за добычей, а в итоге сам ею стал.

А вот авары шутить не собирались. Схватили они незадачливого охотника и уже приготовились заколоть его копьём, но Бусас оказался человеком находчивым. Умирать в расцвете лет ему совершенно не улыбалось, и он предложил захватчикам выгодный вариант. Зачем, дескать, убивать меня просто так? Отведите к крепости, потребуйте у моих товарищей выкуп. Я — славный и именитый воин, меня все любят! Глядишь, ещё и неплохо заработаете! Авары подумали, да и согласились. В самом деле, убить пленника всегда успеется, а тут живые деньги предлагают. Так что Бусаса оставили в живых и повели обратно к Аппиарии.

Бусас был уверен, что уж его-то выкупят. Он принялся напоминать защитникам крепости, сколько верой и правдой служил, сколько опасностей пережил, сколько ран получил в сражениях. Разве бросят они теперь своего боевого товарища? Вот только был у Бусаса в городе недоброжелатель — человек, что тайком встречался с его женой. Многие об этом знали, шептались за спиной героя, украдкой посмеивались над ним, а он и не догадывался. И вот теперь этот недоброжелатель расхаживал туда-сюда по стене и убеждал защитников крепости не платить выкуп. Кто знает, чего он там наплёл, но своего в итоге добился — горожане платить отказались.

В отчаянии Бусас разрыдался — всё напрасно. А жить-то хочется! И тогда, преисполненный обиды, он решил сам выкупить собственную жизнь:

— Стойте! Погодите! Я научу вас, как взять эту крепость.

Командир отряда поднял руку, останавливая своих воинов, и хитро улыбнулся. Про такое можно и послушать. Но прежде чем раскрыть свой замысел, Бусас потребовал от аваров клятвы. Пусть побожатся, что сохранят ему жизнь, если он выполнит обещанное. Воины кагана поклялись. И вот тогда Бусас объяснил, каким образом можно разрушить укрепления Аппиарии. Оказывается, наш герой не только мечом махать умел. Он ещё и разбирался в инженерном деле и устройстве осадных машин, причём настолько хорошо, что взялся научить этому аваров. Бусас пообещал построить им гелеполу.

Тут, правда, нужно сделать важную оговорку. Это греческое слово переводится как «покорительница городов», и оно было известно задолго до нашей истории. В разные времена так называли совершенно разные типы осадных машин, и хронист никакой конкретики в этот вопрос не вносит, так какую именно конструкцию построили авары под руководством Бусаса — чёрт их знает. Более поздний византийский хронист Феофан, пересказывая ту же историю, вообще говорит о таране, что само по себе — нонсенс. Всевозможные разновидности таранов были известны ещё с зари времён, и удивить таким кого бы то ни было в VI веке было нереально. Практически наверняка гелепола Бусаса представляла собой какой-то камнемёт наподобие тех, что были описаны в «Чудесах святого Димитрия», написанных в начале VII века. В этом источнике, помимо прочего, повествуется об осаде Фессалоники аварами и славянами, что косвенно можно связать с историей Бусаса.

Один из наиболее «ходовых» тогда типов камнемётов представлял собой деревянную раму с длинным поворотным рычагом, на одном конце которого была праща с камнем, а на другом — прочные канаты. Перед выстрелом длинный конец рычага опускали почти до земли и укладывали в пращу тяжёлый камень. Одна из её верёвок была закреплена намертво, а вторая держалась петлёй на специальном крюке. По команде несколько воинов одновременно хватались за канаты и резко тянули вниз. Короткое плечо рычага опускалось, а длинное взлетало вверх, увлекая за собой пращу с камнем. Та разгонялась, словно хлыст, и в определённый момент петля соскакивала с крюка. Праща раскрывалась, освобождая камень, который с огромной скоростью летел в сторону крепости. После выстрела рычаг возвращали в исходное положение, заряжали новый камень — и всё повторялось. Сам принцип устройства такого камнемёта очень похож на ранние разновидности требюше, у которых ещё не было падающего противовеса.

Сам Феофилакт уверяет, будто до встречи с Бусасом авары подобных машин строить не умели. С этим можно поспорить, ведь войска кагана уже захватывали укреплённые города, да и среди подвластных аварам народов были люди, знакомые с осадным делом. Возможно, Бусас познакомил их с определённым типом машины или просто научил эффективнее пользоваться уже известной техникой.

Сколько времени он обучал аваров, кто именно строил машины и сколько их изготовили, Феофилакт не рассказывает. Зато сообщает, что вскоре стены Аппиарии были разрушены, а сама крепость досталась врагу. Отныне авары и сами умели строить подобные машины, и с их помощью позднее осаждали и другие города ромеев. Что стало с самим Бусасом после падения Аппиарии, мы не знаем. Феофилакт больше о нём не упоминает.

Кстати, в истории Бусаса хронист упоминает о другом византийском пленнике, военачальнике Касте. Его авары впоследствии отпустили, получив богатый выкуп. Видимо, у его жены не было любовника.

***********************
А ещё у меня есть канал и паблик с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

Также я перевожу на русский разное фэнтези, тёмное и не очень. Кому интересно — смотрите описание профиля.

Они пришли на третий год, и на этот раз всё было правильно.

В первый раз — вертолёты и двести человек. Мы отбились, потому что они не ждали, что четыреста сталкеров встанут вместе.

Во второй — беспилотники. Отбились, потому что кто-то заранее поставил четыре площадки с истребителями, и потому что в припятском дворе рос тополь, которого не было на картах.

В третий раз они не стали ни высаживаться, ни бомбить.

Они перекрыли периметр.

________________________________________

Началось в сентябре, и первые двое суток никто не понял, что началось.

Просто перестали работать точки перехода.

Не все сразу — по одной. Ту дыру у Черевача, через которую ходили тридцать лет, кто-то заварил за ночь. Проход у Копачей перекрыли бетонными блоками. Тропу через болота на юге минировали — не боевыми, сигнальными, но результат тот же.

К третьему дню Зона была закрыта.

Не для входа — для выхода.

________________________________________

Это дошло не сразу.

Первым понял Бармен, потому что к нему перестала приходить водка.

— Тихий, — сказал он на четвёртый день. — У меня поставки встали. Все три канала.

— Совпадение?

— Три канала за три дня — не совпадение.

К вечеру подтвердилось: Сидорович не смог провести груз ни через один из своих маршрутов.

К концу недели стало ясно, что из Зоны нельзя выйти.

________________________________________

Расчёт был простой и очень грамотный.

Зона не производит еды. Не производит патронов, медикаментов, топлива для генераторов, батарей.

Всё это ввозится.

Полторы тысячи человек, живущих в тридцатикилометровой зоне, держатся на потоке снабжения, который идёт снаружи. Оборвите поток — и через месяц начнётся голод, а через два начнётся всё остальное.

Им не нужно было нас штурмовать.

Им нужно было подождать.

________________________________________

Второй частью плана были дроны-разведчики.

Не ударные — наблюдательные. Маленькие, тихие, на большой высоте, по десять-пятнадцать штук постоянно в воздухе.

Они не стреляли. Они смотрели.

И через неделю стало ясно зачем: они наносили карту.

Каждое скопление людей, каждый склад, каждый маршрут, каждая точка водозабора.

Они изучали, как мы живём, чтобы понять, где рвётся.

________________________________________

Третьей частью были контейнеры.

За первые две недели зафиксировали одиннадцать сбросов. Не с самолётов — с малых беспилотников, поштучно, в разных точках.

Один контейнер. Один сброс. Никакой охраны, никакого сопровождения.

Мы находили их и хоронили под солью — соли, к счастью, был запас, Сидорович устроил склад еще тогда.

Но каждый сброс требовал людей: найти, дойти, засыпать, вернуться.

Одиннадцать сбросов за две недели. Потом двадцать за третью.

Они нас загружали.

________________________________________

К концу первого месяца мы поняли размер проблемы.

Воронин собрал у себя в бункере тех, кто мог что-то решать: своих командиров, свободовцев, преемника Сидоровича, Бармена, майора-пограничника, того самого, и меня.

Он выложил на стол лист с цифрами.

— Продовольствие, — сказал он. — Общий запас по всем группировкам, включая частные схроны, о которых я знаю. Полтора месяца при нормальном рационе. Три — при половинном.

— Патроны?

— Хватит. Но патронами не питаются.

Он посмотрел на карту.

— Медикаменты — две недели. Дизель для генераторов — три недели. Батареи — уже кончаются.

________________________________________

Свободовский командир — тот же, что подавал Воронину руку в четверг, — сказал:

— Прорыв.

— Куда?

— Куда угодно. Собрать всех, кто может держать оружие, ударить в одну точку периметра и открыть коридор.

— На той стороне регулярные части, — сказал майор. — Не наёмники. Настоящие, с техникой. Мы не пробьёмся.

— Чьи?

Майор помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — И это плохой ответ, но другого у меня нет.

________________________________________

Вот это и была главная странность.

Периметр перекрыли не одни. По разным участкам стояли разные силы — с разной техникой, разной формой, разной организацией.

Кто-то нанял всех, кого мог, и расставил по кругу.

Или — что хуже — кто-то договорился с несколькими сторонами сразу.

________________________________________

Мы держались два месяца.

Не буду описывать это подробно, потому что описывать нечего: это была не война, это была осада, а осада — самое скучное и самое выматывающее, что бывает.

Мы искали контейнеры и хоронили их. К концу второго месяца — сто девяносто сбросов.

Мы пробовали проходы. Двенадцать попыток, все неудачные, сорок один человек потерян.

Мы урезали рацион до трети.

Мы жгли всё, что горит, потому что дизель кончился на двадцать шестой день.

Пасечник отдал свой урожай — весь, до последнего арбуза — на общий стол в первую же неделю, и это было немного, но это было первое, что кто-то отдал добровольно, и после него начали отдавать другие.

________________________________________

К концу второго месяца мы проигрывали.

Не «шли к поражению» — проигрывали. Люди начали болеть. Начались первые случаи, когда сталкер уходил на маршрут и не возвращался не из-за аномалии, а потому что не было сил идти обратно.

Двое повесились. Не буду называть.

Бандиты, которые всё это время держались, на семидесятый день попытались взять склад «Долга». Их отбили. Убили девятерых.

Это было хуже всего: не то, что напали, а то, что нам пришлось их убить.

________________________________________

Перелом наступил на восемьдесят третий день, и наступил он не в бою.

Его сделал Лапин.

________________________________________

Он два месяца сидел на Янтаре и не участвовал ни в чём боевом — от него бы и не было толку.

Он занимался контейнерами.

Не вскрывал — Воронин запретил категорически. Он изучал их снаружи: форму, материал, клапаны, следы обработки.

Сто девяносто контейнеров, найденных и захороненных, и Лапин добился, чтобы перед захоронением каждый фотографировали с шести ракурсов.

На восемьдесят третий день он приехал к Воронину и положил на стол папку.

________________________________________

— Сварные швы, — сказал он.

— Что?

— На всех контейнерах одинаковый сварной шов. Автоматическая сварка, характерный профиль, определённый тип оборудования.

— И?

— И это оборудование выпускалось в ограниченном количестве. Я не смогу назвать завод, у меня нет базы. Но я могу сказать другое.

Он открыл папку.

— Клапаны. На первых контейнерах — тех, что нашли на старых складах три года назад, — клапан одного типа. На вертолётной партии — другого. На нынешних — третьего.

— Меняют поставщика?

— Нет, — сказал Лапин. — Улучшают конструкцию.

________________________________________

Он разложил фотографии в ряд.

— Смотрите. Первый вариант — клапан ручной, надо открывать вручную. Второй — с механическим таймером. Третий — с электронным, программируемым.

Он поднял глаза.

— Это не закупка. Это разработка. Кто-то ведёт изделие через версии.

— И что это даёт?

— Это даёт вот что, — сказал Лапин. — У них есть производство. Не склад, не запас, купленный где-то. Действующая линия, которая три года выпускает эти штуки и улучшает их от партии к партии.

Он положил на стол последнюю фотографию.

— И на этом клапане есть маркировка.

________________________________________

Маркировка была крошечная — три символа, выбитых на кромке клапана изнутри, там, где их видно только при разборке.

Лапин нашёл их, потому что на одном из контейнеров клапан отвалился при падении.

Три символа.

Что они значат, не понял никто.

Но Лапин сказал важное:

— Это не буквы. Это не цифры. Это не латиница, не кириллица, не арабский, не иероглифы. Я проверил по всему, до чего дотянулся.

— Тогда что?

— Внутренняя нумерация, — сказал Лапин. — Заводская. Для себя. Значит, у изделия есть номер серии. Значит, серий несколько. Значит, есть архив.

Он снял очки.

— И значит, у этого есть организация. С документооборотом, с версиями, с контролем качества. Это не идеология и не месть. Это программа. Кто-то её финансирует, кто-то за неё отчитывается, кто-то подписывает акты приёмки.

________________________________________

Это была вся информация, которую мы получили за три года.

Немного.

Но она изменила всё, потому что изменила вопрос.

Мы три года спрашивали: кто на нас нападает.

Правильный вопрос был: кто это заказывает и кому он это сдаёт.

________________________________________

Дальше произошло то, о чём я до сих пор не знаю подробностей.

Майор — тот, без фамилии — взял папку Лапина и уехал.

Куда — не сказал. Как прошёл периметр — не сказал.

Его не было девять дней.

На десятый утром на южном участке периметра пропали заграждения.

________________________________________

Просто пропали.

Часовые с той стороны снялись за ночь и ушли. Блоки остались, колючка осталась, а людей не стало.

К полудню открылся западный участок.

К вечеру — северный.

За сутки осада кончилась.

________________________________________

Что произошло, я не знаю.

Майор вернулся через две недели, и он не рассказал ничего, кроме одной фразы, сказанной Воронину при мне:

— Им объяснили, что они видны.

— Кому объяснили?

— Тем, кто платит.

Больше он не сказал ни слова, ни тогда, ни потом.

________________________________________

Я думал об этом долго и пришёл к следующему.

Всё, что они делали три года, работало на одном условии: анонимности.

Ни знаков, ни документов, ни маркировки. Техника через четвёртые руки. Люди без нашивок. Дроны без опознавательных.

Пока никто не может назвать заказчика — можно делать что угодно: Зона закрыта, свидетелей нет, официально ничего не происходит.

Лапин нашёл три символа на кромке клапана.

Три символа — это не доказательство. Но это ниточка, а ниточка означает, что анонимность не абсолютна.

И где-то, в кабинете, кому-то показали фотографию и сказали: мы знаем, где вы это варите.

________________________________________

Осада стоила нам двухсот тридцати человек.

Не в бою — от голода, болезней, истощения и того, что делают люди, когда кончаются силы.

Двести тридцать.

В четверг, при штурме с вертолётами, мы потеряли триста. Тогда была война, и все понимали, что это война.

Тут не было войны.

Тут просто перекрыли дороги и подождали, и это оказалось эффективнее вертолётов.

________________________________________

*Осаду в Зоне называют «зимой», хотя она пришлась на осень.

Восстанавливались полгода. Часть сталкеров ушла насовсем — не выдержали.

Тетрадь Бармена пополнилась на сто с лишним имён; он писал их по мере поступления, вечерами, и один раз Фитиль застал его за этим и увидел, что тот пишет левой рукой, потому что правая не разгибается от усталости.

Лапин получил от «Долга» благодарность, оформленную как приказ. Он повесил её в лаборатории и, когда аспиранты спрашивают, объясняет: «Это мне за то, что я три года фотографировал мусор с шести ракурсов».

Майор через год перевёлся. Куда — неизвестно.

Тихого спросили, придут ли ещё.

Он ответил: «Первый раз — контейнеры. Второй — вертолёты. Третий — дроны. Четвёртый — осада. Каждый раз дешевле и умнее».

— И что дальше?

— Дальше будет что-то, чего мы не заметим, — сказал он. — Все предыдущие разы мы понимали, что на нас напали. Следующий раз мы поймём это лет через пять после того, как оно начнётся».


предыдущие рассказы из этой арки:
Товар
Периметр
Четверг
Небо над Припятью