— Здравствуйте, Саша, — сказала она почти спокойно и опустилась на бордюр.
Он стоял над ней, сжимая кулаки. А потом сел рядом.
— Вы знаете. Вы показали Оле снимки, вы её бросили. После этого она перестала со мной говорить. Уже два месяца. И я поняла: пока я здесь, она не вырвется. Моё прошлое прилипло к ней намертво. Чуть что — ей напомнят, покажут, расскажут. Единственный способ снять с неё клеймо — убрать меня.
— Нет. Я всё продумала. Брошусь под машину — подумают, несчастный случай. Оля не должна знать, что это из-за неё. Она и так настрадалась.
Он молчал. Внутри что-то медленно оседало, как пыль после взрыва. Он смотрел на неё — красивую, ухоженную женщину с сухими глазами и спокойным лицом — и вдруг понял, что ничего о ней не знает.
— Расскажите, Екатерина Сергеевна. Всё. С самого начала. Пожалуйста.
2. Три месяца назад
Александр слушал, но перед глазами вставал тот вечер — три месяца назад. Он был дома, один: Сидел за ноутбуком и, как любой молодой мужчина, иногда заглядывал на сайты для взрослых — без особого интереса, скорее по привычке, пролистать, отвлечься.
На одном из таких сайтов он наткнулся на серию снимков. Модель была необычная — женщина лет 25. Он пролистнул несколько кадров, отметив про себя, что в ней есть что-то странно знакомое. Показалось. Он закрыл вкладку и забыл.
Через несколько дней он сидел у Оли дома. Оля смеялась. Александр смотрел на неё — на мягкую улыбку, на глаза, на то, как она заправляет прядь за ухо. Вошла Екатерина Сергеевна, мать Оли. Александр похолодел. Его затрясло.
Вернувшись домой, он снова открыл тот сайт. Нашёл снимки. Теперь он вглядывался в них с холодным, въедливым вниманием. Ошибки быть не могло. Женщина на фотографиях — обнажённая, в откровенных позах, зажатая между двумя мужскими телами — была матерью его невесты.
Он не спал до утра. Перед глазами стояли лица Оли и её мамы — полные любви, счастливые. И другое лицо, с экрана.
В 18 лет Саша по-юношески влюбился в одну, как говорят, из этих. Всё готов был простить, принять, увести свою любовь на другой конец страны и начать новую жизнь. Любимая «из этих», как только представилась возможность, охмурила богатенького, а Александру прямым текстом сказала «На кой ты мне голытьба сдался. Иди…»
После этого у Александра не было компромиссов в вопросах морали. Чёрное — чёрное, белое — белое.
И вот теперь грязь, которой он боялся больше всего, оказалась совсем рядом. В семье девушки, которую он собирался назвать женой.
На следующий день он позвал Олю в парк. Говорить было невыносимо, но молчать — преступление.
— Я видел фотографии твоей матери, — сказал он. — Те, что в интернете. Откровенные.
Оля сначала не поняла. Потом побелела.
— Ты ошибаешься. Этого не может быть.
Он молча открыл телефон и показал. Оля смотрела, и лицо её менялось — от недоверия к ужасу, от ужаса к отвращению.
— Этого не может быть, — повторила она шёпотом. — Это не она.
Оля встала со скамейки. Её трясло.
— Прощай! Я не могу. Прости. У меня уже было такое. Я не пройду через это снова.
Она повернулась и ушла — прямо, жёстко, не оглянувшись.
Через неделю Екатерина Сергеевна позвонила ему. Он не ответил.
О том, что случилось дальше в доме матери и дочери, Александр не знал. Лишь догадывался.
3. Обвал
Оля вернулась домой поздно вечером. Катя ждала её на кухне — приготовила ужин, заварила чай. Но дочь прошла мимо, заперлась в комнате. На стук не открывала.
Катя стояла у двери, прижавшись спиной к косяку. Она слышала, как Оля плачет внутри, и сердце разрывалось. «Что? Что случилось доченька?».
Наконец, ближе к полуночи, дверь распахнулась. Оля на пороге — лицо белое, губы дрожат, глаза красные от слёз.
— Саша всё мне показал, — голос дочери срывался. — Фотографии. Твои. Из интернета.
Катя медленно поднялась. Внутри всё оборвалось.
— Я видела их, мама! Своими глазами! — Оля почти кричала. — Ты… ты голая! Между двумя мужиками! Ты проститутка! Да?! Скажи мне в лицо!
Катя опустилась на пол. Ноги подкосились.
— Оленька… Я всё объясню…
— Что ты объяснишь?! Что тебе нравилось? Что ради денег ты была готова на всё?!
— Ради тебя, — прошептала Катя. — Всё это — ради тебя.
Оля замерла. Повисла страшная тишина.
И Катя, захлёбываясь слезами, рассказала. Про родителей, которые выгнали её из дома, даже не взглянув на новорождённую внучку. Про болезнь Оли в младенчестве — температура под сорок, она сидит на полу, прижимая к себе горячее тельце, и беззвучно воет, потому что ничем не может помочь. Про Виктора, его холодные глаза и сделку, которую он предложил. Про фотографа и бесконечную череду клиентов. И про то, как каждый раз, ложась в чужую постель, она мысленно переносилась к дочери — к её рисункам, к её пятёркам, к её смеху — только это было смыслом её жизни.
Оля слушала молча, не перебивая. Слёзы текли по её щекам, но лицо оставалось каменным.
А потом она сказала — тихо, но каждое слово резало как нож:
— Ты сделала меня соучастницей. Понимаешь? Мои платья, моя школа, мои каникулы — всё оплачено грязными деньгами. Ты обманула меня. Ты изначально пропитала мерзостью мою жизнь.
— Не подходи ко мне. Я не хочу тебя видеть.
Хлопнула входная дверь. Катя осталась одна в пустой квартире, на полу, среди остывшего ужина и разбитого мира.
4. Между
Следующие дни слились в один бесконечный, серый, удушливый ком. Оля переехала к подруге, не отвечала на звонки, не читала сообщений. Катя звонила ей каждый день — сначала каждые полчаса, потом реже, понимая, что только раздражает. Писала длинные сообщения — отчаянные, сбивчивые, умоляющие. Потом короткие, сдержанные. Ответа не было.
Она не знала, куда себя деть. Квартира, ещё недавно полная жизни, смеха, запаха выпечки, стала склепом. Катя бродила из комнаты в комнату, трогала Олины вещи, вдыхала запах её подушки — и задыхалась от тоски. По ночам она лежала без сна, глядя в потолок, и прокручивала в голове их последний разговор. Лицо дочери. Её слова: «Ты пропитала мерзостью мою жизнь». И понимала: Оля права. Намерения и Кати были благие. Известно, куда они ведут.
Решение пришло не как эмоция — как математическая формула. Оля молодая, красивая, умная. У неё вся жизнь впереди. Но пока существует мать — существует и клеймо. Всегда найдётся тот, кто видел снимки, кто узнает, кто расскажет. Единственный способ дать дочери шанс — исчезнуть.
Она стала обдумывать способы — методично, спокойно, словно решала рабочую задачу. Нужно, чтобы это выглядело как несчастный случай. Чтобы дочь никогда, никогда не узнала, что мать ушла из-за неё. Оля и так настрадалась, хватит.
Идея пришла, когда она переходила перекрёсток и едва не попала под такси: «ДТП. Быстро, гарантированно, никаких подозрений. Обычная трагедия на дороге».
Она выбрала загородное шоссе. Надела красивое платье — то самое, которое Оля подарила ей на прошлый день рождения. Причесалась, накрасилась, посмотрела в зеркало на ставшее чужим лицо. И пошла.
5. Исповедь на обочине
Катя говорила быстро, почти без эмоций — словно зачитывала протокол. Голос ровный, взгляд прикован к горизонту.
Александр слушал, не перебивая. И перед ним разворачивалась вся её жизнь.
Ей было двадцать. Она влюбилась в красивого, богатого парня из хорошей семьи — он был старше, циничен и уверен в себе, а она наивна и верила каждому его слову. Когда узнал, что Катя беременна, он усмехнулся, равнодушно пожал плечами и исчез — просто перестал отвечать на звонки.
Собственные родители поступили не лучше. Отец положил на стол деньги — ровно на месяц — и сказал, не поднимая глаз: «Ты опозорила семью. Уезжай». Мать стояла у окна, смотрела в сад и не обернулась, когда Катя, натягивая пальто, прошептала: «Мамочка…»
С младенцем на руках она сняла угол на окраине. Сквозняки, соседи-алкоголики, сырые стены. Оля росла болезненной. Кадровики на собеседованиях окидывали её быстрым взглядом и отказывали: «С ребёнком без мужа? Вы будете постоянно на больничных. Нам это не нужно». Её не брали даже уборщицей.
В тот день, когда у Оли поднялась температура — градусник показывал тридцать девять и восемь, — а денег не осталось даже на сироп, Катя сидела на полу у кроватки, прижимая к себе горячую, хрипящую дочь, и поняла: они не выживут.
Именно тогда позвонил Виктор. Её начальник. Мужчина под пятьдесят, с женой и взрослыми детьми, в дорогих костюмах и с холодными, оценивающими глазами.
— Ты красивая, — сказал он без предисловий. — Я хочу тебя. Сниму квартиру, буду платить. Откажешься — уволю. И поверь, я сделаю так, что в этом городе ты даже полы мыть не устроишься. Ты уже пробовала искать работу, Катя. Знаешь, каково это. Что дальше? Панель? Десять мужиков в день вместо меня одного? Выбирай.
Она перехала к нему тем же вечером.
Виктор сидел в кресле и курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
— Раздевайся, — сказал он буднично. — Я хочу видеть, за что плачу.
Внутри у Кати всё оцепенело. Она вспомнила, как в детстве ныряла в ледяную реку после бани. Сейчас было так же. Пальцы расстегнули пуговицы, словно сами по себе. Платье упало к ногам. Бельё. Она стояла обнажённая посреди чужой комнаты и смотрела в точку на стене. В голове звучала странная, чужая мысль — спасительная, как анестезия: «Это не я. Это тело. Главное позаботиться об Оле».
— Подойди к столу. Повернись. Обопрись.
Она подчинилась. Холод полированного дерева коснулся живота, бёдер. Он подошёл сзади. Катя закрыла глаза и стала считать про себя: «Раз, два, три… Оля сейчас спит, ей нужен покой. У неё завтра приём у врача, я должна быть сильной. Десять, одиннадцать, двенадцать…» Тело выполняло чужую волю, а душа сжалась в тугой комочек где-то в глубине и не отсвечивала.
Когда всё закончилось, Виктор застегнул брюки и бросил через плечо:
— Вот и умница. Квартира твоя. Завтра получишь первую сумму. И помни: ты сама согласилась. Катя проводила его, скорчилась и беззвучно закричала в кулак.
Так началась её двойная жизнь.
Год с Виктором прошёл как мутный сон. По вторникам и четвергам он приезжал в квартиру. Она терпела, мысленно отделяя себя от тела. Спасалась дочерью. Ради неё можно было вытерпеть всё.
— Андрей Николаевич, замечательный человек, мой старый товарищ… — он застёгивал запонки. — Тебе ведь всё равно, под кем лежать.
— Что?! — она впервые повысила голос. — Ты не можешь просто взять и передать меня, как вещь!
— Катя, — он посмотрел на неё снисходительно, — Уйдёшь сейчас — потеряешь всё. А так у тебя защита. Андрей Николаевич человек состоятельный и щедрый. Не дури.
Андрей Николаевич оказался старше и грузнее Виктора, но поначалу добрее — цветы приносил, Оле шоколадки. Через полгода и он иссяк.
— Познакомлю тебя с одним творческим человеком, — сказал он. — Фотограф. Как и я он не скуп. Если о себе не хочется думать, подумай о дочери.
Катя позвонила фотографу в тот же день. Марк был молод, с холодными серыми глазами и тонкими пальцами, которые постоянно перебирали воздух. Студия — полуподвал, запах проявителя.
Где-то через три месяца сказал: «Будет трио. Ничего личного, только композиция. Ты же понимаешь, за это платят втрое больше». И Катя согласилась, потому что мысленно уже потратила эти деньги на Олю.
Когда в студию вошли двое мужчин, она всё равно вздрогнула. Один высокий, мускулистый, второй пониже, с цепким взглядом. Марк не представил их — просто кивнул: «Встань между ними. Ближе. Прижмитесь. Я хочу напряжение, энергию».
— Не двигаться! — рявкнул Марк. — Держи эмоцию. Гениально.
Она замерла. Взгляд нашёл трещину на потолке и зацепился за неё, как за якорь. Рядом со щелью ползла муха. Катя следила за ней — маленькой, суетливой — и думала: «Оля сейчас на математике. Дроби. Репетитор сказал, она перестала путать числитель со знаменателем. Завтра контрольная. Я должна напомнить, чтобы не волновалась».
Когда всё закончилось, Марк отсчитал купюры и бросил:
— Через месяц ещё серия. Будет концептуальнее. Готовься.
Она вышла под дождь. У подъезда стояла какая-то женщина. Катя прошла мимо, не оборачиваясь.
Потом были другие. Марк передал её следующему фотографу, тот — организатору закрытых вечеринок, тот… Перечислять нет смысла. Постоянные клиенты из числа бизнесменов и творческой элиты.
Но по вечерам, вернувшись «с деловой встречи», она переодевалась в домашнее, жарила Оле сырники и проверяла уроки. Они смеялись, строили планы на будущее, смотрели фильмы, укрывшись одним пледом. В эти минуты Катя была почти счастлива — настоящим, живым счастьем, в которое она сама до конца не верила.
А потом снова наступал час, когда нужно было красить губы помадой, надевать дорогое бельё и смотреть в зеркало на чужое лицо. «Это не я. Это работа», — повторяла она как мантру.
6. Поворот
Катя замолчала. Солнце уже село, небо над трассой наливалось густым синим, и в этом сумеречном свете её лицо казалось вырезанным из камня — красивое несмотря на боль в глазах.
— Я не жалуюсь, Саша, — сказала она тихо. — Я сама выбрала. Тогда мне казалось, что выбора не было, но теперь я понимаю: это всё равно был выбор. Я выбрала её счастье, заплатив собой. А теперь оказалось, что этой же платой я его и разрушила. Ирония.
Александр сидел, обхватив голову руками. Внутри у него всё переворачивалось. Перед глазами стояла та, которая сама с ним развлеклась, а потом самого его послала, как посылают шалав после услуг.
— Я осуждал вас, Екатерина Сергеевна, — сказал он глухо. — Я думал, что есть грань, за которой человек перестаёт быть человеком. А теперь я понял: эту грань придумали те, у кого всегда был выбор. Сытые. Благополучные. У вас выбора не было.
— Был, — поправила Катя. — Я выбрала дочь. Просто цена оказалась выше, чем я думала.
Он поднялся. Протянул ей руку.
— Поехали ко мне, Екатерина Сергеевна. Вам нельзя сейчас быть одной.
— Зачем я вам, Саша? Я та, кого вы презираете.
— Я ошибался, — сказал он твёрдо, глядя ей в глаза. — И хочу исправить, что смогу. Пожалуйста.
Катя долго смотрела на его ладонь — широкую, крепкую, молодую. Потом взялась за неё.
7. Ночь и утро
В квартире Александра она выпила горячего чаю, согрелась. Он усадил её в кресло, укрыл пледом. Катя сидела, маленькая и потерянная смотрела куда-то сквозь стены.
— Саш, — спросила она вдруг, — скажите честно: вы меня презираете?
Он замер с чашкой в руке.
— Я… — слова подбирались трудно. — Я думал, мне казалось, что есть грань, которую люди переступают по распущенности. Ради денег, ради удовольствия. И тех, кто переступил, я да, презираю.
Он поставил чашку на стол.
— Но вы, Екатерина Сергеевна… Вы не ради денег. Вы ради неё. И это не распущенность – любовь. Признаюсь честно, если бы сам не увидел, как бросились под машину, подумал бы, что ваша история – очередная сказка шалавы, чтобы запудрить мозги.
По щеке Кати поползла одинокая слеза.
— Она вас любит, Саша. Оля. Очень. И она мучается не только из-за меня. Из-за вас тоже.
— Вы бы могли… попробовать её понять? Я не прошу вас возвращаться. Просто понять её. Ей сейчас тоже тяжело. Она ведь ни в чём не виновата.
— Я поеду к ней, — сказал он. — Расскажу всё, что услышал от вас. Если разрешите.
— Станет. Я смогу убедить.
Он вызвал такси. У двери обернулся:
— Не делайте глупостей, Екатерина Сергеевна. Я вернусь. С ней.
Оля открыла не сразу. Увидела его на пороге — и хотела захлопнуть дверь. Но он удержал.
— Я три месяца назад порвал с тобой, — продолжал он тихо, — потому что считал, что твоя мать — грязь. А сегодня я понял: она — просто любящая мама, беззаветно любящая тебя мама. Она терпела ад, чтобы ты жила и не стала той, кем стала она. Именно благодаря ей у тебя есть возможность устроить свою жизнь. Когда ты от неё отвернулась, она заняла твою сторону. Из любви. Понимаешь?
Оля подняла заплаканное лицо.
— Я знаю, — прошептала она. — Я всё знаю. Мне было стыдно. За неё, за себя. Я не знала, как с этим жить. Но я не хотела, чтобы она… Я не хотела!
— Тогда поехали. Она ждёт.
Когда они вошли, Катя стояла у окна. Она обернулась — и увидела дочь.
Оля бросилась к ней через всю комнату, обхватила, вцепилась, словно мать могла раствориться в воздухе.
— Прости меня, — рыдала она. — Прости, что я такая дура. Прости, что бросила тебя. Я не могу без тебя. Не уходи. Пожалуйста, не уходи никогда.
— Тише, девочка моя, — Катя гладила её по волосам.
Они стояли, обнявшись, две женщины, между которыми пролегли семнадцать лет тайн и три месяца молчания. Александр смотрел на них и чувствовал, как внутри отпускает пружина — та, что сжималась с семнадцати лет. Он тоже почувствовал себя свободным.
Катя подняла глаза и встретила его взгляд.
— Спасибо, — сказала она одними губами.
8. Эпилог
Прошло два года. Александр сделал Оле предложение, и она согласилась. Катя помогала выбирать платье, украшала зал, на свадьбе плакала, спрятавшись за колонной. Это были слезы облегчения — той особой, горьковатой радости, когда сбывается не твоя судьба, а счастье твоего ребёнка.
Молодые уехали. Катя вернулась домой. В квартире было непривычно тихо, но не пусто — просто просторно. Она сняла туфли, прошла на кухню, машинально включила чайник. А потом замерла, глядя на своё отражение в тёмном окне.
На неё смотрела женщина тридцати семи лет. Живая. С красивыми, чуть уставшими глазами. С морщинками, которых она раньше не замечала, но которые её не старили — просто были частью лица. Лица, которое столько лет казалось ей чужим, а теперь вдруг стало её собственным.
Впервые за долгое время ей не нужно было никого спасать. Не нужно было лгать, терпеть, превращаться в другого человека.
P. S. От автора. Тем, кто дочитал рассказ, ответьте на вопрос "Вы считаете или нет неправильным, аморальным и тому подобное появление сотен откровенных фото девушек в сообществах +18 на этом ;же сайте. Девушек на таких фото тоже следует осуждать или нет? Почему под их фото тысячи плюсов и ни единого осуждения?
