Вальс громче марша⁠⁠

Коротка мирная ночка. Бухает и гремит где-то вдали, за рекой, а здесь сонно, тепло и пахнет черёмухой. Только вот очень темно. Зато понятно то, что мне указали: идите на свет, не ошибётесь!

Приближаюсь к старой постройке, похожей на брошенный термитник, занятый теперь светлячками. В щелях кирпичной кладки сияют блестящие прогалины, и всё странное здание видится мне шаром с треугольником сверху - колобком в треуголке. Я улыбаюсь, вспоминая похожую картинку: полного коротышку-Наполеона после Бородино... Скоро. Скоро покатим и мы свой шар, да как ухнем его с горки - всех отъевшихся на наших кровях чертей затошнит!

Захожу, резонно поклонившись, в низкий проём арочкой. Двери нет, овал потолка толст и близок по моему росту к макушке, от маслянистых пузырей на кирпичах тянет прохладой. Приятной теперь влагой, а не сопливой сыростью, быстро подсыхающей в наставшую жару. Маленькие оконца-врезки уже не забиты и пропускают внутрь благодатную ночь с приветом от густо зацветшей садовой сирени.

Делаю шагов десять к свету. Совсем не хочется стучать сношенными сапогами, шуметь и куда-то торопиться. Ведь до рассвета всё-таки уйма времени, правда? Даже спать не хочется - а когда сюда брёл, так зевал хрустко!

Кружком стоят свечи, по меловой линии спонтанно возникшей танцплощадки.. И патефон играет вальс... Несколько пар кружатся на земляном полу, давно утоптанном до той плотной ровности, что лучше гладкого паркета покажется. Лёгкая девушка в белом кладёт руку мне на плечо и говорит, красиво отводя голову: "Давайте не будем знакомиться, хорошо? Просто потанцуем!". Я настолько стесняюсь всей ситуации, что лишь согласно киваю и дрожу внутри так, как отвык дрожать. От счастья. Жилочки наших пульсов бьются дружно, сливаясь в одну ниточку от общего частого дыхания. Её незнакомая нежная ручка - самая родная в моей заскорузлой и потной от волнения ладони.

Сколько же я не танцевал, батюшки! Лодочки бы, и так ей, кажется, великие, не раздавить своим косолапием.

- Вам плохо? Вы не ранены? - участливый голос надо мной.. Мужской. Борода! Крест горит на чём-то чёрном, длинном.

Вскакиваю. Конечно, свечи в проёмах и масло на стенках! Это же церковь. Вон и немногие сбережённые иконы по бокам. И лампадка чадит под тёмным длинным распятием, где белое покрывало то ли прячет, то ли щадит вечный лик. И то верно: нам сегодня спасать землю - и никому другому.

- Мне бы картошки, - бормочу, не помня себя от тугой, вязкой дрёмы и налитого до ломоты, отяжелевшего тела. - Сказали, тут хранится.. (А кто сказал, кто дал наряд и направил - просто как отшибло! По всей форме представиться не могу, вот до чего бессонница доводит.)

- Конечно, конечно! - Мужчина обрадовался понятному гостю и зачастил в разговоре. - Я ждал вас, из парткома были с бумажкой. Берите, пожалуйста! Только как же вы один понесёте? Но я могу помочь. Я священник здесь, отец Аввакум. А вы?

- Младший лейтенант Григорьев, - уф, отрапортовался наконец. - Олег.

Пожимаю по-граждански протянутую руку. Не стар ещё отец Аввакум, хоть борода и серебрится. Отощал, но не хилый, держится стойко. Глаза ввалились, однако искрят не хуже креста с груди.

- Вы простите за обморок, - говорю, не глядя на него, - организм слабину дал.

- Перестаньте, что вы! Такая ваша усталость, какой и не представишь. - Он дружелюбно, по-доброму смотрит на меня и вдруг плачет, хватается за рукав моей гимнастёрки. - Спасибо, что отбили, голубчики!

Я тронут, смущён. Кашляю деловито, а на самом деле сгоняю тоже близкие слёзы. Мы идём в другую часть постройки, где хранятся овощи, и сперва молчим.

- Олег, вы в своём утомлённом состоянии Машу упоминали. Напугали меня, признаться. Подумал, жар у вас, ранение какое открылось.. Это невеста ваша? - Он снова смолк, а потом сказал тихо. - Я помолюсь за вас обоих. Худа ведь от этого не будет.

- Что ж, помолитесь. Только по-разному ещё, - твёрдо я начал, но выдержки не хватило. - Убило Машу, - произнёс я и заплакал. Уже не прячась, не кашляя, только лицо отвернув. Прислонясь к могучему древнему кирпичу, всё на белом свете видавшему, добавил ему сырца. Без удержа больше вспоминая прошлый май, поселковую школу за многие километры отсюда и чудесные танцы в неузнаваемом, полуразобранном страшной зимой на дрова спортивном зале. При свечках, тоже взятых из церковных запасов...

А потом налёт - и больше ничего. Да ничего больше и не было. Пыль и штукатурка выше остатков загубленной крыши. Только целёхонькие лодочки вразброс, с вложенной ватой (видно, мамины). И горе бесконечно всхлипывающей, испуганной женщины, подёрнутой оседающей пепельной известью с завалившейся стены: "Ой, Машенька! Машенька!!".

В этом храме пустом мы станцевали вдвоём крайний раз, милая Маша. Но не последний. Верь и жди, дорогая! Скинь свой платок, если он на тебе, не прячь лица от скорби и гордости: мы скоро победим - и я приду на звуки вальса, расслышу их, как тогда.

- Церковку нашу тоже бомбили, да своротить не смогли. Вот тебе и Спас на картошке.. - Словно ответил кому-то сейчас, вспомнив что-то своё, священник. - Храмине нашей, центральной части, где вы были, больше веков, чем тех лет, что длится это страшное испытание. - Отец Аввакум согнулся под мешком сохранённых в сухости клубней. - Колоколенку только на самой верхушке срезало, жалко! Но сады цветут, весна горячеет - значит, жив мир божий. И Бог...

Я перебил его, чуть не уронив свою ношу.

- Просто колокол ваш устал от панихид, вот и рухнул. Сам по себе отзвонил... Не надо этого, отец, я вас прошу! Я не знаю, где бог, но вечно живые теперь там, в чужой стороне. А мы пока здесь, чтобы они потом пустили нас и узнали - приняли как своих. И нам не совестно бы было к ним войти и открыться: вот я, такой-то, явился.. Я не просто жил, страдал и помнил, я мстил - за каждого, каждую из вас - и за всех сразу!

Батюшка глубоко вздохнул, протянул ко мне руку - перекрестить - но молвил лишь: "Сынок..." - и руку-то сдёрнул, опустил. Споро вдруг пошагал, приладившись к грузу. Я даже отставал от него иногда, на пути сквозь двойное оранжевое зарево к новому жаркому дню.

Оставляя тот городок, омытым речным голышом среди опалённых валунов (с взрослым камнем на душе, с детским "куриным божком", сердоликом, где самая неудачная, считается, трещина рассекает продолинку счастья), я прошёл мимо дома, где жила Маша. Под кусты белой сирени провалилась чёрная калитка с тремя крестами... Два уж побледнели, а третий свежий. Облетающая черёмуха сыплет на опустевший до времени двор свои гроздья праведного гнева, тоже белые, как поруганные чистые жизни.

На войне светает слишком быстро. Особенно с пожарами на другом берегу. В навсегда нашей, но кратковременно чужой стороне...

*** Рассказ посвящается любимой песне военных лет "Случайный вальс" (1943; М. Фрадкин - Е. Долматовский).