Вечерняя поверка стала фарсом. Те абитуриенты, что уже отслужили срочную, вышагивали перед строем, старательно, но деревянно, пытаясь вспомнить уставные приемы. Получалось карикатурно. Рота, ещё не скованная дисциплиной, отвечала сдержанным, но от этого ещё более унизительным смешком. Вид этих парней, внезапно потерявших свой авторитет "бывалых" и ставших посмешищем, был по-своему жалок. Их расстроенные лица говорили яснее слов: здесь их опыт ничего не стоил.

Десантник из Винницы, наблюдав за этим, процедил своё коронное: «Ротушка, ты прифигела!?!» — но на сей раз больше в адрес общей несуразности происходящего. Перекличку провели кое-как, доложили капитану Федосину, который лишь лениво махнул рукой. Он с замполитом к тому времени уже явно "уговорили" чего-то из абитуриентской запрещенки в своей канцелярии, и наши неурядицы им были глубоко безразличны.

Отбой в тот вечер оказался понятием условным. Команда прозвучала, свет погас, но тишина не наступила. Нашлось и "слабое звено" среди пытавшихся командовать нами солдат, - Витек, паренёк из Мукачево с забавным акцентом и немного комичными манерами. Его моментально окрестили "Путой", и он стал мишенью для "заднеприводных" шуток. Пока в дело не вмешался тот самый сержант-черниговец из "стариков". Не повышая голоса, он объявил воспитательную меру, известную с царских времен как повторяющийся подъём-отбой. Повторили раз пять. После чего даже самые ретивые шутники поняли, что игра не стоит свеч, и в казарме наконец воцарилась усталая тишина.

Но ненадолго. Как только стихли голоса, началось иное движение — шуршание. Тихое, жадное, похожее на звук грызунов. Кто-то под одеялом "жрал в одно рыло" припрятанные мамины сокровища: колбасу, сало, пряники. Возможно, что для кого-то это был тайный ритуал, акт сопротивления казённой системе питания и напоминание о доме. У меня такие вызвали отторжение. И не у меня одного, - некоторые из "однорыльщиков" получили ярлык "чмошников", - еще одно словечко, которое я не слышал до военного училища.

Понемногу началась вырисовываться пестрая картина нашего братства. Продолжатели военных династий, в большинстве своем проведшие всю жизнь в военных городках, как ни удивительно, оказались в меньшинстве. Киевляне и жители Украинской ССР составляли костяк "разночинцев" — более половины абитуриентов. Среди них было заметно много и студентов-первокурсников из гражданских вузов, обменявших год учёбы на надежную "отсрочку". Прибыли и национальные кадры, - группа армян и таджиков из их национальных республик СССР. Интересно, что бакинские армяне к национальным кадрам не причислялись и прибыли вместе с русскими из Баку, как я и все остальные абитуриенты. Были среди абитуриентов и традиционного непроходные по 5-й графе, этнические немцы и корейцы. А так же, впервые в истории училища с 1953г, к вступительным экзаменам был допущен не комсомолец (ВЛКСМ). Им был юморной паренек из славного латышского города Лиепая с фамилией Шмуттер. Естественно, что он сходу стал "Шмуней". Шмуня утверждал, что он русский, хотя его носу позавидовал бы любой рабинович. Был еще обрусевший еврейчик из Одессы, из тамошней уважаемой милицейской династии, который отличился в первый же день бодрым исполнением строевой песни.

Таджиков как-то быстро забраковали и отправили с глаз долой. Большинство домой, а пару в соседнее Киевское общевойсковое командное училище (КВОКУ). Уж чего-чего, а военных училищ в Киеве 80-х было с избытком. Киевляне даже частушки сочиняли:

Если сын глупей макаки - отдавайте его в Траки (Киевское танковое инженерное, КВТИУ)

Если в сыне нету толку - отдавайте его в КВОКУ

Если в сыне тяга к спирту - отдавайте его в КВИРТУ

Если у сына тяга к грязи - отдавайте его в Связи (Киевское инженерное связи, КВВИДКУС)

Не вспомню точно, какие частушки были про "морполит" (Киевское военно-морское политическое, КВВМПУ). Что-то типа, "если у сына язык .. - отдавайте в морполит". И совсем не вспомню частушки, которые ходили про киевские авиационно-инженерное и зенитно-ракетное училища.

Армян раскидали по разным факультетам, кроме одного, которому его же земляки устроили "тёмную" — взбучку за какие-то старые, привезённые еще из Армянской ССР счёты. Вскоре его отправили домой.

Так, в полутьме казармы, сквозь шёпот, шуршание и запахи чужой еды, начинала формироваться новая реальность. Мы ещё не были курсантами. Мы даже не были солдатами. Мы были человеческим винегретом, собранным со всей огромной, начинающей трещать по швам страны, и брошенным в общий котёл под названием "училище". Завтра должны были начаться вступительные экзамены, но первым и главным испытанием уже стала сама эта ночь, где каждый искал своё место в новой иерархии, ещё пахнущей краской, хлоркой и мамиными пирожками.

Продолжение на канале по мере наличия времени

Мне повезло — никто меня не провожал. Я просто вживился в толпу, стараясь не наступать никому на ноги, и, как щепка в потоке, был вынесен к КПП. Сразу за воротами начинался "шмон". За столиком, с видом римского патриция, восседал Бесик (Бесико) — грузин-медбрат из санчасти. Смуглый, с густыми бровями и хитрющими глазами. Он не столько проверял вещи, сколько изучал лица и выяснял, кто откуда.

— Москва? — переспросил он, увидев мою справку. Его лицо расплылось в улыбке. — Я в Подольске учился! На медика. Земляк, получается!

Он хлопнул меня по плечу, отодвинул мой потрёпанный чемодан ногой и кивнул вглубь территории: "Проходи, брат, не задерживайся". Его гостеприимство было специфическим, но эффективным. Я избежал унизительной процедуры осмотра личных вещей на всеобщее обозрение, пока другие абитуриенты краснели, доставая нечто запрещенное к употреблению и припрятанное между носков.

Рота абитуриентов нашего факультета помещалась в длинном деревянном одноэтажном здании. Вывеска "Канцелярия" над одной из дверей вызвала у меня лёгкий когнитивный диссонанс. Я ожидал увидеть "Приемную комиссию", но армия, как выяснилось, держится на канцеляриях и журналах учета личного состава.

За столом в душной комнатке сидел старший лейтенант-замполит, человек с усталым, невыразительным лицом, на котором навеки отпечаталась скука от бесконечных политических занятий. Он молча взял мои документы, даже не глянув на меня, и сунул их в папку. Всю работу делал его напарник — капитан Федосин.

Федосин был его полной противоположностью: круглолицый, с живыми глазами, вечный двигатель. Он шутил, хлопал поступающих по спине, но шутки его были с душком, как подгнившее яблоко. Каждая прибаутка щедро сдабривалась утончённым, почти художественным матом. Он не ругался, он разговаривал на этом языке, как на родном. Вопрос "чего в Москве не сиделось?" прозвучал у него не как упрёк, а как философское начало анекдота с неприличной концовкой. Я промолчал, сделав вид, что старательно заполняю какую-то бумажку. Он рассмеялся и крикнул дежурному: "Следующего господина будущего офицера!"

Дежурными были срочники, уже прошедшие отбор в военные училища. Они смотрели на нас, "чмырей с гражданки", с высокомерной жалостью старослужащих. Младший сержант из Уфы, красный от напряжения и новеньких погон, отдавал честь каждому офицеру с такой рвением, словно пытался оторвать руку от виска. Сержант из Чернигова, из дембелей, наблюдал за всей суетой с циничной усмешкой, лениво покуривая в сторонке. Десантник из Винницы молча, с холодными глазами, переносил имущество роты — он здесь был чужим среди "технарей", и это его злило. А коренастый ефрейтор-ракетчик, старослужащий, был эталоном армейской неспешности: он всё знал, везде успевал и на всех смотрел как на недотеп.

Казарма поразила своей голой функциональностью. Длинное помещение, пахнущее краской и хлоркой. Два яруса железных кроватей, у каждой — прикроватная тумбочка. Окна с одном стеклом. Ничего лишнего. Моё место было на нижнем ярусе у стены — я просто его занял, не ожидая команды или другого благословения.

Но главной загадкой дня стала каптерка. Это слово я услышал впервые. Оказалось, это святая святых — кладовая для хранения нашего "скарба". Внутри, в полумраке, стояли прапорщик Лыс (фамилия идеально соответствовала его глянцево-блестящей макушке) и тот самый ефрейтор-ракетчик. Они не говорили, а лишь в задумчивости созерцали стеллаж с чемоданами, словно перед картиной великого мастера.

— Чую, — мрачно произнёс прапорщик, вслушиваясь в тишину. — Чую, пахнет… предательством.

На самом деле пахло откровенной тухлятиной. У кого-то в чемодане на солнце и жаре благополучно скончалась жареная курица, упакованная заботливой мамой. Ефрейтор, как гончая, обнюхивал ряд за рядом, пытаясь вычислить источник. Зрелище было одновременно комичное и жуткое.

Мне выкатили свёрнутый в рулон матрас, одеяло, подушку, простыни, наволочку и то самое вафельное армейское полотенце. С этим "приданым" я и отправился обживать свою новую койку.

День, потерявший всякие очертания, тянулся томно. Мы, как стадо потерянных телят, слонялись по городку, травили анекдоты в курилке, обсуждали кому из игроков сбороной СССР подарили какую машину за игру в финале чемпионата Европы по футболу 1988г, да пытались завязать знакомства. Всех мучил один вопрос: "Когда же все начнётся?" Но армия жила по своему расписанию.

Поверка началась ровно в 18:00. Резкий, рвущий тишину звук дудки дежурного. "Рота, на поверку! Стройся!" — подал голос младший сержант из Уфы слегка переходя на фальцет. "Ротушка, ты офигела?!" - вторил ему десантник, видя наше непонимание процесса.

Мы, толпой, попёрлись к выходу, спотыкаясь о пороги. Построение было похоже на замес в метро в час пик. Проходившие мимо солдаты из БОУП (батальон обеспечения учебного процесса), смотрели на это с нескрываемым презрением. Капитан Федосин, выйдя на крыльцо казармы, медленно обвёл нас насмешливым взглядом.

— Ну что, господа будущие радио-штирлицы? — начал он своё вечернее слово. — Понравилось у нас в гостях? Запомните: с сегодняшнего дня вы живете по распорядку.

Он говорил долго, красочно и непечатно. А мы стояли, пытаясь не шелохнуться, и слушали сквозь гул в ушах. Где-то далеко, за лесом, был Киев с его светящимся Крещатиком. А здесь, на училищном полигоне в селе Лютеж, пахло хвоей, пылью и чьей-то протухшей курицей. И начинался долгий отсчёт пяти лет. Пока не до учёбы — сначала предстояло просто научиться выживать здесь и сейчас. Первая ночь в казарме должна была стать настоящим посвящением.

Продолжение, как всегда.

Дальше началась машина медицинской комиссии. Бесконечные двери, за которыми пожилые врачи в потертых халатах, не глядя, выкрикивали: "Раздевайся! Дыши! Не дыши!" да "Закрой дверь с другой стороны!" Всё было быстро, бездушно и напоминало сортировку товара на конвейере. Здоров? Ставь печать. Следующий. Главврач, полковник медицинской службы, посмотрел на мою толстую папку с результатами, вздохнул и пробурчал себе под нос, глядя поверх моей головы: "И зачем такие идут… Все равно потом бегают, комиссуются…" Но печать поставил.

Самым сюрреалистичным было собеседование на "профпригодность" или "профориентация". Человек в с затертым до блеска на локтях пиджаке, "канцелярский", с невыразительным лицом в кабинете с портретом Горбачева задавал вопросы, которые, казалось, были написаны лет тридцать назад, начиная с того, проживал ли кто на временно оккупированной территории в Великую Отечественную.

— К религии как относитесь?

— Критически, — честно ответил я, воспитанный на научном атеизме.

— Среди родственников за границей никто не проживает?

— Нет. (Тут соврал, да про них давно не слышно было)

— А почему, собственно, решили связать судьбу с Вооружёнными Силами? — Это был единственный вопрос, на который он поднял глаза от анкеты.

Я выдал заученную тираду о престиже, продолжении семейной традиции (дядя-то был!) и желании получить качественное техническое образование. Майор слушал, кивал, и по его лицу было видно, что он слышит этот третий с начала дня монолог. Он видел перед собой не патриота, а просто ещё одного столичного паренька, который просчитал все ходы на пять лет вперёд. Но не осуждал. Возможно, что он и сам так когда-то поступил.

Через пару недель я получил на руки пакет документов: предписание явиться на вступительные экзамены в Киев, проездные документы и справку о допуске. Эта папка, перевязанная тесьмой, казалась мне теперь пропуском в другой мир. Мир, о котором я знал только по кино: где всё четко, по уставу, где нет сомнений и хаоса последних перестроечных лет.

"Прощание с Бауманкой" прошло без драмы. Школьный учитель по физике, узнав о моём решении, лишь тяжело вздохнул: "Ну что ж… Там тоже учат. Только помни: оттуда не увольняются". Он сказал это без осуждения, с какой-то даже долей уважения к суровой неизбежности выбранного мной пути.

В июне 1988 года, практически сразу после выпускного в школе, я ехал в поезде Москва–Киев. За окном мелькали дачные посёлки, потом леса и поля. Я пытался представить себе не космические ракеты и сложные радиолокаторы, о которых говорилось в описании училища, а простые, бытовые детали: как выглядит казарма, что едят на завтрак, как надо обращаться к старшине. Мои знания, почерпнутые из "Офицеров" и "В зоне особого внимания", внезапно казались смехотворно беспомощными.

Поезд стучал колёсами, увозя меня от одной жизни, которая казалась такой предсказуемой, к другой — полной таинственных правил, иерархий и испытаний. Родительский план "пять лет отучиться, а там видно будет" в этот момент ощущался не как стратегия, а как прыжок в тёмный тоннель. Единственной нитью, связывающей с прошлым, был пример того самого успешного дяди. Но я уже смутно догадывался, что его училище конца 60-х и моё училище конца 80-х — это, возможно, две совершенно разные "фабрики". Конвейер работал, но детали и конечный продукт уже менялись. А я добровольно ложился на его ленту.

Начало на канале, а продолжение по настроению

Именно в этот момент трезвый, прагматичный страх среднего советского класса — страх за единственного сына — нашел свой парадоксальный ответ. Лучшее укрытие от молоха срочной службы — это стать его не жертвой, а младшим управляющим. Спрятаться внутри системы. Пусть пять лет в училище — но зато не два года в стройбате или, не дай бог, в горных ущельях под пулями. Пусть тяготы — но зато погоны, паек и ясная карьера. Это был холодный расчет, родительский инстинкт, облеченный в форму военно-учетной специальности.

Мой успешный дядя, выпускник Киевского высшего инженерного радиотехнического училища имени Покрышкина (КВИРТУ), приезжал к нам не просто в гости. Он прибывал с инспекцией, как живое доказательство правильности этого уравнения. Его щегольской джинсовый костюм, истории о жизни за границей и главное — его дача, машина "Волга" и дефицитная финская сантехника в квартире — были весомее любой агитационной брошюры. Он был идеальным продуктом системы, и система его щедро кормила.

Разговор о смене вектора с Бауманки на КВИРТУ состоялся не как бурная дискуссия, а как принятие неизбежного. Родители говорили о "стабильности", квартирах, зарплатах и "продолжении семейной традиции" предков-казаков. Дядя кивал, прикладываясь к рюмке добротного коньяка из чекового магазина "Березка". Я слушал, глядя в окно. Мои познания о реальной службе ограничивались уроками НВП от вредного отставного майора и героическими кинобоевиками, где война была чистой, а офицеры — благородными. Это был разговор слепых с зрячим, где зрячим считался дядя, и его авторитет был непоколебим.

Я согласился. Не из призвания, а из смутного чувства долга, смешанного с любопытством и легким головокружением от крутого поворота судьбы. Это был не выбор — это была капитуляция перед общей логикой выживания, которую все вокруг считали единственно верной.

В феврале 1988 года, подписав заявление в военкомате, я стал абитуриентом. Меня проверили на годность, обстоятельно и без эмоций, как проверяют станок перед долгой работой. И признали условно пригодным — мол, железо прочное, будет что на этой "фабрике офицеров" ковать. Так начался мой путь в ту самую систему, от которой моя семья так мудро решила меня спасти.

Продолжение по мере настроения.