К нему шла тропа, которая на карте не значилась. Летом она была просто полосой примятой травы и мха, а после дождя становилась тёмной, как если бы кто-то поливал её из ведра. Пахло там не лесом и не сыростью. Пахло железом, как от ржавого гвоздя, который держишь во рту.

В деревне про дом говорили редко. Не потому, что не знали. А потому, что любое слово про него звучало как приглашение. Его называли просто: дом егеря. И всегда добавляли, если уж пришлось: дом, где нельзя звать.

Потому что лес умеет отвечать.

А этот дом умеет повторять.

*****

В школе день тянулся неровно, кусками, как испорченная запись. Галя закрывала двери, стирала мокрые следы на линолеуме и думала, что если всё время держать руки занятыми, то рот не откроется сам.

Она по привычке хотела позвать детей по списку, но остановила себя на первом же слоге. Имена цеплялись за язык, как мокрый мох. Она провела пальцем по журналу и сказала вслух только то, что было безопасно:

- Здесь.

Класс ответил хором, слишком ровно:

- Здесь.

Галя почувствовала, как у неё внутри поднялся холод. Она посмотрела на окна. На одном стекле снова висел круг, матовый, будто выжгли дыханием. Она не подходила к нему близко. Ей хватало знать, что круг есть.

После последнего урока дети вышли быстро, не бегая. Они стали аккуратными не потому, что повзрослели, а потому, что научились слушать тишину. Галя осталась в кабинете, чтобы списать журнал и сделать вид, что это обычный день.

Она почти закончила, когда в дверях появился мальчишка из среднего класса. Он стоял на пороге и не переступал, будто видел белую линию соли, хотя соли на пороге не было.

- Можно? - спросил он тихо.

Галя кивнула, но рукой махнула внутрь осторожно, как будто приглашала не человека, а воздух.

Мальчишка подошёл на шаг и остановился. Он всё время смотрел не на неё, а на угол кабинета, где тень всегда чуть гуще.

- Я видел. - сказал он.

Галя не спросила "кого". Она знала, что в деревне сейчас все видят одно и то же, только по-разному.

- Где? - спросила она.

Мальчишка сглотнул.

- У дома егеря. - сказал он и быстро добавил, будто оправдывался: - В лесу. Там, где тропа к старой вышке.

Галя почувствовала, как у неё сжались пальцы на краю стола.

- Зачем ты туда ходил?

- Я не ходил. - он сразу замотал головой. - Я шёл мимо, к деду. И увидел.

Он сделал вдох, и воздух у него в груди будто не дошёл до конца.

- Он стоял у забора. Смотрел в окно. Как будто ждёт.

Сева пропал несколько дней назад. Он вышел из школы и не дошёл до дома, как будто дорога между двумя дворами стала длиннее, чем должна. Искали всем селом, ходили по краю леса, кричали, пока не охрипли, а потом стыдно замолкали и делали вид, что просто устали.

Сева не нашёлся. Остались только разговоры, чужие следы у канавы и ощущение, что теперь пропажа не в лесу, а в самом воздухе.

Галя не стала произносить имя вслух. Внутри себя она всё равно сказала его, и от этого стало хуже.

- Ты уверен?

Мальчишка кивнул.

- Он был... как он. Только будто не слышит. Я ему сказал... - он осёкся, рот дёрнулся, как от удара. - Я ничего не сказал. Я только подумал.

Галя поняла: он уже научился. Но поздно.

- Слушай меня. - сказала она ровно. - К дому егеря не ходят. Ночью - особенно. Если вдруг... если вдруг ты опять увидишь, ты не подходишь. Ты разворачиваешься. Понял?

Мальчишка кивнул ещё раз, но в глазах у него было не послушание. Было то, что пугает взрослых больше всего - детская уверенность, что всё можно исправить, если успеть.

- А если он живой? - спросил он.

Галя хотела сказать "конечно". Хотела сказать "да". Хотела сказать всё то, что люди говорят детям, когда сами боятся. Она сжала зубы и сказала другое:

- Если он живой, он и сам придёт туда, где светло. Не в лес. Не к дому.

Мальчишка смотрел на неё секунду, потом отвернулся и быстро вышел, не попрощавшись.

Галя осталась одна. Она поняла, что сейчас начнётся.

*****

Вечером лес стоял тёплый, но не уютный. В тёплом воздухе мошка звенела так, будто кто-то шепчет на частоте, которую не ловит ухо.

Ночью Игорю снился один и тот же кусок: коридор, мокрая плитка, и в конце - дверь, которой не должно быть здесь. Он просыпался с ощущением, что кто-то ходил по комнате босиком и остановился у самого порога. Он лежал и слушал тишину, и думал, что если не встанет и не сделает что-то сам, то всё равно сделают без него.

Игорь вышел из дома последним. Он не хлопнул дверью, хотя всегда хлопал. В руках у него был фонарь и верёвка, скрученная в кольцо. Он намотал конец на запястье, чтобы не потерять. Он не понимал, зачем верёвка, но верёвка давала ощущение дела - будто можно удержать, если потянет.

На пороге стояла банка с солью. Мать поставила её утром и так и не убрала. Игорь сунул руку в банку и взял горсть, пересыпал в карман. Соль зашуршала и стала тяжёлой, как мелочь. Он подумал, что это смешно - идти с солью в лес, но подумал молча.

У калитки его ждал Ваня. Худой, с мокрыми волосами, будто только что умывался в канаве.

- Ты взял? - шепнул Ваня.

Игорь кивнул.

- А ты?

Ваня полез в карман и показал маленький тряпичный узел. Узел был мокрый на ощупь, хотя дождя не было. Он держал его так, будто в узле лежит не вещь, а направление.

- Откуда? - шепнул Игорь.

- Бабка дала. - так же тихо ответил Ваня. - Сказала: если начнёт шептать - гляди сюда. И всё. Не спрашивай.

- Не трогай. - сказал Ваня и быстро спрятал. - Оно видит.

Игорь хотел спросить "что", но в голове всплыло слово из разговоров взрослых: стекло тумана. Он видел, как Вера однажды держала в руке мутный кусок, внутри которого что-то шевелилось, как живое.

Игорь молча пошёл, и Ваня пошёл рядом.

На повороте к ним присоединился Ромка. Он вышел из тени забора, как будто стоял там давно. На плечах у него был маленький рюкзак, из которого торчала бутылка с водой. Он всё время трогал бутылку пальцами, как будто от неё зависело, что это всё ещё обычный поход. Ромка не смотрел в глаза.

- Алина уже там. - сказал он.

Они дошли до края деревни, к месту, где дорога ещё была дорогой, а дальше начиналась канава и трава по пояс. Алина стояла у кустов, сдвинув капюшон так, чтобы лицо не белело. В руках у неё был тонкий прут, как у пастуха, только это был не пастуший. Она держала его перед собой, как инструмент и как границу.

- Я взяла палку. - сказала она шёпотом. - Чтобы проверять.

Игорь кивнул. Он не хотел командовать, но получилось, что командует он, потому что старше.

Ему было четырнадцать, и этого оказалось достаточно, чтобы отвечать.

- Не орём. - сказал он. - Не зовём. Поняли?

Он повторял то, что слышал у взрослых. В деревне этому не учили - это просто однажды слышишь на кухне, и потом боишься забыть. Мать ставила соль у порога и шептала: если совсем плохо - бери с собой.

Ваня нервно усмехнулся.

- Мы за этим и идём.

Игорь не ответил. Он смотрел на лес. Лес был обычный: сосны, трава, комары. Но в нём теперь было другое - ощущение, что кто-то ждёт, пока ты сделаешь шаг.

Они пошли.

*****

Сначала было легко. Тропа была видна по примятой траве. Свет ещё держался между деревьями, и казалось, что если идти быстро, то успеешь вернуться до темноты, как по обычному делу.

Потом тень стала гуще, и звук изменился. Птицы не умолкли, но их голоса стали будто дальше. А ближе появились другие: мягкие, мокрые, как если бы кто-то шёл босиком по мху.

Ромка вдруг остановился и поднял руку.

- Тихо. - сказал он одними губами.

Игорь замер. В тишине было слышно, как у Вани стучит зуб о зуб.

Слева, между деревьями, кто-то тихо сказал:

- Игорь...

Слово было не громкое. Оно было как мысль, которую тебе положили на язык.

Игорь почувствовал, как рот сам хочет ответить. Хоть одним звуком, хоть "а". Он прикусил язык. Во рту сразу появился металлический привкус.

Алина схватила его за рукав.

- Не. - прошептала она.

Ваня дрожащими пальцами достал узелок и развернул. Внутри был кусочек мутного стекла. Оно было размером с ноготь, но внутри него шевелилась белая дымка, как в запотевшем окне.

Стекло холодило пальцы. Игорь увидел, как дымка внутри стекла на секунду выстроилась в линию, как стрелка. Не туда, куда они шли, а чуть правее, в обход. Ваня смотрел на эту стрелку так, будто это не подсказка, а приказ.

Ваня кивнул, и они пошли правее.

Сначала стрелка в стекле держалась ровно. Потом дымка внутри дёрнулась и закрутилась, как будто передумала. Они прошли ещё немного - и вышли к тому же пню, мимо которого уже проходили: на коре белела свежая царапина от чьего-то рукава.

Игорь похолодел. Он дёрнул верёвку на запястье, нашёл свободный конец и завязал на ветке узел - чтобы знать, что это не кажется.

Дымка в стекле успокоилась и снова вытянулась в линию.

Через пару минут голос слева исчез. Но вместо него, впереди, из глубины леса, пришло другое - тонкое, детское:

- Сюда.

Игорь не узнал голос сразу. Узнал бы - ответил. И от этого стало страшнее.

Дом егеря показался внезапно. Не так, как показываются здания в лесу, когда сначала видишь крышу, потом стену, потом окно. Он стоял сразу целиком, как картинка, которую кто-то поднёс к лицу.

Забор вокруг был перекошен, но калитка была закрыта. На калитке висела цепочка, ржавая, но цепочка держалась. Будто дом не разваливался только потому, что всё ещё соблюдает правила.

Окна были тёмные. Одно стекло блестело матово, как тот круг в школе.

Ромка сделал шаг к калитке, и доска под ногой скрипнула. Скрип пришёл не сразу. Сначала тишина, потом, через секунду, звук, будто его догнал.

Ромка посмотрел на Игоря. Игорь тоже услышал. Он понял: здесь звук идёт с опозданием, как эхо, только без расстояния.

Алина подняла палку, ткнула в землю у калитки. Земля была твёрдая. Потом палка на секунду будто провалилась в мягкое, хотя с виду всё было сухо. Алина резко отдёрнула.

- Тут... - начала она.

Из дома, изнутри, как из закрытого рта, тихо донёсся шорох. Не шаги. Как если бы по полу протащили мокрую тряпку.

Ваня сделал шаг назад, но стекло в его пальцах вдруг стало теплее. Дымка внутри закрутилась быстрее, и Ваня прошептал:

- Он там.

Игорь хотел сказать "кто", но услышал другое. Из-за двери, совсем близко, прозвучало:

- Вы тоже можете прийти.

Фраза была ровная, без эмоции. Как приглашение, которое не спрашивает.

Ромка протянул руку к цепочке.

- Не трогай. - шепнул Игорь, но слова вышли поздно.

Ромка дёрнул цепь. Звук брякнул через секунду, опоздав. Цепь оказалась не заперта. Калитка открылась легко, как будто ждала.

Они вошли во двор.

Внутри дом пах старой древесиной и водой, которой здесь не должно быть. Воздух был прохладнее, чем на улице. Не потому, что тень. Потому что внутри было другое время.

Игорь посветил фонарём в коридор. Свет лёг ровно, без блика. Стены были сухие на вид, но на ощупь холодные и чуть влажные, как камень у колодца.

На полу лежала грязь. Не просто песок. Чёрная, липкая, как от сапога, который вытащили из топи. Следы вели внутрь, но были неправильные: то два шага, то один, то отпечаток ладони. И среди них был один след - широкий, взрослый, будто по доскам прошлась мокрая босая нога.

Ваня шёл и держал стекло перед собой, как компас. Дымка внутри иногда замирала, иногда резко поворачивалась, будто выбирала.

В комнате слева стояло зеркало. Старое, с мутной поверхностью. Игорь случайно поймал в нём отражение Алининой спины и вздрогнул: в зеркале она была не в капюшоне, а с распущенными волосами, мокрыми, как водоросли. Он моргнул, и отражение стало обычным.

Звук их шагов всё время отставал. Игорь делал шаг, и только потом слышал, как подошва шлёпает по полу, словно это идёт кто-то другой, на секунду позже.

Алина прошептала:

- Тут нельзя...

Игорь хотел сказать "говорить", но вместо этого только кивнул.

В дальней комнате у стены стояла кукла. Сначала Игорь подумал, что это кто-то оставил игрушку. Потом понял, что это не игрушка, а что-то сделанное руками, но не для игры.

Кукла была сплетена из лозы. Тонкие прутья обвивали каркас, как ребра. На месте лица была грубая маска из бересты, а на маске - черты, слишком знакомые для бересты. Нос, губы, складка у рта.

Игорь понял, что это лицо Севы, только как будто снято не глазами, а пальцами: не точно, но узнаваемо.

Ромка подошёл ближе, не удержался. Он протянул руку, но не дотронулся. Ваня сзади зашипел:

- Нельзя.

Игорь услышал, как изнутри дома снова идёт мокрый звук. Он посветил фонарём дальше, в сторону двери, которая вела вглубь.

Оттуда раздалось тихое, детское:

- Ром, сюда.

Ромка дёрнулся. Он оглянулся на Игоря, и в глазах у него было облегчение, как будто всё наконец стало нормальным: знакомый голос, знакомое обращение.

Игорь почувствовал, как у него внутри что-то холодное проваливается. Он хотел схватить Ромку, но руки стали тяжёлыми, как будто их намочили.

Алина шагнула вперёд и сказала шёпотом, почти беззвучно:

- Не ходи.

Ромка не услышал. Или услышал, но согласился с другим.

Он пошёл к двери.

Ваня сделал шаг за ним, и стекло у него в пальцах дрогнуло. Дымка внутри стекла вдруг закрутилась в спираль, как воронка. Стекло стало тёплым, почти горячим.

Игорь увидел, что в комнате стало темнее, хотя фонарь светил так же. Словно свет вбирали в стены.

Ромка остановился на пороге, как будто слушал. Потом кивнул кому-то внутри и сказал тихо, почти ласково:

- Я здесь.

Слова вышли сами. Илья рассказывал взрослым, что дети повторяют это во сне. Игорь слышал. Но сейчас он услышал это изо рта Ромки, и понял: это не детская фраза. Это пароль.

Ромка шагнул внутрь.

Звук шага пришёл с опозданием. Сначала Ромка исчез из света фонаря - просто как будто его стало не видно. Потом звук. Потом тишина.

Игорь моргнул и понял, что Ромки нет.

Игорь сжал верёвку на запястье так, что она врезалась в кожу. Поздно: держать надо было раньше, пока руки ещё слушались.

Нет борьбы. Нет крика. Нет шороха. Как будто Ромка просто ушёл за стену, которой не было.

Алина выдохнула и сказала, не глядя в дверь:

- Ромка?

Она не закричала, но имя всё равно прозвучало. Дом будто прислушался.

Из двери ответило чужое, не Ромкино, но с Ромкиной интонацией:

- Здесь.

Ваня всхлипнул. Он шагнул вперёд, и Игорь схватил его за плечо.

- Стой.

Ваня повернул голову и посмотрел на Игоря стеклянными глазами. Не от страха. От того, что уже слушает.

- Он же там. - прошептал Ваня. - Он же зовёт.

Игорь хотел сказать, что это не он. Но как сказать, если каждое слово здесь может стать крючком.

Алина дернула Игоря за рукав.

- Уходим. - сказала она.

Игорь кивнул. Он хотел развернуться, но услышал из глубины другое, ещё тише:

- Алина...

Голос был настолько похож на голос её матери, что у Алины дрогнули губы. Прут в её руке опустился, будто она забыла, зачем держала его. Она сделала шаг вперёд, как к порогу дома, где тебя зовут поужинать.

Игорь схватил её за руку. Пальцы у неё были холодные и влажные, хотя она не потела.

- Не. - сказал он.

Алина вырвалась, резко, как будто её дёрнули изнутри. Она шагнула в дверь, туда, где исчез Ромка.

Сначала исчезла её рука. Потом плечо. Потом она вся, ровно, без рывка. И только через секунду пришёл звук её шага, как опоздавшее подтверждение.

Игорь остался с Ваней у двери. Он слышал, как внутри кто-то шепчет, и понимал: это не слова. Это список.

Ваня дрожал так, что стекло в его пальцах дребезжало. Он вдруг поднял стекло к лицу и посмотрел через него, как через дырку.

- Я вижу. - сказал он.

Игорь хотел отобрать, но было поздно. Ваня улыбнулся, и улыбка была не его.

- Он там. - сказал Ваня. - И он не один. Он говорит, что можно.

Игорь услышал в глубине дома тихое, мокрое:

- Вы тоже можете прийти.

Ваня шагнул вперёд, и Игорь понял: если он сейчас схватит Ваню и потянет назад, дом потянет в ответ.

Игорь сжал кулак. Соль в кармане впилась в ладонь, как стекло. Он высыпал горсть соли на пол, прямо перед порогом. Белое легло пятном, и сразу потемнело по краю.

Дом будто шевельнулся. В дверном проёме на секунду стало холоднее, как от открытого погреба.

Игорь рванул Ваню за плечо назад.

Ваня вскрикнул. Звук вскрика опоздал. Сначала Ваня уже был в другом месте, а потом в коридоре прозвучало эхо его собственного крика.

Ваня вывернулся и, не глядя, шагнул в дверь. Игорь увидел его спину на секунду, потом пустоту.

Стекло выскользнуло из Ваниных пальцев и упало на пол. Треск пришёл с опозданием, уже когда Вани не было. По мутной поверхности пошла тонкая трещина, и дымка внутри погасла.

Потом тишина.

В голове поднялось простое, детское: пусть они вернутся. Игорь испугался собственной мысли так, будто и это слово можно было услышать.

Игорь остался один. Фонарь в руке светил ровно, как в обычном доме. Но в обычном доме так не бывает, чтобы четверо ушли и не осталось ни одного звука.

Он сделал шаг назад, к выходу. Пол под ногой скрипнул через секунду. Игорь услышал собственное дыхание и понял, что оно тоже отстаёт. Он вдохнул, а звук вдоха пришёл позже, как у другого человека.

Он повернулся к кукле. Лицо на кукле было всё ещё Севино. Только в уголке рта появилась новая складка, которой у Севы не было.

Игорь узнал эту складку. Она была у Ромки, когда тот смеялся.

Игорь понял, что дом не хранит лица. Дом их собирает.

Он выбежал из дома и хлопнул дверью. Хлопок прозвучал через секунду, уже когда он был на крыльце.

Во дворе лес стоял тихий. Но в этой тишине было слышно, как из дома, совсем близко, кто-то шепчет, будто читает:

- Вы тоже...

Игорь не дослушал. Он побежал.

Он бежал, пока лес не стал одинаковым со всех сторон. Пока сосны не превратились в стену, а тропа не исчезла под ногами, как будто её никто не приминал. Фонарь бил по кустам, выхватывал мох, корни, грязь, но ни разу не выхватил дорогу обратно.

Фонарь мигнул один раз, но не погас. Игорь понял: свет есть, а дороги нет.

Игорь остановился, пытаясь понять, где он. Вдох пришёл с опозданием, как в доме. Он услышал это и похолодел.

Ему захотелось оправдаться перед тишиной: мне четырнадцать, я не мог их удержать. Он проглотил эту мысль, как проглатывают крик.

Слева, совсем близко, тихо сказал знакомый голос:

- Игорь...

Он не ответил. Он только сжал фонарь и повернул голову.

Впереди, между деревьями, матово блеснуло окно. Круг на стекле был ровный, как в школе.

*****

Утро в деревне было белое, как выцветшая ткань. Люди вышли на улицу раньше обычного. Не потому, что работа. Потому что ночью кто-то не вернулся, и это чувствуется по воздуху.

Галя пришла в школу первой. Ей казалось, что если она придёт первой, то успеет поймать нормальность за рукав и удержать. Она открыла кабинет и сразу увидела на столе мокрое пятно.

На пятне лежал листок, вырванный из тетради. Бумага была влажная, но не от воды. От чего-то другого, более липкого. Чернила расплывались по краям, как будто текст писали мокрыми пальцами.

Галя не стала читать вслух. Она наклонилась и прочитала глазами.

"Мы пошли за ним. Он сказал - вы тоже можете прийти."

Почерк был детский. Но в почерке было что-то слишком ровное, как у взрослого, который умеет подделывать детскую руку.

Галя почувствовала, как у неё поднимается тошнота. Она положила листок в журнал, между страниц, как прячут нож, и закрыла. Бумага под пальцами была холодная.

В коридоре послышались шаги. Шаги были быстрые, тяжёлые. Потом крик, и крик был самым опасным из всего: сразу имя, сразу громко, сразу в воздух.

- Ваня! - кричала женщина. - Ванечка!

Галя вышла из кабинета и увидела мать Вани. Лицо у неё было серое. Она держала за руку мужчину, но мужчина ничего не делал. Он смотрел в конец коридора, туда, где однажды чёрная вода показала всем, что школа не защищает.

- Тише. - сказала Галя.

Женщина посмотрела на неё так, будто Галя предлагает молчать вместо помощи.

- Они не пришли. - сказала женщина. - Четверо. Ночью ушли. Я... я слышала, как калитка скрипнула, но подумала, что это кошка.

Она снова вдохнула, и имя снова полезло ей на язык. Галя подошла ближе и, не касаясь, показала жест ладони к губам.

- Не так. - сказала она. - Не здесь.

Женщина не поняла, но крикнула ещё раз. В коридоре на секунду стало холоднее, и где-то, далеко-далеко, как будто из леса, пришёл ответ. Не голосом. Мокрым шорохом.

Женщина замолчала сама.

Павел приехал быстро. Он вошёл в школу, увидел толпу, и его лицо стало тем, каким оно становится, когда бумага уже не помогает.

- Кто? - спросил он.

Галя не стала называть вслух. Она просто кивнула в сторону кабинета и сказала:

- Четверо. И ещё один... который уже был.

Павел понял. Он не спросил имени. Он только сжал губы.

- Вера где?

- Идёт. - сказала Галя.

Илья пришёл вместе с Верой. Вера была мокрая по локти, как всегда, будто ночь провела не дома, а на кромке. Илья нёс сумку, но по его лицу было видно, что он нёс ещё и что-то другое - решение, которое не хочет произносить.

Вера посмотрела на Галю и сразу увидела в ней страх. Не истерику. Правильный страх, который держит рот закрытым.

- Листок где? - спросила Вера.

Галя вынула листок из журнала и протянула, не давая никому увидеть текст. Вера прочитала глазами и кивнула.

- Дом. - сказала она.

Галя сглотнула и почти беззвучно спросила:

- А Игорь? Его тоже...?

Вера не стала повторять имя.

- Его утром никто не видел. Если молчит - ещё есть.

Павел хотел спросить "какой", но не спросил. Он уже знал.

- Собираемся. - сказал он и оглянулся на людей. - Никто не орёт. Никто не зовёт. Слышите?

Люди слышали плохо. Но они видели лица Веры и Ильи, и этого было достаточно, чтобы хотя бы попытаться.

*****

К дому егеря шли вчетвером: Вера впереди, Илья рядом, Павел на шаг сзади, Галя последней. Галя держала руки в карманах, чтобы не тянуться ко рту.

Лес днём выглядел честнее, чем ночью. Но это была только картинка. Внутри лес был таким же.

На тропе они нашли следы. Детские. Сбитая трава, отпечатки кед, маленькая ямка от палки. И ещё - соль. Крупная, белая, рассыпанная горстью, и вокруг неё земля была темнее.

Вера остановилась и присела.

- Умный был. - сказала она тихо. - Хоть кто-то.

Она не добавила "молодец". Здесь это звучало бы как клятва.

Илья посмотрел на соль и понял, что это не спасло. Но это хотя бы оставило след.

Дом стоял так же, как ночью. Тихий, ровный. Калитка была приоткрыта.

Павел хотел сказать "закрой", но Вера подняла руку.

- Не трогай. - сказала она. - Оно любит, когда всё "как должно". Любое действие - как стук.

Они вошли во двор.

На крыльце лежал фонарь. Чёрный, детский. Батарейки ещё были, но свет не горел. Как будто фонарь устал.

Галя увидела на земле маленький след ладони, мокрый, с длинными пальцами. Она почувствовала, как холодно стало в груди, там, где у неё уже был отпечаток.

Илья поднял фонарь и не включил. Он просто держал.

- Внутрь не все. - сказал Павел.

Вера посмотрела на него.

- Внутрь - по делу. - сказала она. - И без вопросов.

Она вошла первой.

Внутри было тихо, но тишина была не пустая. В ней было ожидание, как у воды перед тем, как сомкнуться.

Шаги снова отставали. Галя сделала шаг и услышала его позже, как будто дом повторял за ней.

Вера посветила фонарём Ильи на зеркало. В зеркале на секунду мелькнула фигура ребёнка, но не в коридоре, а прямо в стекле, как в другом месте. Галя не успела понять, чей это был ребёнок.

Вера прошла в комнату с куклой.

Кукла стояла там же. Но лицо на ней уже было не Севино.

Лицо было Ромкино.

Галя почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Она не знала, как выглядит Ромка на самом деле, в деталях. Но она знала эту складку у рта. Она знала, как он смеётся.

Павел выругался тихо, без матерных слов, одним воздухом.

Илья сделал шаг к кукле и остановился. Он не хотел трогать. Он не хотел брать в руки чужое лицо.

Вера посмотрела на дверь вглубь.

- Там низ. - сказала она. - В подвал.

Павел сжал фонарь.

- Не ходи одна.

Вера кивнула Илье.

- Со мной. - сказала она.

Подвал был не подвалом, а горлом. Ступени вниз были сухие, но воздух становился влажнее с каждым шагом. Там пахло гнилью и свежей древесиной одновременно, как будто дерево только что росло.

Илья держал фонарь так, чтобы свет не дёргался. Он думал о том, что если фонарь начнёт мигать, это будет выглядеть как сигнал.

Внизу был пол, земляной, но утрамбованный. По стенам шли деревянные балки. На одной балке что-то темнело.

Вера подошла ближе и остановилась.

Это была ткань. Кусок кофты, детской, с рисунком, который у детей сейчас везде. Ткань была не просто прижата к дереву. Она была в дереве, как будто её туда вросли.

Илья узнал рисунок. Такая кофта была на Ромке.

Илья подошёл и увидел, что нитки ткани уходят в древесину тонкими тёмными жилами. Не гвоздями. Не клеем. Как корни.

От ткани пахло потом, детским, и чем-то ещё - болотной водой, которая не мокрит.

Илья видел утопленников: там одежда прилипает к коже. Здесь одежда прилипала к дому.

Вера достала нож. Тот самый, которым режут корни. Она провела лезвием по краю ткани, пытаясь поддеть.

Дерево не треснуло. Оно мягко поддалось, как кожа. Лезвие ушло в древесину на миллиметр, и из разреза выступила тёмная влага. Вера замерла.

Илья почувствовал, как у него внутри поднимается то же самое, что он чувствовал на вызовах, когда понимаешь: помочь уже нельзя, а сказать это нельзя тоже.

Вера убрала нож.

- Всё. - сказала она. - Рано. Если тронем - станет хуже. Оно ждёт, чтобы мы сами попросили.

Слово "всё" прозвучало коротко, как закрытая дверь.

Илья смотрел на ткань и пытался не думать о том, что это только кусок. Но кусок был слишком честный.

Наверху, над ними, дом тихо скрипнул. Скрип пришёл позже, как всегда.

Илья вдруг услышал шёпот, совсем близко, прямо у уха:

- Вы тоже можете прийти.

Он резко обернулся. За спиной был только тёмный подвал и свет фонаря. Но шёпот был реальный, влажный, как дыхание.

Вера подняла ладонь к губам.

- Не отвечай. - сказала она беззвучно.

Илья кивнул. Во рту снова появился железный привкус. Он понял: шёпот теперь будет говорить прямо. Не через лес. Не через сон. Здесь.

Они вышли из подвала и закрыли дверь, хотя знали, что дверь не закрывает. Она только делает вид. На крыльце Галя ждала, не заходя внутрь. Она смотрела на лес так, будто лес вот-вот сделает шаг к дому.

Павел стоял рядом и держал руку у рта, как раньше держал телефон. Он не задавал вопросов. Он уже увидел достаточно.

Вера вышла последней.

- Нельзя сейчас. - сказала она тихо. - Нельзя лезть и "искать". Оно ждёт, когда вы попросите.

Павел хотел сказать, что люди будут кричать. Что матери будут звать. Что это невозможно остановить.

Он только спросил:

- Что делать?

Вера посмотрела на дорогу обратно, на деревню, на людей, которые там ждут слова.

- Держать рот. - сказала она. - И держать пороги.

Илья стоял и смотрел на дом. Он думал о брате. О том, что если дом умеет собирать лица, значит, болото умеет собирать всё.

Галя сжала пальцы в кармане и вдруг почувствовала на ладони мокрый отпечаток, которого не было. Как будто кто-то взял её за руку изнутри ткани.

Она не закричала. Она только закрыла рот ладонью, как вчера, и поняла: записка была не предупреждением.

Записка была приглашением.

Это то, в чем я не признаюсь вслух, потому что звучит как нытье. Как будто я жалуюсь на работу, за которую сотни людей готовы убить: торчать одному в башне, получать деньги за то, что смотришь на деревья и закаты, «спокойная» смена, «легкая» переработка.

Людям нравится сама идея. Но реальность такова, что тишина просачивается прямо в тебя. И это не та приятная тишина. Это та хрень, из-за которой ты начинаешь слишком четко слышать собственные мысли, когда каждый шорох кажется каким-то вопросом.

К третьему сезону я начал заниматься всякой ерундой, просто чтобы доказать самому себе, что я еще существую. Разговаривал сам с собой. Оставлял рацию включенной на минимуме, даже когда диспетчер не выходил на связь. Каждый час обходил смотровую площадку и проверял те же самые болты, что проверял час назад.

Так что, когда руководство предложило мне перевод на другую вышку — новый лес, новая зона ответственности, «чистый лист», — я согласился слишком быстро. Готов был на что угодно, лишь бы вырваться из этого замкнутого круга.

Они даже не выставили это как одолжение. Назвали «временным усилением». Дефицит кадров. Слишком много людей на больничном, парочка — с травмами, а одна позиция пустовала, потому что никто не хотел туда идти после того, как предыдущий парень «уволился раньше срока». Так и написали в имейле. Никаких подробностей. Просто пустая строка там, где должно быть объяснение.

В документах она значилась как Вышка №12.

Там, на месте, это была просто тощая фигура на хребте, торчащая над верхушками деревьев, как догорающая сигарета.

Я приехал поздно утром; в кузове грузовика гремело мое барахло: вещмешок, холодильник, дешевое складное кресло, выданная рация и бумажная карта, которая выглядела так, будто ее напечатали еще до появления смартфонов.

Когда заступаешь на пожарную вахту, тебе выдают инструкции. Базовые вещи. Не сходи с тропы. Не ходи в походы в одиночку. Не вступай в контакт с незнакомыми туристами. Сообщай о любом подозрительном движении. Доверяй своей подготовке.

Там нет раздела «как не сойти с ума, когда ты единственный человеческий голос, который слышишь днями напролет».

Именно от этого я и пытался сбежать.

К вышке вела служебная дорога, которая превратилась в грунтовку, а та — в нечто, что можно было назвать дорогой только из большой вежливости. Последние полмили я чувствовал каждую кочку пятой точкой. Сосны нависали над головой. Мир сужался.

Сама вышка представляла собой небольшую будку у основания — скорее сарай для инструментов с кроватью — и лестницу, уходящую в небо, к верхней платформе, со всех сторон закрытой окнами. Крошечный маяк в зеленом море.

Меня никто не ждал.

Ни рейнджера на пересменке, ни приветствия. Только записка, приколотая к внутренней стороне двери будки.

«Ключи под кружкой. Генератор проверен. Вода в баке. Радиопроверка в 18:00. — Д.»

Я отпер будку, бросил вещи и встал в дверном проеме, прислушиваясь.

Ничего не двигалось, кроме деревьев.

Должно было наступить облегчение.

Вместо этого возникло чувство, будто тебя посадили в пустую комнату и дверь за спиной тихо щелкнула, закрывшись на замок.

Я занялся рутиной. Инвентаризация. Проверка связи. Генератор. Алидада на вышке отцентрирована. Бинокль в ящике. Журналы в папке с ручкой на веревочке, как в банке.

Потом, так как я из тех людей, кто забивает тишину действием, я пошел прогуляться.

Это даже не был полноценный поход. Так, размять ноги, осмотреться. Вышка стояла на хребте, и кольцевая тропа шла через высокие заросли, а потом спускалась в низину, в густую чащу. Я сказал себе, что пройду милю и вернусь.

Минут через пятнадцать я увидел первую вещь.

Толстовка.

Серая, с влажными манжетами, зацепившаяся за нижнюю ветку так, будто ее туда швырнули. Ткань на плечах была растянута, словно кто-то сильно за нее хватался.

Я замер и уставился на нее.

Первая мысль — мусор. Туристы. Подростки. Люди везде оставляют хлам.

Но потом я присмотрелся и понял, что она не старая. Не выгоревшая на солнце. Не истлевшая от времени. Она выглядела... свежей. Будто еще помнила форму тела.

Я подошел ближе и осмотрел землю вокруг дерева.

Никаких следов, которые я мог бы различить. Почва сухая и плотная. Сосновые иголки скрывали все.

Я не стал ее трогать. Не хотелось. Сделал мысленную пометку и пошел дальше.

Через две сотни ярдов на тропе лежал кроссовок.

Один. Только один.

Он стоял так, будто его аккуратно поставили: носком под горку, шнурки завязаны.

Вот тут у меня в животе все сжалось.

Обувь теряют, когда куда-то очень спешат. Кроссовки не сваливаются сами по себе. Только если что-то не так.

Я продолжил путь, твердя себе, что просто отмечу место и доложу об этом позже, когда будет больше инфы.

Этот голос разума продержался до тех пор, пока я не нашел рубашку.

Белая, офисного типа. Она была наброшена на валун прямо у тропы, рукава свисали, как руки.

Пуговиц не было.

Не вырваны. А просто отсутствовали. Как будто кто-то сорвал их в панике.

Я почувствовал, как волосы на руках встали дыбом.

Я огляделся, всматриваясь в просветы между деревьями.

И на секунду — буквально на миг — мне показалось, что я увидел движение в глубине леса. Не зверь метнулся. Не птица. Что-то высокое переступило с ноги на ногу, будто оно долго стояло на месте и устало замирать.

Когда я сфокусировал взгляд, там ничего не было. Только стволы и тени.

Мозг пытался отмахнуться.

Тело — нет.

Я развернулся, чтобы идти назад.

И тут я услышал крик.

Он был далеко, но достаточно четким, чтобы тело среагировало раньше разума. Высокий, резкий, человеческий. Женский, наверное. Тот тип крика, который выражает не удивление, а дикий ужас. Протяжный, сиплый в конце, будто человек орал уже долго.

Я застыл.

Лес затих как-то неправильно. Даже птицы заткнулись, будто тоже прислушивались.

Я ждал второго крика.

Его не последовало.

Я все равно двинулся — быстро, но осторожно, в ту сторону, откуда донесся звук. Это еще один идиотский инстинкт — бежать навстречу неприятностям, потому что, может, ты сможешь помочь, потому что так делают рейнджеры, потому что ты не хочешь быть тем уродом, который услышал крик и просто ушел.

Тропа пошла вниз и запетляла. Деревья стали гуще. Воздух здесь пах сыростью, больше землей, чем хвоей. Я продирался сквозь кусты и слушал.

Ничего.

Ни шагов. Ни всхлипов. Ни приглушенных криков. Только мое собственное дыхание и мягкий хруст иголок.

Я снова остановился и прислушался, задерживая дыхание, пока легкие не начало жечь.

Тишина.

Я снял рацию с пояса и поднес к губам.

— Диспетчер, это Вышка 12. Прием.

В ответ зашипела статика.

Потом щелчок. — Вышка 12, слушаю.

Услышав человеческий голос, я должен был успокоиться. Не вышло.

— Слышал крик, — сказал я. — Возможно, турист в беде. Нахожусь на кольцевой тропе, иду на юго-юго-восток от вышки. На пути нахожу раскиданную одежду. Прошу указаний, возможно, вышлите группу.

Наступила пауза.

Не та, когда человек думает.

А та, когда линия кажется открытой и пустой, будто твои слова улетели в длинный коридор и не дали эха.

Наконец диспетчер ответил: — Принято, Вышка 12. Можете подтвердить координаты?

— Дам через минуту.

— Отрицательно, — отрезал диспетчер. — Возвращайтесь на вышку.

Это меня зацепило.

— Повторите?

— Возвращайтесь на вышку, — повторил голос. Тот же тон. Слишком плоский. — Не сходите с тропы. Не приближайтесь к голосам.

Я уставился на рацию.

Рейнджерам не положено говорить «не приближайтесь к голосам». Нам положено говорить «будьте осторожны», да, но если ты слышишь, как кто-то орет, ты идешь на помощь или вызываешь подмогу. В этом и заключается работа.

— В районе есть активное происшествие? — спросил я. — Кто-то пропал? Что мне нужно знать?

Снова пауза.

Потом: — Возвращайтесь на вышку.

Никаких объяснений.

В горле пересохло. — Диспетчер, идентифицируйте себя.

Рация зашипела.

Потом голос вернулся, чуть тише, будто человек придвинулся вплотную к микрофону.

— Возвращайся. Пока свет не ушел.

Я выключил передачу и уставился на деревья.

Это было неправильно. Это не стандартная процедура. Диспетчеры так не разговаривают.

Я повернул обратно к вышке.

И вот тогда я ЭТО увидел.

Не сразу. Не как четкий силуэт.

Просто... какая-то «неправильность» между двумя стволами в двадцати ярдах от тропы. Тени в том месте казались гуще. Мои глаза постоянно соскальзывали с этой точки, даже когда я пытался сосредоточиться.

Я медленно остановился и посмотрел прямо туда.

Два глаза поймали свет.

Не блестящие, как у оленя. Не огромные, как у совы.

Плоские. Посаженные спереди. Наблюдающие так, как наблюдает человек.

Я простоял там слишком долго, пытаясь убедить себя, что это медведь. Большая кошка. Странный турист, который присел на корточки.

Потом оно слегка наклонилось вперед, достаточно, чтобы я увидел больше.

Оно было высоким.

Слишком высоким для того, как оно двигалось. Его плечи поднимались и опускались, будто оно дышало медленно, контролируемо. Голова была неправильной формы, вытянутая, а шея словно складывалась сама в себя, будто в ней не было нормальных суставов.

И оно не моргало.

Вот что меня добило. Этот пристальный, немигающий взгляд, будто ему не нужно моргать, потому что оно не было живым существом в моем понимании. Как будто моргание — это привычка для тех, кто устает.

Мы сцепились взглядами.

И оно держало мой взгляд так, будто что-то с ним делало. Словно ждало, когда в моем лице что-то изменится.

Я пытался отвернуться и не мог. Тело словно пригвоздило этим взором. Руки вспотели так, что рация начала выскальзывать.

Воздух вокруг него тоже выглядел странно — едва заметно, но странно — пространство рядом с его телом было будто не в фокусе, как марево над асфальтом, хотя день был прохладным.

Затем, без предупреждения, пасть существа открылась.

Оно не зарычало.

Оно закричало.

Звук был таким резким и надрывным, что прошил меня насквозь, как проволока. Начался с высокой ноты, перешел во влажную, дребезжащую трель, а затем упал в низкий, вибрирующий рык, который я почувствовал зубами.

Лес не просто замолк.

Он как будто отпрянул.

Существо резко дернуло головой в сторону, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал, и затем оно пришло в движение.

Оно не бежало, как животное.

Оно двигалось так, будто точно знало, где находится земля, даже не глядя, без колебаний переступая через корни, скользя от дерева к дереву.

А потом оно исчезло.

Я стоял и трясся, наполовину ожидая, что оно сейчас выскочит с другой стороны и нападет.

Этого не произошло.

И от этого стало только хуже.

Потому что, если бы оно хотело меня достать, оно бы сделало это прямо тогда.

Вместо этого оно ушло, как будто приняло решение.

Я зашагал к вышке, быстро, но не переходя на бег, потому что бег создает шум, а шум в лесу — это как кровь в воде.

Я крутил головой на 360 градусов, сканируя все вокруг, пытаясь поймать движение.

От каждого хруста ветки я вздрагивал.

Каждый порыв ветра звучал так, будто кто-то шепчет мое имя голосом, который почти похож на настоящий.

Когда я подошел к хребту, деревья поредели, и я увидел небо. Свет менялся. День клонился к вечеру. Тени удлинялись, мир начал остывать.

Я твердил себе: вернись, запрись, вызови помощь, жди подкрепления.

И тут я услышал, что кто-то пытается привлечь мое внимание.

— Эй.

Голос донесся справа, так близко, что я вздрогнул.

Мужской голос.

Обычная громкость, как будто кто-то зовет тебя из другого конца комнаты.

Я замер на полушаге.

Голос позвал снова, теперь чуть дальше. — Эй! Сюда!

Он звучал... знакомо в том безликом смысле, в котором могут звучать все голоса, будто он подстроился под мои ожидания.

Я не ответил.

Я поднял рацию. — Диспетчер, — сказал я, нажимая кнопку. — У меня тут...

Статика.

Ни щелчка. Ни ответа.

Просто пустое шипение.

Я отпустил кнопку. Попробовал снова.

Ничего.

Голос позвал опять, уже настойчивее. — Рейнджер! Пожалуйста!

Я посмотрел туда, откуда шел звук.

Деревья. Кусты. Небольшая впадина в земле, похожая на старый размыв.

Никого.

Никакого движения.

Я сделал шаг в ту сторону, но остановился. Диспетчер сказал мне не приближаться к голосам. Не хотел признавать, насколько осмысленной теперь казалась эта фраза.

Но все же... а вдруг это по-настоящему? Вдруг кто-то ранен? Что, если я уйду, а потом окажется, что я проигнорировал того, кому нужна была помощь?

Этот крючок вины опасен. Он заставляет тебя двигаться тогда, когда не следует.

— Ты где? — крикнул я, стараясь говорить ровным голосом.

Ответ пришел мгновенно.

— Прямо здесь.

Не из впадины.

А из-за моей спины.

Каждая мышца в моем теле напряглась.

Я резко обернулся.

Ничего.

Затем я увидел это — просто мелькание между стволами, как тень, перетекающая от одного дерева к другому. Те же плоские глаза, теперь ближе, низко у земли, будто оно пригнулось.

И голос раздался снова, тише, на грани слышимости.

— Просто иди сюда.

Я начал пятиться, медленно.

Мой ботинок наткнулся на что-то на тропе.

Я посмотрел вниз.

Вещь. На этот раз куртка. Темно-зеленая. Форменная куртка рейнджера.

Секунду мой мозг отказывался понимать, что видит.

Потом я узнал нашивку на плече — старого образца, выцветшую.

Не моя.

Чья-то чужая.

Холод разлился у меня в груди.

Голос позвал снова, и на этот раз он изменился. Он сменил высоту, пробуя что-то новое, будто проверял, от чего я дернусь.

— Помогите.

Слово прозвучало теперь по-женски. Тонко. Напряженно.

Я поднял глаза и снова увидел движение в деревьях.

Две фигуры.

Нет. Одна фигура, но двигающаяся так, что казалось, она может быть где угодно, будто мои глаза не могли за нее зацепиться.

Затем эта тварь вышла достаточно далеко, чтобы я впервые увидел ее целиком.

Оно было выше, чем я думал. Длинные конечности, слишком длинные, локти на секунду выгнулись в обратную сторону, прежде чем встать на место. Грудь была узкой и высокой, как у истощенного оленя, но поза была почти человеческой, плечи поданы вперед, будто оно пыталось имитировать нашу осанку.

Голова была... неправильной. Не рога, не череп, как в страшилках. Что-то облезлое и вытянутое, лицо слишком длинное, рот растянут в нечто, что могло бы быть ухмылкой, если бы не было полно тьмы.

Но от чего у меня скрутило желудок, так это не от рта.

А от того, как оно снова замерло, будто специально давая мне себя рассмотреть. Словно хотело, чтобы я понял: я не «заметил дикое животное».

Мне что-то показывали.

Оно снова уставилось на меня.

И на секунду я осознал, что вижу оставленную им одежду иначе — не как след, который я нашел случайно, а как маркеры. Как хлебные крошки, которые кто-то разложил, чтобы я шел в определенном направлении.

Затем оно бросилось на меня.

Быстро. Без предупреждения. Без всякой звериной грации. Просто внезапный рывок, который стер расстояние между нами.

Я побежал.

Уже не тем контролируемым шагом, что раньше.

По-настоящему. Адреналин ударил в ноги, как бензин.

Ветви хлестали по рукам. Кусты рвали штаны. Мне было плевать. Меня волновала только дистанция и как бы не упасть.

Сзади снова раздался вопль, ближе, смешиваясь со звуком чего-то, что продиралось сквозь подлесок, не замедляясь.

Я не оглядывался.

Оглянешься — споткнешься.

Тропа петляла и шла вверх. Я узнал склон, подъем к хребту. Вышка должна быть впереди, минут десять, если я не сдохну раньше.

Что-то задело мой рюкзак так сильно, что меня дернуло в сторону. Не ветка. Не ветер.

Рука.

Она зацепила ткань и потянула.

Я почувствовал рывок лямки. Споткнулся, удержал равновесие и услышал дыхание твари — влажный вдох — прямо у самого уха.

Я вслепую ударил локтем назад.

Попал во что-то твердое и костлявое. Оно зашипело, как вырывающийся пар, и навалилось на меня.

Оно полоснуло меня по спине чем-то острым.

Боль вспыхнула мгновенно и горячо, будто кто-то протащил ряд рыболовных крючков от лопатки до ребер. Рубашка порвалась. Холодный воздух ударил по содранной коже, и в глазах посыпались искры.

Я закричал, и этот звук разозлил меня, потому что это было именно то, чего оно хотело.

Я все равно продолжал бежать, стиснув зубы так, что заболела челюсть.

Сквозь деревья показалась вышка — тонкие металлические опоры, крыша кабины ловит последний золотой свет. Она выглядела нереальной, как картинка на открытке.

Я вылетел на поляну у основания вышки и чуть не запутался в собственных ногах.

Схватился за перила первой лестницы и потащил себя вверх, перепрыгивая через две ступеньки, сапоги грохотали по металлу.

Сзади снова раздался крик, теперь уже яростный, и я услышал, как эта хрень врезалась в основание лестницы.

Вся конструкция содрогнулась.

Я не останавливался.

Я лез, пока легкие не начало жечь, а по спине не потекло тепло.

На полпути я рискнул глянуть вниз.

Оно было там, внизу, и смотрело вверх.

В косых лучах заката его глаза не просто отражали свет. Они казались... застывшими. Как дыры, просверленные в реальности.

Оно не лезло за мной.

Просто наблюдало, как я поднимаюсь выше.

Будто знало, что рано или поздно мне придется спуститься.

Я добрался до платформы, трясущимися руками кое-как попал ключом в замок и открыл дверь вышки. Захлопнул ее за собой и задвинул засов.

Потом прислонился к ней, тяжело дыша и стараясь не отключиться от боли в спине.

Через окно я увидел, как оно уходит в деревья.

Не бегом. Без паники.

Уходило медленно и уверенно, будто на сегодня закончило.

Будто оно узнало все, что ему было нужно.

Рация затрещала.

Щелчок.

Затем прозвучал голос, снова спокойный, слишком спокойный.

— Хорошо, — сказал он. — Ты добрался.

Я смотрел на рацию как на змею.

— Кто ты? — прошептал я.

Голос ответил без колебаний:

— Диспетчер.

Затем тише, почти с усмешкой:

— Не выходи наружу после наступления темноты.

И линия замолкла.

Я посмотрел на горизонт.

Солнце скрывалось за хребтом. Лес под вышкой уже становился черным.

Я прижал дрожащую руку к спине и почувствовал влагу. Кровь, теплая под ладонью.

Внизу, где-то в деревьях, что-то шевельнулось, скрытое от глаз.

Не торопясь.

Выжидая.

Я снова с силой нажал на тангенту рации, так, что костяшки пальцев побелели.

— Диспетчер, — сказал я дрожащим голом. — Это Вышка 12. На меня напали. Мне нужна немедленная помощь.

Статика.

Затем — наконец — еще один щелчок.

На этот раз другой голос. Более настоящий. Дыхание в микрофон. Шорох бумаги на фоне.

— Вышка 12, принято. Оставайтесь внутри. К вам уже направляется другой рейнджер. Расчетное время прибытия — примерно сорок минут. Оставайтесь на связи.

Надежда ударила так сильно, что глаза защипало.

Я снова выглянул в окно.

Линия леса теперь была просто темным краем, и последний свет ушел со стволов.

На миг я снова увидел эти плоские глаза, низко в тени, следящие за вышкой, как за часами.

А потом они скользнули прочь из виду.

Будто у него было время. Будто оно могло подождать.

И будто сорок минут — это очень, очень долгий срок.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Все началось с папки, которую я не создавал.

Я студент второго курса, денег вечно нет, так что сижу на старом ноуте, который сам собрал из запчастей, выцепленных на eBay. Он тормознутый, шумный и уродливый, но он мой. Я знаю каждый файл на этом железе. У меня пунктик на этот счет: ненавижу бардак в системе и всякие мусорные файлы. А особенно я ненавижу папки, которые возникают из ниоткуда.

Папка называлась «RECOVERED».

Капсом. Обычная белая иконка. Ни даты создания, ни даты изменения. В свойствах — вообще пусто, когда кликаешь правой кнопкой. Как будто комп сам не в курсе, что она существует.

Я решил, что это какой-то битый мусор после сбоя или обновы. Почти удалил ее.

Почти.

Любопытство — дурацкий инстинкт. В моменте оно не кажется тупостью. Оно кажется контролем. Будто ты выбираешь знание вместо неведения. На самом деле ты просто открываешь дверь, которую не стоило трогать.

Внутри были видео.

Десятки.

Вместо названий — метки времени. Длинные цепочки цифр, похожие на даты и часы, слепленные в одну кучу.

Файлы весили мало. Всего по паре мегабайт. Для видео это вообще не имело смысла.

Я открыл первое.

В плеере — полная темнота. Тишина. Просто чернота.

Я уже хотел закрыть окно, как вдруг заметил, что темнота неоднородная. В ней была глубина. Зернистость. Как при ночной съемке с выкрученной в ноль экспозицией.

Через несколько секунд что-то изменилось.

Тьма зашевелилась.

Проступили очертания — что-то бледное на черном фоне, словно отблеск на влажной коже.

Это было лицо.

Не целиком, только нижняя часть. Губы. Подбородок. Челюсть. Слишком близко к камере.

Рот открылся.

Звука не было, но губы двигались медленно, отчетливо, будто этот кто-то хотел, чтобы его поняли даже без аудио.

Он произносил слова.

Я наклонился поближе.

Он беззвучно выговаривал мое имя.

Я захлопнул крышку ноута с такой силой, что ладони закололо.

Я долго сидел в тишине, сердце колотилось где-то в горле. Внушал себе, что это совпадение. Какой-то левый чел. Мозг сам достроил картинку. Просто игра воображения.

И тут ноут включился сам по себе.

Крышка медленно поднялась, словно ее открывал кто-то другой.

Экран горел ярко-белым светом, ослепляя в темной комнате.

Папка «RECOVERED» была открыта.

Там появился новый файл.

Я ничего не трогал.

Я даже не дышал.

Новый файл запустился автоматически.

В этом уже был звук.

Сначала тихо. Статика. Слабый гул, как от Лэп. А потом я услышал дыхание.

Не мое.

Медленное, влажное, будто воздух с трудом проталкивали сквозь что-то забитое.

Картинка была всё еще темной, но на этот раз четче. Зернистость стала резче. Глубина — понятнее.

Камера была в комнате.

В моей комнате.

Я узнал плакаты на стене. Трещину в краске на потолке. Дурацкий цветок, который я вечно забываю полить.

Но ракурс был странный. Слишком низко. Будто камеру положили на пол и направили вверх.

В кадр что-то вползло.

Я не знаю, как это описать. Мой мозг отказывается фиксировать форму. Каждый раз, когда пытаюсь это представить, детали ускользают, остается только ощущение.

Оно было слишком худым. Конечности сгибались не там, где надо. Голова бессильно свисала, будто шея не держала ее вес.

Оно волочило себя по полу — медленно, терпеливо.

А потом остановилось прямо под тем местом, где должна быть кровать.

Где сидел я.

Существо подняло голову и уставилось прямо в камеру.

Лицо было неправильным. Не искаженным, не монструозным, как в кино. Словно кто-то пытался слепить человеческое лицо по памяти и слегка облажался в каждой детали.

Рот открылся.

И на этот раз оно заговорило.

Не голосом.

Субтитрами, которые поползли по низу видео.

«ТЕБЕ ЕЩЕ НЕ ПОЛАГАЛОСЬ ЭТО НАЙТИ»

Я закричал и швырнул ноут с кровати.

Он грохнулся на пол, экран треснул, но видео продолжало идти. Звук изменился. Дыхание стало громче.

Я схватил худи, телефон и выскочил из квартиры босиком.

Ночь я провел в круглосуточной забегаловке, меня трясло, и я пялился на дверь как параноик. Вернулся только утром.

Ноут был закрыт. Аккуратно лежал на столе. Ни трещин. Ни повреждений.

Папки «RECOVERED» не было.

И я сделал то же, что и любой нормальный человек.

Я попытался забыть.

Меня хватило недели на две.

Потом я начал замечать провалы во времени.

Заходишь в комнату — и вдруг это мерзкое чувство пустоты когда понимаешь, что не помнишь, как сюда пришел. В телефоне обнаружились отправленные сообщения, которые я не писал. Короткие. Бессмысленные. Одиночные слова. Всегда отправлены около трех ночи.

«Все еще».

«Жду».

«Скоро».

Я перестал спать.

Поставил телефон на запись на ночь. Сначала только звук.

Первые пару ночей — ничего.

А потом я услышал это.

Свой собственный голос.

Шепот.

Медленный, старательный, будто я читал что-то с экрана.

«Я нашел это. Я нашел это. Я нашел это».

Снова и снова.

На следующую ночь я включил видео.

Лучше бы я этого не делал.

В 2:58 ночи я сел в кровати.

Глаза открыты, но пустые. Словно я смотрел через камеру, а не на нее.

Я встал и вышел из кадра.

Камера продолжала снимать.

Шесть минут комната была пуста.

Потом в кадр что-то шагнуло.

Не из двери.

Из стены.

Оно проступило, будто тень, отклеившаяся от краски. Высокое. Тощее. Конечности сгибались и вставали на место на ходу, как будто оно еще не привыкло к гравитации.

Оно наклонилось к камере.

Лицо заполнило весь экран.

И оно улыбнулось моим ртом.

Потому что на нем было мое лицо.

Не идеально. Кожа провисала не так. Глаза слишком широко расставлены. Улыбка натянута слишком сильно.

Оно заговорило моим голосом.

«Ты приближаешься».

Я не стал ждать объяснений.

Я свалил. Собрал сумку и поехал к другу на другой конец города. Ноут с собой не брал.

Той же ночью Wi-Fi у друга переименовался.

Сеть стала называться «RECOVERED».

Телефон пискнул.

В облачном хранилище появился новый файл.

Видео.

На превью — мой друг, спящий на диване.

Я не стал открывать.

Я выдернул всё из розеток. Швырнул телефон в ящик. Сидел в темноте, пытаясь убедить себя, что это стресс, галлюцинации, какой-то психоз.

А потом я услышал дыхание.

Не в своей голове.

Из коридора.

Медленное. Влажное. Знакомое.

Друг начал шептать во сне.

Мое имя.

Не один раз.

Не два.

Ритмично.

Как сигнал.

Я пишу это с публичного компа в библиотеке. Не знаю, сколько у меня времени, пока оно не нашло и это. Не знаю, как оно прыгает с устройства на устройство или с места на место. Знаю только, что оно идет на внимание. Оно идет туда, где его видят.

Так что сделайте себе одолжение.

Если когда-нибудь найдете папку, которую не создавали.

Не открывайте ее.

Удаляйте.

Сожгите девайс, если придется.

Потому что некоторые вещи — это не битые файлы.

Некоторые вещи просто ждут, когда их восстановят.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs