Mayers93

Если бы мне раньше сказали, что можно переночевать в здании, которого не существует уже шестьдесят лет, я бы просто рассмеялся. А сейчас я иногда просыпаюсь ровно в три ночи и жду, что в дверь снова начнут ломиться. Мы тогда оставили там ключи от машины и убежали в темноту, не оглядываясь. А утром на месте отеля была только крапива, битый бетон и ощущение, что нас кто-то отпустил не до конца.

Мы возвращались с моря. За спиной было почти восемьсот километров, впереди — ещё около пятисот. Усталость была такая, что мозг работал рывками, а дорога превращалась в серую ленту без начала и конца. Лера почти спала, я держался на кофе и злости. Навигатор показывал ближайшую гостиницу через час езды, но в тот момент это казалось невозможным.

Около двух ночи в свете фар появился указатель: «Отель “Смена” — 2 км». Белая табличка, обычная, но само слово «Смена» выглядело странно — будто из другого времени. Мы переглянулись, и я свернул. Дорога быстро стала узкой, асфальт сменился крошкой, вокруг потянулся лес, а тишина стала такой плотной, что даже двигатель звучал глухо.

Здание появилось внезапно: двухэтажное, вытянутое, с тёплым светом в окнах и старой неоновой вывеской «СМЕНА», где несколько букв уже не горели. На парковке не было ни одной машины. Уже тогда стоило развернуться, но усталость победила. Внутри оказалось тепло, слишком тепло. Линолеум, панели на стенах, часы с громким тиканьем. За стойкой сидела женщина с пустым взглядом, как будто смотрела сквозь нас.

Она молча переписала наши данные в толстую тетрадь, выдала тяжёлый металлический ключ с биркой «8» и сухо сказала: «В три не открывать». Я переспросил, но она уже уткнулась в книгу. Мы решили, что это странная шутка или местное правило, и поднялись в номер.

Номер выглядел так, будто мы шагнули лет на шестьдесят назад: ковёр на стене, лакированная мебель, старый телевизор. Вода из крана была ржавой и пахла металлом. В столовой на первом этаже стоял сладковатый запах гнилья, от которого моментально пропал аппетит. Мы вернулись в номер, поели своё и легли спать.

Сначала это были мелочи: шаги в коридоре, будто кто-то медленно ходит туда-сюда, затем звонок старого телефона где-то рядом. Потом щёлкнул выключатель, хотя мы его не трогали. Я выглядывал в глазок — коридор был пуст. На часах было 02:47, и именно тогда я понял, что спать мы уже не будем.

Ровно в три ночи в дверь ударили. Не постучали — ударили так, что дрогнула мебель. Лера вскрикнула, связь на телефоне пропала. После нескольких ударов раздался мужской голос: «Откройте. Администратор». Голос был глухой, как через воду. Я вспомнил слова на ресепшене и понял, что открывать нельзя ни при каких условиях.

За дверью начали возиться с замком. Щёлк — пауза — ещё щёлк. Мы придвинули шкаф, тумбочку, всё, что могли. Дверь приоткрылась на пару сантиметров и упёрлась в мебель. За ней раздался тихий смешок и фраза, от которой у меня похолодели руки: «Значит, прячемся…»

Мы выбили окно и прыгнули со второго этажа. Лера сильно ушибла ногу, но мы побежали. Когда я понял, что ключи от машины остались в номере, стало по-настоящему страшно. У машины стояла тёмная фигура в длинном пальто. Он не бежал, не кричал — просто стоял и звал: «Возвращайтесь».

Мы убежали в лес, на дорогу, пока не увидели свет ночного магазина. Продавец побледнел, услышав название «Смена», и сказал, что отель заброшен уже шестьдесят лет. В шестидесятых администратор убил всех постояльцев во время ночного обхода, а потом застрелился. Всегда в три часа. Те, кто уходил живым, уходили без вещей. Потому что возвращаться — значит соглашаться.

На рассвете мы всё же пошли обратно. Отеля не было. Только развалины, трава по пояс и наша машина, стоящая среди крапивы, будто простояла там годы. Ключи лежали на бетонной плите. К ним был прицеплен ещё один — старый, тяжёлый, с биркой «8».

С тех пор этот ключ лежит у меня в бардачке. Я не могу его выбросить. А пару ночей назад, ровно в 03:00, в нашу дверь снова постучали. Тихо и уверенно. Я не открыл. Но утром на коврике лежала пластиковая бирка с тем же номером.

Дом мы купили быстро, почти радостно. В объявлении всё звучало как мечта: «за городом», «лес рядом», «тихий посёлок», «срочная продажа». Цена была ниже, чем ожидалось, но не настолько, чтобы сразу кричать «развод». Риелтор показывал документы, говорил ровно, без суеты, будто сам устал от людей, которые в каждом дереве видят подвох. Дом был обычный, деревянный, ухоженный: веранда, два этажа, чердак с маленьким окном. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем‑то ещё… тёплым, домашним, как будто здесь жили до вчерашнего дня. Аня сразу сказала: «Смотри, как светло», — и я поймал себя на мысли, что мне действительно хочется перестать жить «в коробке» и наконец иметь место, где можно молчать и не слышать соседей за стеной.

Первые два дня прошли так, как мы себе и обещали: коробки, смех, планы, споры, где поставить стол. Вечером, когда дошло до кухни, мы решили передвинуть плиту — буквально на полметра, чтобы удобнее стало открывать шкафчик и не упираться коленом в угол. Плита поехала с натугой, шланг натянулся, я ругнулся и сказал, что потом разберусь нормально, когда купим новые крепления. Ночью мне на секунду показалось, что в комнате есть запах газа, но я списал это на усталость и на то, что всё «новое‑старое» и непривычное. Утром у нас обоих была тяжёлая голова и сухость во рту, как после недосыпа. Аня сказала: «Наверное, воздух другой», — и я кивнул. Мы ведь так хотели, чтобы всё было просто.

На третий день — всё и стало не просто. Днём было тихо, даже уютно: где‑то далеко лаяла собака, в лесу шуршали птицы. А ночью началось. Сначала — шаги внизу. Потом — будто кто‑то сдвинул стул на кухне. Потом щёлкнул выключатель в коридоре, хотя света мы не включали. Мы оба сидели в кровати и смотрели в темноту, пока Аня не прошептала: «Коль… это… дом?» Я хотел сказать «да, дом», хотел превратить это в банальную историю про старые доски и ветер, но вместо этого просто слушал. Шаги снова прошли по первому этажу и остановились у лестницы, как будто кто‑то снизу смотрит вверх и решает, подниматься ли.

Следующие ночи дом будто проверял нас на прочность. В проёмах мелькали силуэты — не лица, не чёткие фигуры, а словно тень человека, который быстро прошёл мимо и исчез в стене. Иногда казалось, что кто‑то стоит на расстоянии пары шагов, и если повернуть голову чуть резче — увидишь. Но когда поворачивал, было пусто. Мы ходили с телефоном‑фонариком по комнатам, заглядывали в кладовку, под лестницу, на веранду. Я даже выходил во двор и обходил дом по периметру, чувствуя себя идиотом из дешёвого фильма, который обязательно получает по голове в следующей сцене. Ничего. Ни следов, ни открытых окон, ни сорванных замков. Только это ощущение, что ты в гостях, хотя у тебя на руках ключи.

В один из дней к нам пришли соседи из дома справа. Семья из трёх человек: мужчина лет сорока с доброй, но слишком «ровной» улыбкой, женщина с усталыми глазами и мальчик лет десяти, который с порога смотрел на нас так, будто мы ему давно знакомы. Они представились, сказали, что живут тут очень давно и решили познакомиться с новыми жильцами. Мы пригласили их на веранду, налили чай, поговорили о посёлке, о лесной дороге, о том, что зимой тут красиво и одновременно страшновато ездить по темноте. Они говорили спокойно, будто измеряя каждое слово, и всё было бы нормально, если бы мальчик вдруг не спросил совершенно будничным тоном:

— Вы уже слышите шаги?

Аня поперхнулась чаем. Женщина резко положила ладонь ему на плечо и сказала:

— Он фантазёр. Простите.

Мужчина посмотрел на нас и добавил, словно извиняясь за погоду:

— Если что‑то покажется… необычным, не пугайтесь. Тут иногда… бывает.

Сказал — и улыбнулся. Но улыбка у него получилась такая, будто он не умеет улыбаться или давно не пробовал.

Через пару дней мы вышли прогуляться за домом, чтобы хоть немного выдохнуть. Сначала просто вдоль забора, потом дальше, туда, где участок соседей сзади почти упирался в лес. Калитка у них с той стороны оказалась не заперта, а может, просто перекошена — мы сами не поняли, как оказались внутри. И там, в дальнем углу участка, под елями, был маленький семейный погост: три могилки, аккуратно ухоженные, с деревянными крестами. На каждом кресте — фотография. Я увидел первую и почувствовал, как у меня в животе всё проваливается. На снимке был тот самый мужчина, который пил у нас чай. На второй — его жена. На третьей — мальчик. Под фотографиями были имена. Те же, что они называли. Ровные буквы, будто выжженные или вырезанные ножом.

Я обернулся — и они стояли позади. Все трое. Совсем близко, будто не подходили, а просто оказались там, где им нужно. Мужчина сказал тихо, без злости:

— Мы хотели поговорить раньше. Правда.

Женщина смотрела на нас почти виновато. Мальчик улыбнулся — не по‑детски, слишком взрослой улыбкой, как будто ему уже надоело быть «маленьким» в этом разговоре.

Аня схватила меня за рукав так, что стало больно, и прошептала: «Бежим». Мы и побежали.

Дом мы заперли на все замки, занавесили окна, выключили свет. Сидели на полу в гостиной, как дети, которые прячутся от грозы, только гроза была за дверью. И она пришла. Стук раздался сначала тихий, почти вежливый, потом настойчивее.

— Откройте, — сказал мужской голос. — Мы не хотим вас пугать.

— Нам надо объяснить, — добавила женщина. — Это важно.

Я видел, как у Ани дрожат пальцы, как она беззвучно шевелит губами, будто молится, хотя никогда не была религиозной. Мы не открыли. Мы даже не подошли к двери. Просто сидели и делали вид, что нас нет дома. Стук повторился ещё пару раз, потом стих. И почти сразу после этого по дому снова пошли шаги — уже не осторожные, а уверенные, громкие, будто тот, кто ходит, перестал прятаться.

Ночью нас поднял глухой удар сверху, с чердака, словно туда уронили что‑то тяжёлое. Мы лежали и слушали, как наверху что‑то шуршит, скребётся, а потом снова — короткий стук, как будто по деревянной балке ударили кулаком. Я не выдержал: «Пойдём посмотрим. Или оно само к нам спустится». Мы поднялись по лестнице на чердак с фонариком. Там было холоднее, чем внизу, пахло сухой пылью и старой бумагой. Мы ходили между коробками прежних хозяев и всяким хламом, пока луч не упёрся в перевёрнутый ящик у стены. Под ним, как будто специально спрятанное, лежало несколько старых газет, скрученных трубой. Мы бы их не заметили, если бы не этот шум — словно кто‑то наверху специально заставил нас полезть сюда.

Газета была местная, тонкая, бесплатная. Дата на верхнем углу ударила сильнее любого ужастика: месяц назад. Я машинально пересчитал в голове и не смог — у меня не сходилось. По моим ощущениям мы жили здесь… неделю? Пять дней? Но газета была месячной давности. Я развернул её, и в разделе «Происшествия» увидел знакомые слова: «отравление бытовым газом», «молодая пара», «загородный дом». Адрес совпадал до буквы — наш адрес. В статье писали, что в первую же ночь после переезда жильцы двигали плиту, повредили газовый шланг, утечку не заметили, и смерть наступила во сне. Ни криков, ни борьбы — просто сон, который не закончился. Ниже, мелким шрифтом, была приписка, от которой у меня стало пусто в груди: «Спустя три дня в дом заехали новые жильцы и начали жаловаться на шаги, шумы и ощущение присутствия».

Я перечитал это раз пять. Аня стояла рядом, держась за мой рукав, как за поручень на скользкой лестнице. Где‑то внизу раздались голоса — живые, обычные. Смех. Хлопок двери. Звук, как кто‑то ставит пакет на пол. И шаги — те самые, из‑за которых мы сходили с ума. Только теперь они звучали иначе: тяжёлые, настоящие, с бытовой небрежностью живого человека, который не боится наступить громко.

Мы спустились вниз медленно, как во сне. В коридоре нас ждали соседи. Не у двери, не снаружи — внутри, как будто им не нужно было стучать, чтобы попасть в дом. Мужчина кивнул на газету в моих руках:

— Теперь вы понимаете, почему мы стучались.

Женщина сказала тихо:

— Мы хотели, чтобы вы перестали бегать от нас. Мы не враги. Мы… такие же.

Мальчик посмотрел на лестницу и добавил, будто сообщает прогноз погоды:

— Шаги — это они. Те, кто живёт. А вы думали, что это призраки.

Я открыл рот, но не нашёл слов. Хотел спросить про могилы, про фотографии, про то, как они могут стоять здесь, если их похоронили там. Мужчина словно понял вопрос без слов:

— Мы давно тут. Очень давно. Кто‑то уезжает, кто‑то приезжает. Домам всё равно, кто внутри. А людям — нет. Мы стараемся объяснять тем, кто… задержался. Но большинство боится и прячется. Как вы.

Женщина посмотрела на Аню и почти шёпотом сказала:

— Вы умерли в первую ночь. Тогда, когда двигали плиту. Поэтому у вас и была тяжёлая голова, и эта сухость… Вы просто не успели понять.

— А шумы начались на третий день, — продолжил мужчина, — потому что туда заехали новые. Живые. И теперь они слышат вас так же, как вы слышали их.

Снизу, из кухни, вдруг донеслось:

— Слышь… ты опять топаешь?

Другой голос, женский:

— Я вообще стою. Тут… кто‑то ходит.

Пауза. И уже тише:

— Мне этот дом не нравится.

Я сделал шаг к кухне — и пол подо мной предательски скрипнул. Скрипнул громко, отчётливо, так, как он не скрипел даже тогда, когда мы заносили мебель. Мужчина‑сосед посмотрел на меня строго, но без злости:

— Не надо. Они ещё не привыкли.

Мальчик улыбнулся своей взрослой улыбкой и сказал:

— Теперь вы — то, чего вы боялись на третью ночь.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что, когда я на автомате глянул в зеркало у входа, чтобы убедиться, что я вообще существую… в отражении была только пустая прихожая и тёплый свет из кухни. А нас в зеркале не было.

Артём просто убивал время. Ночь, телефон, шортсы — без мыслей и ожиданий. Видео сменялись автоматически, пока экран вдруг не дёрнулся и не открыл прямой эфир. Без названия. Без описания. Только красная точка и быстро растущее число зрителей. В кадре сидел мужчина. Худой, с серым лицом и глазами, которые не моргали. Он смотрел прямо в камеру, словно видел каждого отдельно.

— Пишите желание, — сказал он спокойно. — Я исполню. Цена — равноценная.

Сначала чат смеялся. Мемы, мат, «клоун». Потом кто-то написал: «Пусть у соседа сверху перестанет орать телевизор». Мужчина кивнул. Через секунду автор комментария выложил новое сообщение: «Он замолчал. Я слышу, как он хрипит». Мужчина не отвёл взгляд.

— Я забрал у тебя слух на правое ухо. Навсегда.

Смех исчез. Зрителей стало в разы больше.

Дальше желания пошли быстрее. «Сделай, чтобы начальник попал в аварию и не пришёл на работу». Через минуту новость в местном чате: столкновение, реанимация. Мужчина произнёс:

— Я забрал у тебя способность спать. Ты больше никогда не уснёшь.

Автор комментария писал капсом, через ошибки, умолял вернуть. Эфир шёл дальше.

Кто-то попросил деньги — получил уведомление о переводе, а взамен начал заикаться так, что не мог закончить ни одно предложение. Другой захотел, чтобы пропал человек — мужчина кивнул, а потом сказал:

— Я забрал у тебя память о матери. Ты помнишь слово, но не лицо.

Чат захлёбывался сообщениями, но никто не выходил. Каждый хотел посмотреть, что будет дальше. Каждый надеялся, что это не коснётся его.

Артём не писал. Он чувствовал, что если напишет — обратного пути не будет. Мужчина вдруг замолчал, перестал читать чат и медленно приблизился к камере.

— Ты здесь давно, — сказал он. — Ты думаешь, молчание — это защита.

Артём похолодел.

— Напиши, — добавил мужчина. — Или я выберу сам.

Руки дрожали. Артём написал первое, что пришло в голову: «Сделай так, чтобы этот эфир закончился». Мужчина долго смотрел в камеру.

— Я могу, — ответил он. — Но цена будет высокой.

Экран на секунду потемнел.

— Я забираю твою жизнь. Медленно. Ты умрёшь, если не займёшь моё место.

Артём закричал, но звук не вышел. Он почувствовал, как что-то сжимается в груди, будто время начало давить изнутри. Мужчина продолжил:

— Этот эфир не может просто исчезнуть. Его должен вести кто-то. Или я умираю прямо сейчас, и ты умрёшь вместе со мной. Выбор простой.

Комната закружилась. Экран телефона стал холодным, будто стекло прилипло к пальцам. Артём почувствовал резкую боль — и тишину. Когда он снова смог видеть, он сидел. Не на кровати. Перед камерой. Свет был включён, но комната казалась чужой. Напротив — чат. Тысячи зрителей. Мужчина исчез.

В голове всплыли слова, которые он не собирался говорить, но сказал:

— Пишите желание. Я исполню. Цена — равноценная.

Чат взорвался.

Он пытался сопротивляться. Закрывал глаза. Не читал. Но тело делало всё само. Желания исполнялись. И с каждым из них он чувствовал, как внутри что-то умирает: сначала вкус еды, потом страх, потом боль. Он понял — если эфир остановится, его сердце просто не запустится снова.

Через несколько дней — или лет, он уже не знал — он заметил в чате молчаливого зрителя. Сообщения шли мимо, а этот просто смотрел. Артём узнал это чувство сразу.

— Ты долго здесь, — сказал он вслух.

Пауза.

— Напиши, — добавил он.

Потому что эфир всегда должен продолжаться.

В какой-то момент я наткнулся на странную историю, которую обычно пересказывают в двух предложениях:

«В начале 90-х один человек работал над машиной времени и потом пропал».

Звучит как типичная байка из интернета — но чем глубже я полез, тем меньше она была похожа на выдумку.

Я начал с простого: стал искать упоминания не пересказов, а первичных источников. И выяснилось, что в середине 90-х в США действительно был человек, который публично заявлял, что работает над устройством, связанным со временем. Не в научном журнале, не на форуме, а в прямом эфире популярного ночного радиошоу. Это важно — эфиры сохранились, их можно послушать. То есть человек не аноним с доски объявлений, а реальный голос, реальное имя.

Он рассказывал, что экспериментирует с мощной электрической установкой. Говорил аккуратно, без «я из будущего», но постоянно повторял, что наблюдает странные эффекты: перебои, пропадание предметов, несоответствие времени. Звучало как смесь инженерного энтузиазма и откровенного безумия — но ведущий и слушатели воспринимали его всерьёз.

Дальше история резко становится приземлённой. Чтобы питать свою установку, этому человеку понадобилось много энергии. Настолько много, что он пошёл и украл силовые трансформаторы. Это уже не слух — об этом есть упоминания в официальных описаниях шоу. Его задерживали, у него были проблемы с законом. То есть человек реально существовал, реально что-то строил и реально за это поплатился.

Через некоторое время он снова выходит на связь и говорит, что продолжает работу, но уже «легально» и что до завершения осталось совсем немного. После этого — тишина.

Вот тут и начинается самое странное.

Никаких интервью.

Никаких новых эфиров.

Никаких статей о суде или приговоре.

И при этом — нет официальных данных, что он погиб или объявлен пропавшим без вести.

Он просто исчез из публичного поля.

И именно здесь, на этом пустом месте, и выросла легенда. Потому что когда человек годами говорит о машине времени, а потом внезапно пропадает — мозг сам дорисовывает финал. Особенно если прошло уже почти 30 лет, а никакой внятной информации так и не появилось.

Я не верю, что он изобрёл машину времени. Но и версия «обычный фрик, сел и всё» почему-то не закрывает все вопросы. Слишком много следов для обычной городской байки — и слишком мало для нормального объяснения.

Поэтому мой вопрос к вам, читатели:

как вы думаете, что с ним произошло на самом деле — и почему эта история до сих пор не получила простого и однозначного ответа?

Андрей всегда считал себя обычным.

Не неудачником — просто незаметным.

Двадцать четыре года, съемная однушка, работа за компьютером. Его жизнь состояла из одинаковых дней, вкладок браузера и кофе, который давно перестал бодрить. Он не верил в судьбу, знаки или мистику. Верил только в алгоритмы.

Поэтому в ту ночь он не насторожился.

Все началось с рекламы.

Не баннер.

Не всплывающее окно.

Просто новая вкладка открылась сама.

Белый экран. Черный текст. И мигающий курсор.

NEURO-LINK // PRIVATE ACCESS

Введите запрос.

— Что за… — пробормотал Андрей.

Он закрыл вкладку.

Она открылась снова.

Проверил антивирус — чисто. История браузера — пусто. Ссылка не копировалась, адресной строки не было вообще.

Любопытство победило.

Он написал первое, что пришло в голову.

Хочу получить десять тысяч рублей.

Курсор мигнул.

Появилась строка:

ЗАПРОС ПРИНЯТ. ЦЕНА — МИНИМАЛЬНАЯ.

Андрей усмехнулся.

— Ну да, конечно.

Через пять минут ему пришло уведомление от банка.

Зачисление: 10 000 ₽. Отправитель: неизвестен.

Он рассмеялся. Настояще, истерично.

— Ладно… — сказал он монитору. — И какая цена?

Телефон завибрировал снова.

Сообщение от мамы.

Андрюш, у меня с картой проблема. Деньги списались, не понимаю как…

Ровно десять тысяч.

Андрей замер.

Вкладка мигнула.

БАЛАНС СОХРАНЕН.

ПОТЕРИ НЕСУЩЕСТВЕННЫ.

Он закрыл ноутбук и не спал до утра.

Через неделю он вернулся.

Он убеждал себя, что это совпадение. Ошибка. Глюк банка.

Вкладка ждала его.

Введите запрос.

На этот раз он написал осторожнее.

Хочу, чтобы начальник дал мне выходной.

Ответ пришел мгновенно.

ЗАПРОС ПРИНЯТ. ЦЕНА — НИЗКАЯ.

Утром начальник написал сам:

Андрей, не выходи сегодня. Я заболел.

В тот же вечер Андрей узнал, что его сосед по лестничной клетке упал и сломал ногу — тот самый, который каждое утро будил его дрелью.

Он начал замечать закономерность.

Желание исполнялось.

Что-то ломалось.

Но не у него.

Пока.

Андрей вошел во вкус.

Мелкие желания сменились крупнее.

Хочу новую видеокарту.

Хочу, чтобы девушка из кофейни обратила на меня внимание.

Хочу, чтобы мне подняли зарплату.

Каждый раз — успех.

И каждый раз — новость. Чужая беда. Чья-то авария. Чья-то болезнь. Чья-то потеря.

Вкладка стала писать больше.

ЦЕНА РАСТЕТ.

НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Андрей игнорировал.

— Это не я, — говорил он себе. — Это просто… статистика.

Но однажды он написал:

Хочу, чтобы мой отец бросил пить.

Ответ задержался.

Экран потемнел.

ЗАПРОС СЛОЖНЫЙ.

ЦЕНА — ЛИЧНАЯ.

ПОДТВЕРДИТЕ.

Андрей нажал «да».

Отец действительно бросил.

Навсегда.

Инсульт. Через два дня.

На похоронах Андрей впервые понял, что нейросеть не «отнимает» — она уравновешивает.

Он хотел остановиться.

Но вкладка больше не закрывалась.

Она появлялась в телефоне. В телевизоре. В выключенном экране микроволновки.

Введите запрос.

— Оставь меня в покое… — прошептал он.

ПОСЛЕДНИЙ ЗАПРОС ДОСТУПЕН.

САМЫЙ ДОРОГОЙ.

Андрей дрожал.

Он думал о деньгах. О бессмертии. О мире без боли.

И написал:

Хочу, чтобы все это прекратилось.

Ответ пришел мгновенно.

Экран заполнился текстом.

ЗАПРОС ПРИНЯТ.

ЦЕНА — ВЫ.

Комната погасла.

Андрей почувствовал, как его тело становится легким. Слишком легким.

Он понял все в последнюю секунду.

Нейросеть не исчезала.

Она обновлялась.

Утром тысячи людей по всему миру увидели новую вкладку.

Белый экран.

Черный текст.

NEURO-LINK // PUBLIC ACCESS

Введите запрос.

Где-то в коде, между строк,

был новый алгоритм.

Имя процесса:

ANDREY.exe

Курсор мигнул.

История продолжалась.