Продолжение поста «История от старшего боцмана Яныча»1
Еще немного о крысах на атомных подлодках
Еще немного о крысах на атомных подлодках
Матросу Тузову (у которого на БДРМ крыс не было) эту историю поведал старший боцман печально известной К-219. Человек он совершенно нетипичный для подводного флота. Никакого металла в голосе, никакой матерной многоэтажности или показательной суровости, от которой в отсеках обычно перехватывает дыхание. Яныч, латыш по крови, обладает удивительно мягким, почти домашним нравом, говорит негромко, с легкой, едва уловимой прибалтийской распевностью, и смотрел на мир так, будто всё в нем давно понял и заранее простил.
Так вот, что он мне поведал про его опыт борьбы с крысами.
Крысы на подводной лодке — это не просто фауна, это параллельная цивилизация, живущая по своим, куда более разумным законам, чем те, что прописаны в Корабельном уставе. Если вы думаете, что мы с ними воевали из-за прогрызенных мешков с сухарями, то вы ничего не понимаете в гидродинамике флотской тоски. Мы воевали с ними из-за нервов. Крыса, перегрызшая проводку, способна поднять по аварийной тревоге спящий экипаж быстрее, чем вероятный противник.
В какой-то момент мы — я и мой сосед-механик, — осознали одну простую и философскую вещь: если крысу нельзя победить, её нужно кормить. Голодный грызун — это террорист. Сытый грызун — это компаньон. Мы превратили нашу вахту в центральном посту в самую настоящую кормушку. Приманку выкладывали методично: сначала кусочек сыра у порожка, на следующую вахту — ломтик колбасы чуть ближе, потом шоколад прямо у пульта. Твари оказались умнейшими. Они быстро поняли расписание, перестали шкериться по углам и подходили за пайкой строго по часам, разве что честь не отдавали. Мою подопечную я назвал Гюльчатай, а стармех свою окрестил Изольдой. Они сидели, хрустели шоколадом, а мы несли вахту, и в этом был какой-то хрупкий, но осязаемый баланс вселенной.
До этого, конечно, пытались внедрить биологическое оружие. Притащили с берега кота. Кот был матерый, помоечный, с порванным ухом и взглядом убийцы, но на флоте его карьера не задалась. Проблема заключалась в давлении. Когда при шлюзовании или вентилировании отсеков давление скакало, кот терял ориентацию в пространстве, падал на брюхо и начинал реветь. Это был не мяв, это был тигриный, леденящий кровь рык, от которого у акустиков седели волосы, а вахтенные крестились. Кота пришлось списать на берег, док вколол ему снотворное, сунул в мешок и вынес на пирс от греха подальше, потому что охотник из него в условиях баротравмы оказался нулевой.
А вот наши Гюльчатай с Изольдой курс молодого бойца не проходили, но физику знали на «отлично». Когда давление било по ушам, эти подземные гении садились на задние лапы, открывали свои зубастые пасти и передними лапками — теми самыми, с присосками — начинали методично бить себя по ушам, делая искусственное продувание евстахиевых труб. Не всякий лейтенант после училища помнил, что при свободном всплытии нужно открыть рот и орать в маску «Мама!», как учили водолазы-инструкторы, а крысы эту науку постигли эволюционным путем.
Кстати, о присосках. Эти лапки позволяли им преодолевать любую плоскость. Скорость, с которой среднестатистическая крыса взмывала по вертикальной стальной стойке трапа, значительно превышала скорость передвижения разозленного старпома Батурина, хотя тот был мастером спорта по матерному многоборью.
Сытые крысы, может, где-то в шхерах и гадили, но, поверьте мне на слово, они за всю свою жизнь не смогли бы наделать в прочном корпусе столько говна, сколько делали наши родные, дипломированные специалисты. Достаточно было одному полусонному трюмному безграмотно продуть гальюн, не перекрыв нужный клапан промежуточной емкости, и всё её содержимое под давлением в несколько атмосфер летело обратно в отсек. Прямо на этого самого специалиста и на окружающую действительность. Французские духи в такой ситуации бессильны, а если механик в этот момент еще и невольно включал общекорабельную вентиляцию, то этот густой, коричневый смрад гнало по всем палубам.
А мы под водой. Форточку не откроешь, люк на проветривание не откинешь. В такие моменты крысы, как существа тонкой душевной организации, наглухо прятались за рубкой акустиков и не отсвечивали, потому что поднятая смрадом отдыхающая смена во главе с командиром и старпомом изрыгала такие проклятия, от которых плавилась изоляция. Командир раздавал увесистых лещей всему первому дивизиону БЧ-5, хозяевам этого самого говна и пара, и жизнь на корабле приобретала ярко выраженный привкус безысходности.
Но откуда они брались в таком количестве? Пути миграции были разнообразны. Зимой, в лютый мороз, я сам стоял на вахте и видел, как крыса с пирса по обледенелому стальному швартову перебегала на борт соседней лодки так стремительно, что вахтенный даже пнуть её не успел — только глазами хлопнул. Но это так, экстрим. В основном они прибывали к нам с комфортом, бизнес-классом, внутри продовольственных поставок. Эти путешественницы могли быть курскими, вологодскими или мурманскими — путь по складам долог.
Помню погрузку консервов. Грузим картонные коробки с сайрой. Одна коробка срывается с талей, летит вниз и с грохотом бьется о палубу прямо напротив штурманской рубки. Банки катятся в разные стороны, а из разорванного картона вместе с бумажной трухой вываливается гнездо. Настоящее крысиное гнездо, а в нем — шесть голых, розовых, еще слепых крысят. Мамаши рядом не было, но мы поняли технологию: консервы шли как полуфабрикат, этикетки вкладывали внутрь пачкой, чтобы наклеивать потом. Крысы на береговых складах прогрызали картон, шинковали цветные этикетки в мелкую лапшу и вили себе уютные гнездышки. И таких сюрпризов в сухих кладовых мы находили не раз.
Жили они в основном в третьем и четвертом отсеках. Самая жуть творилась в четвертом — он же ракетный, он же жилой. Там столовая мичманов и личного состава, там камбуз. До отстрела мешков с мукой и крупой там скапливалось их штук по пятнадцать, и этот райский уголок крысы контролировали полностью.
За сытых, как я уже говорил, экипаж не нервничал. Но когда наступала голодуха, в ход шли провода. Жрали изоляцию кабелей связи и даже силовую проводку ГРЩ на триста восемьдесят вольт. Я лично однажды доставал из-под пайолов возле регенеративной установки обугленное, скрюченное тельце — короткое замыкание не щадит никого.
И вот однажды, будучи человеком начитанным, я имел неосторожность на вахте в центральном завести с командиром светскую беседу. Вспомнил исторический факт: дескать, на флоте Его Императорского Величества существовал негласный обычай — за десять предъявленных матросом крысиных хвостов начальство даровало внеочередной отпуск на берег.
Язык мой — враг мой. Командир, выслушав этот исторический экскурс, как-то недобро прищурился. На следующий день он берет микрофон «Каштана» и на весь крейсер, с интонациями Петра Первого, объявляет этот приказ в действие.
И начался ад. Хрен его знает, что перемкнуло в головах у подводников, но лодка превратилась в сумасшедший дом. Даже лейтенанты, люди с высшим инженерным образованием, стали ставить у своих кают какие-то хитрые петли с сырком. По ночам в отсеках стоял свист, лязг, маты и топот — спать стало решительно невозможно.
Апофеоз наступил в пятом отсеке. Ребята-мичманы, ракетчики, народ суровый и прямой, наточили из длинных сварочных электродов настоящие копья. Они расхаживали по вахте с повязками дежурных на рукавах и, как индейцы прерий, кидались этими копьями во всё, что шевелилось в тени.
И вот, глубокая ночь. Из-за комингса показывается жирная, наглая крыса. Дежурный мичман делает замах, бросок! Копье со свистом летит в цель. Крыса, продемонстрировав чудеса реакции, сворачивается в клубок и исчезает в переборке. А электрод — бац! — со всего маху втыкается прямо в толстую кабельную трассу седьмой ракетной шахты.
Пробитая изоляция, сноп искр, едкий дым. На пульте в центральном мгновенно загорается красная аварийная лампа, ревун воет так, что мертвые готовы встать из гробов, по всему кораблю летит сигнал «Аварийная тревога!».
Командир, примчавшись в отсек и разобравшись в ситуации, был красноречив. Он отменил все отпуска, пообещал засунуть эти электроды индейцам в такие места, где даже крысы не водятся, и строжайшим образом запретил вообще трогать местную фауну.
Но было поздно. Через три дня мой рулевой, парень хозяйственный, зная о куче крысиных трупиков, скапливающихся возле трубы устройства выброса мусора, втихаря настриг целую коллекцию хвостов. Их набралось около тридцати штук. Я принес эту гирлянду разнокалиберных, сухих хвостиков в центральный, положил перед командиром и скромно заметил, что, исходя из заявленной таксы, моему матросу положено семьдесят суток отпуска с учетом дороги, а значит, ему пора оформлять документы на увольнение в запас прямо сейчас. Командир посмотрел на меня так, что я понял: еще одно слово, и в запас я отправлюсь через торпедный аппарат.
Но вся эта суета меркнет перед тем, что случилось весной, когда мы после долгой автономки готовились сдавать корабль первому экипажу.
Штурманская рубка. Только что закончился косметический марафет, матросы свежей белой краской выкрасили трубу вентиляции под самым подволоком. Запах краски еще режет глаза.
На борт, с инспекцией и плохим настроением, прибывает не кто-нибудь, а помощник главного штурмана ВМФ. Звезд на погонах больше, чем на небе. Вся штурманская элита лодки стоит по стойке смирно. Офицеры, как положено, почтительно снимают свои черные фуражки и аккуратно кладут их на широкий планшет прокладки курса. На столе разворачивают секретные карты и документы.
Проверяющий склоняется над картой, начинает задавать каверзные вопросы. Тишина в рубке благоговейная.
И вдруг, прямо над их головами, на той самой невысохшей трубе вентиляции, появляется она. Крыса Анфиса.
Штурмана её всю автономку втихаря подкармливали галетами, она их знала в лицо и считала рубку своей законной столовой. Анфиса делает несколько шагов по влажной краске, щедро обмакивая свои лапы в белую эмаль. Затем, с грацией зажравшегося барона, она бесшумно спрыгивает с трубы прямо на планшет.
И медленно, вальяжно, не торопясь, Анфиса идет по офицерским фуражкам. Шлеп. Шлеп. Белые, идеально четкие крысиные следы отпечатываются на черных суконных тульях дорогих пошивочных фуражек.
В штурманской повисает шок. Такой плотный, что его можно резать тем самым электродом. Никто не дышит.
Проверяющий медленно поднимает голову, смотрит на удаляющийся хвост, переводит взгляд на командира штурманской группы и зловещим шепотом интересуется:
— Это что за явление, товарищ старший лейтенант?
И старлей, у которого от стресса отключились все инстинкты самосохранения, на автомате, бодро докладывает:
— Это Анфиса, товарищ проверяющий!
Проверяющий берет в руки свою адмиральскую фуражку, усеянную белыми крысиными лапками, лицо его наливается дурной кровью, и он произносит фразу, которая эхом отскакивает от переборок:
— Я вас всех так отлюблю во все технологические отверстия, что вы у меня до пенсии строевым шагом в гальюн ходить будете! Пока не выведете всех крыс с корабля, лодку хрен вы сдадите!
На следующий день наш интендант, проклиная и Анфису, и штурманов, наварил огромный котел гречневой каши, щедро сдобрил её крысиным мором и разложил эту отраву по всем трюмам и шхерам.
Крысы исчезли. Мы сдали корабль, перекрестились и ушли в отпуск.
А потом, когда первый экипаж вернулся со своей автономки, они смотрели на нас пустыми, впалыми глазами. Оказалось, что отравленные крысы не растворились в воздухе. Они залезли в самые недоступные места, за обшивку, между кабельными трассами, и там издохли. А потом лодка ушла под воду, включилась система регенерации, температура в отсеках поднялась, и эти десятки трупиков начали разлагаться.
Первый экипаж рассказывал, что запах в автономке стоял такой, что люди сходили с ума, а еда казалась сделанной из пепла. Они искали их с фонариками, выковыривали пинцетами, но вонь впиталась в самую сталь крейсера.
Так что крысы на флоте — тема неоднозначная. Но ту историческую прогулку Анфисы по фуражке помощника главного штурмана ВМФ я видел собственными глазами. И, честное слово, это было красивее любого военно-морского парада.
