Тараканы на подлодке: Адская кухня: спиртованный хлеб и война миров⁠⁠

Грегор Замза, проснувшись однажды утром после беспокойного сна, обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Франц Кафка. Превращение

Что такое быть вестовым на подводной лодке? Это значит быть Золушкой, только без феи, хрустальных туфелек и без надежды на бал. Твоя карета – это алюминиевый бачок, а принц – голодный вахтенный, который готов съесть тебя вместо котлеты.

Вестовой накрывает на стол. Но это лишь верхушка айсберга, видимая офицерам, мичманам и тем кто не в теме. Главная, подводная часть работы кипит в преисподней – на камбузе.

Наш кок (официальный штатный повар, мичман) был фигурой мистической, почти легендарной. Во время стоянки в базе он на камбузе не появлялся в принципе. Он вроде бы существовал, но видели его единицы. Кок сидел у себя в каюте, плел интриги, спал или медитировал на банку красной икры. Всю черную работу делали кокши и мы, вестовые.

Вестовой на подлодке, это не хлеборез – это биоробот. Он открывает бесконечные банки с консервированной картошкой (склизкой, как медузы). Или чистит свежую картошку (если повезло то вскрывает двухлитровые, банки консервированного картофеля, который чистить уже не надо), стирая пальцы в кровь. Крошит лук ведрами, проливая горючие слезы. Драит гигантские бачки, залезая в них с головой.

Среди этой каторги был один священный ритуал. Хлеб. Хлеб на автономной лодке – это не просто еда. Это религия. Он спиртованный.

Меня многие спрашивали: мол, пробывали ли вы «нажраться» этим хлебом до опьянения. Что ж, были такие попытки у наших «карасей», но все они оказались безуспешными, ибо от такого хлеба, если его не прожарить, наступала мгновенная рвота.

Хлеб мог храниться месяцами в плотных полиэтиленовых пакетах, пропитанный чистейшим этиловым спиртом, чтобы не заплесневело ни крошки. Процесс приготовления его к употреблению напоминал реанимацию.

Берешь этот холодный, пахнущий, как морг и винный погреб одновременно, кирпич. Надрезаешь его. Раскладываешь на противни. И отправляешь в печь. Там происходит чудо. Спирт выпаривается (к сожалению, в вентиляцию, а не в организм), и хлеб «оживает». Он становится мягким, горячим и безумно ароматным. Главное искусство – не пересушить. Если поймать момент, получались великолепные, хрустящие тосты с легким привкусом ностальгии. Вкуснее я в жизни ничего не ел!

Если ПЛ на берегу, то вахта хлебопечества начиналась около часа ночи. Весь экипаж спит. В отсеках только дежурное освещение и гул приборов. А я колдую у печи. И вот, когда хлеб готов, по системе вентиляции корабля начинает плыть Запах. Аромат горячего хлеба. Не смотря на систему вентиляции изолирующих один отсек от другого, этот запах проникает в Центральный пост, в турбинный, в ракетный. Дразнит вахтенных, сводит с ума, вызывает слюноотделение, как у собак Павлова… К моменту испечения, "годки", которые не спят, а играют в карты, засылают гонца - "карася", и начинается осада...

А еще на камбузе (и не только) были Они. Хозяева. Тараканы. Их было не просто много. Легионы. Рыжие полчища. Они считали корабль своим, а нас, людей в робах, – так, временными квартирантами, которые зачем-то приносят еду. Они были везде: в плафонах, приборах, швах одежды. Если ты, не дай Бог, забывал закрыть пакет с хлебом, то утром тебя ждало зрелище из фильма ужасов Ридли Скотта: буханка, из каждой поры которой торчат шевелящиеся рыжие усы. Хлеб с мясом.

Это достало всех. Даже командование, которому тараканы начали падать в суп прямо с подволока кают-компании. И перед выходом в море было принято решение: устроить Геноцид.

Оружие возмездия выбрали страшное – «Черёмуху». Это был не боевой слезоточивый газ, которым разгоняют демонстрации. Так в народе называли средство для истребления тараканов, но вкуснее оно от этого не пахло…

Экипаж эвакуировали на пирс. Лодку задраили. Нам, «карасям» (кому же еще?), выдали ИДАшки (изолирующие дыхательные аппараты) и баллоны с газом.

Мы пошли в атаку. Шли по отсекам, словно «Охотники за привидениями», в масках, с баллонами за спиной, и поливали всё вокруг смертельной химией.

И тут начался Дождь. Тараканы сыпались с подволока, будто осенние листья. Лезли из щелей, падали, корчились в агонии. Их были тысячи. Миллионы. Шум стоял такой, будто в лодке идет град. Шурх-шурх-шурх... Когда мы закончили и проветрили лодку, палуба была покрыта сплошным рыжим ковром.

Ты идешь по отсеку – и под ногами хрустит. Хрусь. Хрусь. Хрусь. Движешься по щиколотку в мертвых телах. Ощущение – как будто ходишь по кукурузным хлопьям. Мы вымели их. Тонны биомассы. Мешки трупов. Казалось – всё! Победа! Очистили корабль! Теперь мы – вершина эволюции!

Ага, щас. Прошел месяц. Мы в море. Сижу на камбузе, пью чай, смотрю на переборку. А там – маленькая, наглая точка. Шевелит усами. Потом еще одна. И еще. Они вернулись. Только теперь это были бэби-тараканы. Новое поколение. Мутанты, выжившие в химической атаке, дети «Черёмухи».

Они смотрели на меня с вызовом: «Ну что, лысый? Думал, одолел нас?». Природа взяла своё. Эволюция победила флот. И тогда я понял одну великую истину: Советский Союз может развалиться. Ракеты могут заржаветь. Адмиралы – спиться. Но тараканы на подводной лодке – вечны.