Жирная? Жирная!⁠⁠

- А сколько у вас Оля весит? А у нас вот, Людочка такая худенькая такая стройненькая, прям тростиночка!

Лет с тринадцати я начала слышать фразы, различные по своему обличию, но единые в своей сути, транслирующие мне, девочке-подростку о своей полноте. Я закончила лирическое вступление и сейчас будет разъёб.

Сейчас мне двадцать восемь и мне хочется орать, вопрошая: дорогие родственники, вы охуели? Вернее так: без вопроса, как утверждение.

Писать этот текст не то, что бы волнительно – пиздец как волнительно. Страшно заявлять о себе, писком пробивать устоявшиеся родовые столпы. Говорить о родственниках, прилюдно, не превознося их, да ещё и матерясь…Фу такой быть. Но я беру на себя смелость, кладу взмокшие пальцы на клавиатуру, сглатываю подступивший ком, ощущая стянутые в тугой узел внутренности, и начинаю писать. Ради себя, ради тех, кому этот текст покажет, что молчание – худшее, что можно выдумать для себя. Я буду рвать глотку и буду услышанной. Таки продолжаю.

- Оля, чё ты, опять жрёшь? Будешь жирной, на тебя никто не посмотрит из мальчиков, припомнишь мои слова! – выплюнув тираду, папа отвернулся к компьютеру, погрузившись в увлекательный мир танков.

Четырнадцатилетняя я в этот момент замерла, так и не донеся макароны с курицей до рта. Девять вечера, я пришла с тренировки, где два часа скакала в поте лица. Я голодна, я хочу есть, я устала, я, мать вашу, подросток, который растёт, у меня уже идут месячные и мне, блять, нужна еда!

Мне четырнадцать, что я знаю о парнях? Ничего. Я могу предполагать и догадываться. Папа говорит, что если я буду есть на ночь, то потолстею и никому не понравлюсь…Надо ли мне его слушать? Вроде, надо – авторитетный взрослый, а вроде и нет…

Я не послушала и…Выросла здоровой девушкой с адекватным отношением к еде и объективным, любящим взглядом к своему телу.

Прабабушка. Она сравнивала меня подростковую с моей сколько-то юродной сестрой. Кстати, сравнение всегда было в мою пользу, если считать по весу. Прабабушка всегда гордилась тем, что она стройная и худенькая. Прости, бабушка, но в девяносто два – это называется иссыхание, а не стройность.

Конечно, за подобные высказывания мне родственники могут высказать своё «фи». Но. Я считаю своим абсолютным правом защитить себя, раз никто не смог/захотел/посчитал нужным сделать этого раньше. Если взрослый, сознательный человек имел право на то, что бы сказать подростку вещи, которые могли сломать его, то я, осознавая это, встаю в оппозицию сейчас.

Бабушка… с фразами: «ты поправилась» и «странно, что ты в моё платье влезла, у тебя ж вон попа какая большая». Блять…

Знали бы они, сколько лет я проводила у зеркала, выискивая изъяны в своём теле. Я пылала ненавистью к нему. Не потому что не любила, а потому что они мне показали, что оно не достойно любви! Вы! Взрослые, моя семья, которые должны были быть поддержкой, вы были ей?

Бабушка… «я вот была очень стройной в молодости и после родов тоже и вообще всегда!» Бабушка, я видела твои фото молодости – ты была сочной, красивой молодой женщиной. Кровь с молоком – красота! Я пошла в тебя фигурой. Ты видишь во мне себя, видишь красоту?

Являясь первым ребёнком в соитии двух семей, я стала первопроходцем во всём и, справилась, считаю, не то что бы блестяще, но вполне матово.

Я долгие годы не видела своей красоты, игнорировала, не верила, когда говорили. Спустя время я влюбилась в себя. Восхищение, поклонении, любование – всё я возношу на алтарь себя. Теперь никто не сможет меня переубедить. Я – охуенна. Аминь. Родственники,  нежно люблю вас.

От Е be tes.