Liolikto

Ни к чему не придя в итоге, я вновь скатилась в судорогу рыданий. Сознание в привычном кошмаре сузилось до точки, куда помещалась лишь одна мысль – финал. Напоминаю, мне – чуть больше двадцати.

Вывернувшись и сжавшись в несколько раз после предела, я внезапно чувствую руку, протянутую кем-то в минуты моего самоизничтожения. Эта рука…она слаба сама по себе, но так крепко схватилась за меня, что сил сопротивляться и остаться там нет. В изумлении поднимаю выреванные глаза.

Эта рука – моя.

В ушах гремел Помпилусом «Взгляд с экрана», а я, отдаваясь лёгкому флёру заунывной промозглости советских хрущёвок, шла по нагретой солнцем брусчатке Юга. *Она любила контрасты*. В глаза настойчиво луч за лучом проникало солнце, высветляя почти добела их прозрачные, из серости в сталь глубины.

Я искала «его» или он меня, что наврятли. Но какая-то часть, тянулась, ища в прохожих, хоть толику «его профиля, губ, носа, движения головы», а, случайно находя, обмирала, задыхаясь в суматошном сердечном беге.

Проходя, бросила взгляд на вход в санаторий, где  когда-то «ему», почтительно улыбнувшись, сказали, что жена может проходить, имея в виду, залюбовавшуюся можжевеловыми шишечками меня. Оба, промолчав, смутились. Меня называли женой не раз – никто не попадал. Впрочем, как и тут – мимо. Возможно, быть ею приятно, как жаль (сомнительно), что я такого не испытаю.

Ощущение – неприличное. Я позволяла себя найти. Чувствовала, что «он» рядом. Словно все уже знают об этом, а одна я не догадываюсь, что, впрочем, абсолютно соответствует истине.  Конкретно этот мужчина познал мою недогадливость от и до, когда в любви ко мне «ему» пришлось объясняться стихами и напоминать о чувствах раз за разом. У «него» такая долгосообразительная любовь в моём лице была впервые. У меня – нет. Ведь живу с собой уже двадцать с толикой, приближающейся к тридцати, лет.

В попытках приземлиться опустила взгляд на кольцо – апельсин на пальце искрился сочностью, высекая с каждой грани мерцающий отголосок цитрина. На груди так же ютился дракон, дыша внутренним пламенем, в ушах, покачивались в такт, вобравшие  на изгибы чешуек внутри перелив – янтарики.

Я – готова.

Встреча, встреча, встреча….Была ли она? Однозначно. Мы не увидели друг друга, не коснулись, лишь тихо-тихо, шебурша, в метаниях своих достигнув дна, коснулась пальцами прохладой твоей души моя душа.

Ничем не выдавая внутреннего трепета и продолжив идти, я видела, как голова, блеснув янтарём, запрокинулась вверх и, пульсируя, заветвились рога.

Ни с кем (более), так как мы поступили друг с другом – нельзя.

На костистых отростках, замирая в судорожных толчках, опадали сердца иных и прочих. Тех, о ком нет и не будет речи.

Возвращаюсь.

Мы славно повеселились в этой жизни. За так мало, попробовали так много. Жизни…Как и в тех, что до – найди меня в будущей снова!

Уже сидя за столом, в мерном шуме накладываемой еды, отодвигаемых стульев, вялого разговора вокруг я смотрю на сороку. Она вычерчивается силуэтом на фоне пепельной серости рассветного неба. В похрустывающей тишине, она балансирует хвостом на сухой ветке за окном – вверх, вниз, вверх, вниз.

Я пью кисель: субстанция рассвета, замешанная в стакане. Сорока: вверх вниз, я: глоток за глотком. Последняя густая капля медленно сползает по языку внутрь. Вместе с ней, словно из моего нутра первым пронзает день иссиня-прозрачный тонкий луч. Сорока, словно испугавшись, тут же вспархивает, унося на своём хвосте меня, запечатанную в магию рассвета.

Взгляд в зеркало: справа от меня шкаф – старый. Я не знаю, что в нём. Торчит ключ – поверни и дёрни, но, зачем? Прикрывая глаза, я уже знаю, что там: вещи, одежда, бельё – всё аккуратно сложено, наверняка закрыто невесомым тюлем. Пахнет чистотой и стариной, такой выбеленной и строгой. Делаю медленный выдох и провожу пальцами по лакированной поверхности шкафа, чуть цепляясь за мелкие трещинки покрытия – как знакомо.

Слева от меня кровать – сдвинутая из двух половин и застеленная голубым, узорчато-воздушным покрывалом. Оно всегда мне нравилось. И в два года и спустя двадцать шесть лет. Мысль о том, что его, помимо моих рук, трогали руки моих…Прабабушка застилала его, бабушка, её сестра, моя мама…Женская линия, распростёртая по времени, перебирала в своих пальцах его, оставляя свои касания для тех, кто будет дальше. Если будет. Кто. Или будет – дальше.

По левую руку выцветшая дорожка ковра уходит на лоджию – место обедов, ужинов, игр в карты и задумчивых мыслей в тени увивающего оконный проём виноградника.

Смеркается. За окном, свистя, разрезают воздух стрижи. Я думаю, несясь по волнам ностальгии.

- Оля, ты что здесь? Всё хорошо? Мы тебя потеряли.

- Да, мам, всё в порядке, я…иду.

Моя семья ждёт меня в зале, а я, уединившись, ушла в воспоминания к тем, кого уже нет с нами, к тем, кто уже никогда не вернётся и к тем, к кому обязательно придём мы.

Перебрасываю взгляд ближе, с высоты птичьего полёта, а моего стояния – прибрежный город и череда пляжей, чьи песчаные ступни жадно лижет в темноте уединения морская волна. Туман, покалываемый лучами фонарей, размывает огни, иллюзорно рисуя по телу города горячими жадными каплями узоры.

Где-то далеко внизу шумит, бормоча приливом, море.

Моросит.

Я запрокидываю голову вверх, подставляя лицо мелким каплям дождя. Мне не страшно промокнуть сейчас, ведь я сделала это заранее. Когда ушла гулять в ливень, упорно игнорируя зонт. И гуляла до тех пор, пока очки не запотели настолько, что видеть без них во тьме стало проще, чем с ними. После чего, гордая, но вымокшая почти до белья птица в моём исполнении, вернулась, но не в номер, а затаилась на пустом тёмном этаже, где её нашли двое мужчин, пришедших поиграть в бильярд. Птица сидела, не шелохнувшись, и смотрела на игру, смущая игроков до тех пор, пока капли дождя не перестали течь с её лица. После чего она, скрипнув кожаными брюками, не упорхнула прочь ходить по пожарной лестнице. Женщину-загадку знаете? Она после меня была.

Воздух свеж. Моросинки влаги, сбираясь в капли, опрокидываются на кафель за моей спиной. С силой и упоением рассекая воздух, мои крылья раскрываются, трепеща. Счастье! Оно заполняет, пронзая, от макушки до пят. Свобода! Это сейчас я. Медленно и властно распахиваю одеяло. Излюбленный наряд Евы – в нём я первозданно хороша. Чувственная прохлада ласкает доверчиво открытую обнажённость тела. Оно безраздельно принадлежит как и было создано при рождении божеству, имя которому природа.

Уйдя от ласк рук, губ, чувств, взглядов других. Только себе. Только ей...

- Ну, как там на балконе, не замёрзла?

- Нет. Там…*не нахожу в моменте нужных, всеобъемлющих слов* хорошо.

Мысли как обычно шальным табуном понеслись наяривать круги под черепной крышкой. Думать их не хотелось, как, впрочем, и усмирять. Целью было догулять норму шагов, план – обойти вокруг заброшенного санатория, коих в наших краях много. Мне нравилось всё. Сейчас особенно.

Пешеходный переход и вот я вступаю в близость – одну из самых желанных – с покинутостью. Дуновение ветра и я ощущаю аромат подвальной сырости, пыли…Животная сущность высвобождается тут же, возбуждаясь. Я иду вдоль частично погнутого, проржавевшего забора, через который, наваливаясь тяжестью, перегибаются ветви пышущей цветом сирени. Параллельно мне прокладывает путь дорожка, останавливаясь у каждой прогнившей под ноль и потерявшей сидение скамейки. Некоторые тропки убегают от меня вглубь, нестерпимо маня вслед за собой.

Продолжаю шагать, увлечённая от и до. Сейчас нет ничего. Только я, выгуливающая внутрянку зверя. На одном из поворотов под сенью деревьев меня встречает смолисто-чёрная кошка. Мяукая, она зовёт к себе. Подхожу и, надеясь, что лишая удастся избежать, начинаю гладить. Она мурчит, подставляя то голову, то спинку, поблёскивая янтариками глаз. После неосторожного прикусывания пальца, хочу уйти, но её мявканье подкупает, и я глажу снова и снова, прощая даже когти, впивающиеся мне в бедро через брюки.

Бездумность ласок прерывает мысль зверя о том, как легко перекусить кошачий хребет. Его обладательница продолжает, мурча, тереться о мою руку. Она знает, о чём думает зверь, и я знаю, что знает она. Чёрнячье котячье в безопасности, я контролирую зверя от и до. Продолжая почёсывать кошку меж ушей, перевожу взгляд за ограду санатория, упираясь в хищно светящиеся глазами, вперившиеся в меня. Хочу испугаться, но вовремя понимаю, что они – всего лишь отражение той, стоящей напротив.

По дороге, укутанной вечерними сумерками, вдоль давно покинутого жизнью санатория шли двое: в классической клетчатой серости брюк, льдисто-голубом свитере под горло и иссиня-чёрной шубке девушка и в такой же, но чёрно-воронной кошка. Шли рядом. Рука девушки ласково перебирала кошачий загиривок, почёсывая, а кошка, мурча, семенила рядом, слушая рассказы о том, что никогда больше в доме девушки не будет живности.

Они расстались внезапно. Так бывает, и должно было случиться в целом. Разошлись. Одна осталась, другая ушла. Все были удовлетворены процессом «до», смакуя послевкусие «после».

Я продолжала идти, огибая последний угол вечернего променада, как вдруг ощутила лёгкое волнение от чувства могущества и вседозволенности. Я видела, как могу, подойдя к сетке-рабице, прижаться грудью и просочиться насквозь. Это столь волнующе и приятно, чувствовать, как металлические квадратики, холодя, пропускают горячность тела.

По пути домой,  шумно вдыхая ароматы ночи, я заметила, что почти каждый выдох сопровождается чуть слышным полустном. Взбудораженная собственным звучанием, закатила глаза, прислушавшись. Выкатившись обратно, зрачок принял волнующую вертикальность.

«Ты можешь начать называть меня по имени, но споткнёшься, не успев закончить. Прохрипишь, брызгая алостью из перегрызенной сонной. Туман. Последнее, что увидит случайны прохожий –  ноги, вмиг исчезнувшие в белёсой субстанции, поглощающей город под мой утробный рык.

Улыбка чуть озарила лицо, в свете фонаря заискрился синевой мех шубы, вытянутая изящная рука, с кольцом, переливающимся бездонностью на пальце и когти, неспешно втягивающиеся в подушечки. Пора домой.

- Я не пожелала ему «доброе утро». Он сказал, что бы я не рассказывала маме, иначе, иначе….А ещё, он больно схватил и держал меня за подбородок, что бы я не отвела глаз. Я плакала.

Изнутри поднимается волна бессилия. Я гашу её. Нельзя. Я сильная, ко мне пришли за поддержкой и я ею буду.

- Знаешь, мне он говорил так же в твоём возрасте. А ещё, вспомнила. Однажды, когда ты была ещё крошкой, он запретил брать тебя на руки, когда ты заплакала сидя на полу. Я, не послушавшись, взяла и понесла тебя к себе в комнату, что бы успокоить. А он, догнав, дёрнул меня за косичку так, что у меня подкосились ноги, но тебя я не выпустила.

- Ого…

Чуть позже с мамой.

- Ситуация повторяется, он так же докапывается до твоей сестры, как и к тебе, когда ты была в её возрасте.

- Мам, не в её, когда ты уходила на работу, мне, пятилетке, он показывал кулак.

- Ещё, он приходил к младшей сестре, когда меня не было дома и говорил, что мол, она пьёт таблетки. Что мол, бабушка пьёт, я и она теперь. Я ответила, что они нужны от давления, что при её заболевании нужно их пить, что бы не попасть на диализ.

- А он что?

- Обиделся.

Ещё позже на прогулке с сестрой.

- Я не боюсь того, что он меня побьёт, боюсь, что телефон сломает или мамины вещи выбросит.  Он постоянно угрожает, но не делает, избил бы уже, а то что зря грозится.

- …

- А что будет, если приду с побоями в полицию, меня спасут? Кто-то может мне помочь?

-…

Вечером, сидя на кухне с мамой, за чашкой чая, я слышу поворот ключа в замке. Он. Мутным взглядом, он обводит кухню и сидящих в ней.

- Привет, дочь.

- Привет, папа….