Liolikto

Шевелящиеся одеяла, наконец, распахнулись, явив из-под себя двух до невозможности тощих девочек-подростков. Они сидели рядом, а обречение, насквозь пропитавшее их взгляд, начало вползать уже и в меня. Нет. Так нельзя. Стряхнув с себя оцепенение, уже положившее мне на плечи свои налитые тяжестью лапы, я подошла ближе. Мне не нужны были слова, я знала. Знала, что мужчина не позволяет им подниматься с постели. Они существуют только на ней. Никто их не кормит и счёт ещё небольшой их жизни идёт уже на дни.

Мужчина зашёл в комнату, даже не удостоив девочек взглядом. Он продолжал рассказывать о доме, а когда проходил мимо их постели, то лишь презрительно скривил губы. Это сказало мне всё: он ждал, ждал их смерти. Он не хотел марать руки. Лишь силой, каким-то подобием власти и пронзительно-холодной яростью, вымораживающей всё его нутро он хотел избавиться от них. Девочки же вопреки всему продолжали существовать. Они не спасали себя сами, они ждали. Ждали, что их спасут. Они ждали…меня? Они знали, что я смогу собрать силы, войти сюда и среди мусора, грязи найти и спасти их или…себя?

Ярость, вспыхнувшая моментом, опалила изнутри, сжигая в пепел все страхи и сомнения. Подойдя к кровати, я бережно подняла из мрака нечистот девочек на руки, крепко прижав к себе. Я знала, что мне никто не сможет помешать, я буду биться, вгрызаясь в глотку. На этой мысли я улыбнулась, обнажив, заждавшийся клык.

Выйти. Прижимая к себе оголодавшие, жаждущие… Тени себя самой.

- Оля, чё ты, опять жрёшь? Будешь жирной, на тебя никто не посмотрит из мальчиков, припомнишь мои слова! – выплюнув тираду, папа отвернулся к компьютеру, погрузившись в увлекательный мир танков.

Четырнадцатилетняя я в этот момент замерла, так и не донеся макароны с курицей до рта. Девять вечера, я пришла с тренировки, где два часа скакала в поте лица. Я голодна, я хочу есть, я устала, я, мать вашу, подросток, который растёт, у меня уже идут месячные и мне, блять, нужна еда!

Мне четырнадцать, что я знаю о парнях? Ничего. Я могу предполагать и догадываться. Папа говорит, что если я буду есть на ночь, то потолстею и никому не понравлюсь…Надо ли мне его слушать? Вроде, надо – авторитетный взрослый, а вроде и нет…

Я не послушала и…Выросла здоровой девушкой с адекватным отношением к еде и объективным, любящим взглядом к своему телу.

Прабабушка. Она сравнивала меня подростковую с моей сколько-то юродной сестрой. Кстати, сравнение всегда было в мою пользу, если считать по весу. Прабабушка всегда гордилась тем, что она стройная и худенькая. Прости, бабушка, но в девяносто два – это называется иссыхание, а не стройность.

Конечно, за подобные высказывания мне родственники могут высказать своё «фи». Но. Я считаю своим абсолютным правом защитить себя, раз никто не смог/захотел/посчитал нужным сделать этого раньше. Если взрослый, сознательный человек имел право на то, что бы сказать подростку вещи, которые могли сломать его, то я, осознавая это, встаю в оппозицию сейчас.

Бабушка… с фразами: «ты поправилась» и «странно, что ты в моё платье влезла, у тебя ж вон попа какая большая». Блять…

Знали бы они, сколько лет я проводила у зеркала, выискивая изъяны в своём теле. Я пылала ненавистью к нему. Не потому что не любила, а потому что они мне показали, что оно не достойно любви! Вы! Взрослые, моя семья, которые должны были быть поддержкой, вы были ей?

Бабушка… «я вот была очень стройной в молодости и после родов тоже и вообще всегда!» Бабушка, я видела твои фото молодости – ты была сочной, красивой молодой женщиной. Кровь с молоком – красота! Я пошла в тебя фигурой. Ты видишь во мне себя, видишь красоту?

Являясь первым ребёнком в соитии двух семей, я стала первопроходцем во всём и, справилась, считаю, не то что бы блестяще, но вполне матово.

Я долгие годы не видела своей красоты, игнорировала, не верила, когда говорили. Спустя время я влюбилась в себя. Восхищение, поклонении, любование – всё я возношу на алтарь себя. Теперь никто не сможет меня переубедить. Я – охуенна. Аминь. Родственники,  нежно люблю вас.

От Е be tes.

Мой дядя. Мы не были близки. Но я помню тебя: невысокий, худенький с тёмными вьющимися волосами и в очках. Твоя мама, моя бабушка постоянно рассказывала о том, как тебе не везёт в жизни: с работой обманули, жена ушла, денег нет – она жалела тебя. Она одна и жалела.

Я помню, как однажды бабушка попросила меня купить тебе еды – хлеба и колбасы и отнести домой – тогда мне это было странно. Вроде, взрослый мужчина, а не может купить себе даже хлеба. Ты мог, но покупал кошачий корм, что бы из вас двоих с Муркой хотя бы один был сыт. Мурка – трёхцветная маленькая кошечка, которую ты подобрал на улице и стал любить. Любви в тебе, как доброты и сострадания было много. Ты давал её, захлёбываясь в ненависти к своей жизни и себе. Твою душу рвали демоны, и лишь алкоголь и дым сигарет мог лишь чуть-чуть притупить их бешеный вой.

Однажды, когда мы были на даче, ты сказал мне: знаешь, что наполняет и особо оттеняет русскую речь? Мат. Это единственная фраза, которую я запомнила от тебя. Но есть вещи: карты с изображениями полуголых девиц и книга о татуировках заключённых – я взяла её себе после твоей смерти. Зачем? Не знаю. Просто.

Часто бьясь в истерике, ты говорил своей матери, что повесишься – настолько была не мила тебе жизнь, но она распорядилась иначе. В пьяном угаре бывший и нынешний зек воткнул тебе в шею нож, и ты истёк кровью насмерть.

Дядя…спасибо, что был. Я пишу, сохраняя твою память навечно. Твоя, сотканная из возможных и невозможных пороков, племянница.

Отряхнувшись от капель, девушка ступила на полотенце, заботливо расстеленное на полу, и взяла в руки другое, принявшись собирать оставшуюся влагу с предплечий, ключиц, груди, живота и бёдер. Белизна полотенца, похрустывая, ласкала тело тотальной в своей свежести чистотой.Перед выходом, девушка запечатлела себя в зазеркалье: оттуда сквозь блик вспышки на неё посмотрел счастливый в своей самости, кудрявый и отчаянно улыбающийся человек. Не ради этого ли дана жизнь? «Спаси себя и хватит с тебя».

Балуясь, предоставляю несколько концовок, каждая из которых имеет место быть на своей ветке реальности, выбери свою.

Оставшись сидеть на полу, девушка увлеклась созерцанием биения горячих струй о стекло кабинки. Поняла, что увлеклась слишком сильно она тогда, когда стекло, треснув, рухнуло. Осколки слегка поблёскивали в свете фонарика и каплях воды, смывающих с них последние кровавые стежки. Вода уносила тех, вместе с жизнью, безнадёжно цепляющейся за израненное тело, в отделанную металлом дыру водостока.

Девушка вышла из душа и, головокружась, провалилась в болезненное забытье. Утро радостно раскинувшись алостью, встретило кровавое пятно, пропитавшее простыни и матрас. Девушка не проснулась. Кровотечение, открывшееся ночью, не оставило ей возможности выиграть шанс на жизнь.

Девушка, выскользнула из душа и, радостно закружилась по комнате, хихикая в темноту комнаты, а потом, уютно закопавшись в одеяло, уснула. Перед тем, как провалиться в сон, она подумала о том, как с утра пойдёт на купаться и загорать на пляж. Так не случилось. Она проспала. И осознав это утром, лишь фыркнула, перекатившись на другой бок.

Она знала, что счастье требует размена и баланса. Но, когда она до него добиралась, то вгрызалась, брызгая, и с жадностью вкушала его до дна, по которому обязательно проходилась упругим кончиком языка.

Я поднимаю бокал, в нём янтарём плещется счастье: до дна!

Покопавшись в грязном белье, я достаю его – судорожно-склизский, трясущийся во влажных руках, пресмыкающе-дрожащий в голосе разговор.

- Я женат. 10 лет как.

- Мм, понятно.

Как отвечать более изыскано на подобную хуйню, я ещё не научилась, хотя, бывший старательно к этому подводил и сейчас вот опять.

И вот, лёжа на кровати в заброшенной деревенской глуши, я смотрю в лицо мужчины, произнёсшего эту фразу.

Что говорить? Хуй знает, а что ещё можно, кроме как «ясно понятно». Конечно, можно выискивать причины, но они до банальщины просты: с женой всё хорошо или не очень, но просто вот так получилось. Я понимаю. Всегда так получается. Я слышу это уже не первый и не второй раз.

Какие-то разговоры о том, чего не хватает, что всё вполне хорошо, что бы это рушить, что все такие, а он не такой и взгляд – идентичный. Я знаю его, так же мне сообщали о своих жёнах другие.

Я не была готова к такому разговору здесь – в моём доме, месте, наполненном весельем и счастьем. Я не была готова опорочить его грязью, но, детство прошло, а взрослость, она бывает и такой.

В моменте кажется, что тебя по хребтине переебали поленом, а потом воткнули в живот ухват и хорошенько прокрутили несколько раз.

Осознание приходит быстро, но телу принять сложнее, оно тут же запускает тряску и я не могу угомонить пальцы рук, содрогающиеся раз за разом, словно оплакивая то, что произошло сейчас. Крутит живот, я бегу в туалет и, сидя с высоты своего трона, взираю на отсутствие стены и черноту сарая, выходящего во двор. Из моих недр в это время извергается поток внутреннего мира, которому явно не пришёлся по вкусу такой разговор. Бегаю так раза три-четыре, пока не наступает облегчение.

Выдыхаю. Все точки расставлены. Всё предельно ясно. Разум торжествует. Никто не претендует на мою свободу. Моя совесть кристально чиста.

Возвращаюсь.

- Почему ты не сказал раньше? Мы знакомы три года.

- Боялся, что…

Что всё закончится, что я отвергну – знаю ответ.

- Ты не боишься, что нас увидят, ты часто берёшь меня за руку, ухаживаешь и обнимаешь в людных местах?

- Боюсь. Очень…

Как же это уебански смешно. Я хочу взорваться смехом, но не могу продохнуть, горло забито ебучими клоунскими носами сожранных претендентов раньше.

В дребезжании света моя кожа темнеет, я закидываю голову, хохоча и возвращаю, тряся вытянутым языком. Продираясь из спины, прорастают руки, ещё и ещё. Подпрыгиваю, приземляясь на крашенный деревянный пол избы. Кали здесь. Я – это она. Иллюзии уничтожены, растоптано эго. Кто будет следующий? Кто утолит собою мой голод?!