Вечера на хуторе близ Диканьки
Я сначала круто отхуячил их отношения за счёт того, что она послала его в Москву тапки добывать в качестве проверки. Мол, какие проверки, когда речь о подлинных чувствах зашла.
Но потом я вот что подумал. Она могла быть жертвой своей старой нарциссической программы и потому выдрючивать ухажёров своими немыслимыми испытаниями. В повести мы видим, как она рисуется перед зеркалом, любуясь собой.
И может, не нарциссизм даже, а — пустота. Потому что её не видели. Видели красоту. Видели игрушку. А её — нет. И она привыкла быть объектом. И проверяет всех, кто приближается. Не потому что «хочет власти». А потому что боится. Боится, что ее внутренний мир не примут и что их всех интересует только фасад.
То есть она вся перетекла во внешность, потому как все видели в ней только куклу.
И она крутилась и проверяла — а там внутри есть ещё кто?
А этот Вакула мужик ей больше всех, видать, понравился, что она и подсунула ему самое каверзное дельце. Ведь под угрозу встал весь её маленький тёплый инфантильный мирок, в котором она была вынуждена крутиться.
Вакула не обосрался и не послал её только потому, что любил. И по мере прохождения квеста она всё больше оттаивала. И за тапки он выменял ей душу — или что-то похожее. Наверное, она просто начала наконец чувствовать. Её стало сильно тянуть к нему. Неподдельно. А не по старой схеме: ты мне улыбку, а я тебе бусы или колечко. И через его опасность и приключения весь ёе стеклянный мир треснул и оттуда полезло живое. Сначала что-то, потом все больше и больше. Чары наконец рухнули, и бум — любовь, красота, хэппи-энд. А всё просто потому, что её сделали типичной папиной дочкой и первой девкой на селе. И если она что-то начинала демонстрировать кроме удобных качеств или внешних признаков — все сразу начинали съёбывать. Отсюда и проверочки.
И тут этот Вакула, кузнец-самец. И она не уверена в себе сейчас больше всего и думает:"О, этому только одно надо". А сама хочет, но его всего. И он такой же — добытчик, работник, осеменитель, но никак не человек. И в свой черед уже такой: "Кузнец — непрестижно как-то. Бабки есть вроде, но..." А сам видит и хочет её всю, а не только тело. Ну, и делать-то нехуй, ведь хочет. Ну, и вся эта дальнейшая свистопляска с чертями и царицами — это метафора их внутренней борьбы и возвращения с небес и облаков к себе на землю. Как у Лукашина пьяного в аэропорту с веником под Новый Год. Человек сперва ломает старого, затем обретает нового себя, проходя через бред.
Ну, и блядь, встретились они, короче. Случилось. Повезло.
Этот Гоголь был охуенно тонкий тип — голубые многие такие. Они видят то, что спрятано, потому что знают, как это делается: пустоту под красоту, страх под гордость, ребёнка под игрушку, чужую вину и долг на другого. И всё это у него стремненько и красиво одновременно. Шедевр. На века. Пиздец.
Но моя "Психея" про папину дочку и маменькиного сынка позабористее все же будет. От экранов уберите беременных и мелкий рогатый скот. Я предупредил.