user9700619

Ссылка, чтобы не искать: RuStore.

Сервер, который про людей ничего не знает

Условие, которое я себе поставил: аккаунтов не будет. Ни телефона, ни почты, ни входа. Ребёнок семи лет не должен ничего регистрировать, а я не должен хранить базу детей.

Получилось так. Ключ связи рождается на телефоне того, кто зовёт, и уходит в приглашении — во фрагменте ссылки, после решётки. Фрагмент по устройству сети на сервер не уходит вообще: даже если ссылку открыть в браузере, ключ никуда не отправится.

Из ключа обе стороны считают две разные производные:

идентификатор ящика = sha256(ключ + "sadik-box-id")
токен доступа = sha256(ключ + "sadik-box-token")

Сервер хранит идентификатор открыто, а от токена — только его хеш. То есть он может проверить право на ящик, не зная ни ключа, ни токена, и не может ни притвориться участником, ни прочитать содержимое: внутри лежит шифротекст AES-GCM, ключ от которого есть только у двоих.

Весь сервер — это PUT и GET в почтовый ящик. Он не знает, кто с кем связан, сколько у человека связей и что в конверте. Из этого потом вылезет неожиданное следствие, но об этом ниже.

Что передаётся между телефонами

Первая версия обмена передавала участок снимком: счётчики, стадия цветка, архив. Пока сад был один, передавать было нечего вовсе, и снимок казался естественной формой — состояние как состояние. Но у него появился второй писатель, и снимок начал спорить сам с собой: кто приложил последним, тот и прав, чужая запись исчезает.

Разрешать конфликты я не стал. Сначала пересчитал, сколько в системе мест, куда пишут двое, и оказалось, что такое место ровно одно: запись, сделанная про другого человека. Цветок, настроение, пересадки пишет только хозяин сада, и спорить там не с кем.

Поэтому передаются теперь не счётчики, а сами записи, и сливаются объединением: порядок доставки не важен, повтор безвреден, «оба написали одновременно» перестаёт быть особым случаем. Счётчики и стадия цветка пересчитываются из записей на месте — они не данные, а следствие.

Свои слова при этом наружу не передаются вовсе. Другой видит, что момент был, и цветок от него вырос, но текста не читает: в списке стоит строка «Момент, о котором можно спросить». Об этом и разговор — приложение задаёт вопрос и не отвечает на него.

Почему не пуши

Хотелось, чтобы сад обновлялся быстро: вся сцена ради того, чтобы цветок вырос при вас. Первая мысль — пуши. Посчитал и передумал.

Чтобы отправить пуш, сервер обязан знать: «в ящик X положили → разбудить устройство D». Это таблица «кто с кем связан» плюс пуш-токен — устойчивый идентификатор телефона. Прямо сейчас сервер не знает ничего подобного и не может сопоставить двух людей. Пуши это ломают, и шифрование содержимого тут не помогает: утечёт граф.

Сделал проще: пока приложение на экране, оно ходит за почтой раз в десять секунд, после минуты тишины — раз в тридцать. Арифметика: три связи, опрос раз в десять секунд — 18 запросов в минуту на человека; сто человек одновременно — 30 запросов в секунду. Для Postgres на маленькой машине это ничто.

Вопрос к вам

Как бы вы доставляли обновление на второй телефон, не заводя аккаунтов и не отдавая серверу граф связей?

Есть ли третий путь, который я не вижу?

Это правда. Они прошли хорошо. Все пять. По тридцать минут каждая, я поставил их подряд во вторник, потому что если бы я размазал их по неделе, то думал бы о них всю неделю.

— Что узнал?

И вот тут я понимаю, что мне нечего сказать.

Я разговаривал с пятью людьми два с половиной часа. Я спрашивал, как дела, что мешает, чего не хватает. Они отвечали: нормально, ничего не мешает, всего хватает. Костя сказал, что хорошо бы второй монитор. Я записал: «второй монитор». Это единственная запись, которую я сделал за два с половиной часа.

— Ребята в порядке, — говорю я. — Есть запрос на оборудование.

— Отлично, — говорит Стас. — Видишь, работает. Люди раскрываются, когда ими интересуются. Давай в следующем месяце сделаем это регулярной практикой.

Я киваю.

Люди не раскрылись. Люди сидели с ровными лицами и ждали, когда я отстану, потому что я их начальник, а начальнику не рассказывают, чего не хватает, начальнику говорят «нормально». Я это знаю. Я сам пятнадцать лет говорил «нормально».

Но Стасу я этого не скажу, потому что тогда придётся объяснять, зачем я вообще их проводил, и мы оба окажемся в неудобном месте.

После созвона я сижу и смотрю в свою заметку. «Второй монитор». Пять разговоров. Два с половиной часа. Один монитор.

Вечером я открываю ноутбук и пишу в план на неделю: «поговорить с пятью реальными родителями». И только когда закрываю крышку, до меня доходит, что я сегодня уже провёл пять разговоров и не узнал ничего.

Но это другое, думаю я. Там были подчинённые. А тут будут люди, которым правда интересно.

Вторник

Я сажусь составлять список.

Мне нужно пять родителей. Реальных. Не жена, не чат, не воображаемая Гала.

Я открываю телефон. У меня в телефоне четыреста контактов.

Первый час я вычёркиваю коллег. Коллега — не родитель, коллега — это человек, с которым я говорю про релизы. Если я напишу Кате из соседней команды «привет, а как ты разговариваешь со своим ребёнком», Катя решит, что меня уволили.

Второй час я вычёркиваю родственников. С ними нельзя: они начнут не отвечать на вопрос, а волноваться за меня.

Потом я смотрю на то, что осталось.

Осталось трое.

Лёха. Женя, с которым мы не виделись четыре года, но он лайкает мои редкие посты, и у него вроде есть дочь. И Марина, мама Мишкиного одноклассника, чей номер у меня есть, потому что мы один раз вместе искали потерянную сменку.

Трое. Не пять. Трое.

Я сижу и думаю: у меня сорок лет жизни, четыреста контактов и три человека, которым я могу написать вопрос, не относящийся к работе.

Я пишу в заметки: «выборка нерепрезентативная». Потому что если написать «выборка нерепрезентативная», то это звучит как методологическая проблема.

А если написать «мне не с кем поговорить», то это звучит как то, что есть.

Вечером Аня спрашивает:

— Ты чего такой?

— Я составил список.

— Какой список?

— Людей, с которыми можно поговорить.

Аня молчит секунду.

— И сколько?

— Достаточно, — говорю я.

— Игорь.

— Трое.

Аня ничего не отвечает. Она просто садится рядом и берёт пульт, и мы двадцать минут смотрим какое-то кулинарное шоу, где мужчина с прищуром пробует суп и говорит «интересно». И это, наверное, лучшее, что она могла сделать.

Среда

Начинать надо с Лёхи. Во-первых, он единственный, кому не надо объяснять, кто я такой. Во-вторых, у него Даня, двенадцать лет. В-третьих — и это главная причина, хоть я и не признаюсь себе сразу, — у меня стучит что-то в передней подвеске, и это отличный предлог приехать, не объявляя, что я приехал с вопросом.

Лёха держит бокс на Салова. Друг детства, двор, гаражи, всё как положено. Он чинит машины двадцать лет. У него на стене висит список клиентов, написанный маркером на куске обоев, и он реально им пользуется.

Я приезжаю в четыре. Он загоняет мою машину на подъёмник, лезет под неё и через сорок секунд говорит:

— Стойка.

— Дорого?

— Тебе — дорого.

Он смеётся. Он всегда так шутит, с десятого класса.

Пока он возится, я стою рядом. Мне некуда деть руки. Я предлагаю помочь. Он говорит «подержи», даёт мне фонарь, и я держу фонарь. Потом он говорит «не туда свети», и я свечу туда. Потом он говорит «да блин, дай сюда» и светит себе сам, зажав фонарь между плечом и щекой.

Вот и вся моя помощь. Я тимлид с расширенной зоной ответственности, и я не смог удержать фонарь.

— Лёх, — говорю я. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Как ты с Даней разговариваешь?

Он выкатывается из-под машины на своей лежанке и смотрит на меня снизу вверх.

— В смысле?

— Ну, о чём вы говорите.

— О чём надо, о том и говорим. Ты чего, Игорь?

И я начинаю рассказывать.

Я рассказываю, что делаю приложение. Что оно даёт родителю и ребёнку дополнительные поводы для доброго разговора. Что это не «как дела в школе», а что-то настоящее.

— Это то, которое ты мне на даче рассказывал? — говорит Лёха из-под машины.

— Нет. То другое было.

— А, ну да. То было про рецепты.

— Про списки покупок.

— Один хрен.

Я продолжаю. Я говорю «пользовательский сценарий». Я говорю «вовлечённость». Один раз я говорю «эмпатичный онбординг» — клянусь, оно само.

Лёха слушает молча. Потом вытирает руки о тряпку и говорит:

— Слушай. Вот ты сейчас пять минут говорил. Я ни хера не понял.

— Ну смотри...

— Не, ты погоди. Я не тупой. Я договора с поставщиками читаю, я ОСАГО отсуживал. Я не понял не потому, что я не понял. Я не понял, потому что ты не сказал.

Я стою с фонарём, который он у меня уже забрал.

— Ты вот, — говорит Лёха, — зарабатываешь сколько? Не говори. Я и так знаю примерно. У тебя квартира, две машины, дети в кружках, жена не работает, если не хочет. Тебе сорок. И тебе — чего?

— Мне скучно.

— Скучно, — повторяет он. — Игорь, я тебя с десятого класса знаю. Ты мне каждые года два что-нибудь рассказываешь. Я уже не запоминаю названия, я запоминаю, что у тебя глаза блестят. Потом проходит полгода, я спрашиваю — а ты говоришь «да забил».

— В этот раз по-другому.

— Ага.

Он вытирает руки ещё раз, хотя они уже чистые.

— Ко мне вчера приезжала женщина. У неё «Солярис» две тысячи двенадцатого. Ей надо было ездить на работу, а он не заводился, и она мне говорит: Алексей, мне завтра надо, у меня смена. Вот ей не скучно. Ей надо.

— Это другое.

— Это другое, — соглашается он. — Только вы, айтишники, зажрались все. Натурально. Вы сидите в тепле, у вас чай, у вас, как его, лапшетория...

— Ретроспектива.

— Вот. И вам скучно. И вы начинаете спасать человечество. А человечество, между прочим, не просило.

Я хочу сказать, что я не спасаю человечество. Что я просто хочу сделать что-то полезное. Но я эту фразу уже говорил Ольге из чата, и она ответила «понятно, удачи», и это была самая холодная фраза, которую я слышал за год.

Поэтому я говорю:

— Ну, наверное.

— Наверное, — передразнивает Лёха. — Стойку в пятницу привезут. Приезжай к шести, сделаю.

Я еду домой и всю дорогу придумываю, что надо было ответить. Я придумываю отличные ответы. Один из них просто блестящий, я даже притормаживаю, чтобы записать его в телефон.

Дома я его перечитываю. Там написано: «Дело не в скуке, а в ощущении осмысленности своего вклада».

Я удаляю заметку.

Четверг

Я решаю подготовиться.

Это, если честно, самое идиотское, что я делаю за неделю, — но понимаю я это только в воскресенье.

Я открываю ноутбук и составляю тезисы. У меня получается шесть пунктов. Я их редактирую. Я убираю англицизмы. Я нахожу метафору — про то, что приложение это не костыль, а перила. Мне нравится метафора. Я записываю её отдельно, капслоком.

Потом я репетирую вслух. В ванной, потому что там дверь закрывается.

Аня заходит на кухню, когда я стою у окна и говорю сам себе: «Смотри, это не чтобы за тебя, это чтобы тебе легче».

— Ты с кем?

— Ни с кем.

— Ты репетируешь.

— Я формулирую.

Аня наливает себе чай. Не уходит.

— Игорь. Ты четыре года формулируешь. Ты в прошлом году формулировал, как поговорить со мной про ипотеку. Помнишь, чем кончилось?

— Мы взяли ипотеку.

— Мы взяли ипотеку, потому что я в какой-то момент сказала: давай просто возьмём. Ты к тому времени сделал табличку.

— Табличка была хорошая.

— Табличка была прекрасная, — говорит Аня. — Просто разговор был не про неё.

Она уходит спать. Я сижу с шестью тезисами и метафорой про перила.

В час ночи я понимаю, что готовлюсь к разговору с человеком, которого знаю тридцать лет. Что я собираюсь прийти к Лёхе с тезисами. Что если бы Лёха узнал, что я репетировал разговор с ним в ванной, он бы смеялся полгода и рассказывал это всем в боксе.

Я закрываю ноутбук и иду спать. Тезисы остаются в файле. Файл называется «разговор_лёха_v2».

Ещё раз, вслух: «разговор_лёха_v2». Мне сорок лет.

Пятница

Я приезжаю в шесть. Лёха меняет стойку. Я стою рядом и на этот раз даже не пытаюсь помочь, просто держу ему стакан с чаем, пока он вытирает руки.

— Лёх.

— М?

— Ты вчера спросил, чего мне. Я тебе соврал, что скучно.

Он поднимает голову.

— Мне сорок, — говорю я. — Я двадцать лет пишу код. Я хорошо его пишу. Я на работе сейчас отвечаю за то, чтобы люди чувствовали причастность к продукту, и это не шутка, это в моих задачах так и написано. Я прихожу вечером, и у меня не остаётся ничего. Я хочу проснуться утром и понять, что то, что я сделал вчера, кому-то нужно. Не команде. Не Стасу. Кому-то живому.

Лёха молчит и пьёт чай.

— Это всё? — говорит он.

— Это всё.

— Ну вот так бы сразу. А то «онбординг».

Он ставит стакан на бампер.

— Только это не про приложение, Игорь. Это про то, что тебе плохо.

— Я знаю.

— А приложение-то твоё зачем?

И я опять не знаю, что ответить. Я знаю шесть тезисов. Я знаю метафору про перила. Но он спросил не это, он спросил — зачем.

— Я хочу, чтобы родители с детьми больше разговаривали, — говорю я наконец.

— Кто не разговаривает — тот и с приложением не будет.

— А кто хочет, но не знает, о чём?

— Да не подсовывай ты ему темы, — говорит Лёха. — Ты чего, тему ему подсунешь, а он тебе что, доклад прочитает? Мой Даня сам приходит. Когда ему есть чего. Я в боксе, он рядом сидит, крутится, и в какой-то момент — пап, а вот у нас в школе такое было. И всё. Я ж его не спрашиваю. Я просто есть.

Он берёт ключ.

— Ты сделай, чтоб ему было чего рассказать. А там сам прибежит.

Я стою и молчу так, как молчат, когда тебе только что сказали то, что ты сам пытался придумать четыре дня.

— Лёх.

— Чего?

— А ты можешь ещё раз, я запишу?

— Иди ты, — говорит он. — Держи вот лучше.

И даёт мне фонарь.

Уже когда я сажусь в машину, он наклоняется к окну.

— Слушай. А ты же в этом всём сечёшь. У меня запись клиентов на обоях, вон, видел. Мне бы такую штуку, чтоб они сами записывались, а не звонили в девять вечера. Сделаешь?

— Сделаю.

— Когда?

— Скоро.

Он кивает и уходит в бокс.

Я знаю, что не сделаю. Я знаю это в ту же секунду, когда говорю «скоро». Но сказать «нет» человеку, который два часа чинил тебе машину и только что бесплатно объяснил тебе твой же продукт, я не могу.

Суббота

Я не открываю ноутбук до обеда.

После обеда я иду к Мишке в комнату. Он собирает что-то в «Майнкрафте».

— Миш.

— М.

— Ничего. Просто посижу.

Он смотрит на меня подозрительно. Я сажусь на пол у стены, потому что стул завален вещами.

Я сижу двадцать минут. Двадцать минут я ничего не спрашиваю. Это оказывается неожиданно трудно: у меня в голове штук пять вопросов, и все они начинаются с «а как».

На двадцать третьей минуте Мишка говорит, не отрываясь от экрана:

— Пап, а прикинь, у нас Соколов сегодня сказал учительнице, что он не сделал домашку, потому что у него бабушка заболела. А у него бабушка умерла два года назад.

— И что учительница?

— Ничего. Она не знает.

— А ты откуда знаешь?

— Я с ним в одном классе с первого.

Мы молчим.

— Жалко его, — говорит Мишка.

— Соколова?

— Ага.

И всё. Он возвращается к своим блокам. Я сижу ещё немного и выхожу.

На кухне я стою и думаю, что если бы я задал ему вопрос — любой из моих пяти вопросов, начинающихся с «а как», — он бы ответил «нормально». Как отвечали мне в понедельник пятеро моих подчинённых.

Я достаю телефон и пишу в заметки одну строчку:

«Не спрашивать. Быть рядом достаточно долго».

Потом стираю и пишу:

«Продукт должен давать ребёнку, о чём рассказать. Не родителю — о чём спросить».

Смотрю на это. Всё, что я построил ночью в среду, — тема дня, пуш родителю, «дополнительный повод» — оно всё было про родителя. Про меня. Про то, как мне удобно.

Воскресенье

Гуляем. Тёмка находит лужу и проверяет её на глубину методом погружения. Аня ловит его на третьем шаге. Мишка идёт рядом и рассказывает про Соколова ещё раз, уже маме, и я слушаю в третий раз, и мне не скучно.

Вечером я открываю ноутбук. Один раз. Ненадолго.

Пишу:

Неделя вторая. Пять родителей? Один. И тот друг. Список оказался на троих, из четырёхсот контактов. Узнал главное и не от себя: тему подсовывать бесполезно, надо чтобы ребёнку было чего рассказать. Это переворачивает всё, что я сделал в прошлый четверг ночью.

Ещё узнал, что я репетирую разговоры с человеком, которого знаю тридцать лет. И что за неделю я провёл шесть разговоров: пять по работе и один настоящий. По работе я узнал про монитор.

Долг: Лёхе — запись клиентов. Сказал «скоро». Скоро не будет.

План на неделю: переделать так, чтобы записывал ребёнок, а не получал родитель. И написать оставшимся двоим из списка.

Сохраняю. Закрываю.

Аня уже спит. Я лежу и смотрю в потолок, и в голове крутится не «пользовательский сценарий», а Лёхино: «Я просто есть».

Я так не умею. Я всё время что-нибудь делаю.

Но, кажется, это и есть та штука, которую надо не сделать, а перестать делать.

Свет с улицы ползёт по потолку. Внизу кто-то заводит машину, и я машинально слушаю, как она заводится. Нормально заводится.

Родители, а бывает у вас такое, что ребёнок сам приходит рассказать? В какие моменты? Я передам Игорю — он теперь это записывает.

— Проведу одну встречу один на один, посмотрю, что там у ребят.

— Одну? — Стас приподнимает бровь так, будто я сказал, что планирую один раз помыть руки на этой неделе.

— Пять, — говорю я. — Пять встреч.

— Отлично. И ещё, коллеги, давайте не забывать: мы тут не просто пишем код. Мы строим культуру. Культура — это ответственность каждого. Но в первую очередь — руководства. Я свою ответственность осознаю. Осознайте и вы.

Я киваю. Я эту фразу слышал на пятнадцати работах. Я её сам произносил на трёх. Она означает ровно одно: «Мы будем требовать от вас больше, а вы будете считать это честью».

Закрываю ноутбук. Смотрю в окно. Питер, серое небо, голубь на карнизе сидит так, будто тоже устал от всех этих процессов.

У меня неплохая зарплата. Даже хорошая. Я тимлид, я архитектор, я «сеньор с расширенной зоной ответственности», как написано в моём профиле, который я сам же и правил, потому что HR попросил «сделать посвежее». Я почти потолок. Выше — только менеджмент, а менеджментом я быть не хочу, потому что менеджмент — это когда ты объясняешь людям, почему им должно быть стыдно, что они хотят домой в семь.

Я устал. Не выгорел — выгорел это когда ты не можешь встать. Я могу встать. Я встаю в 7:10, бужу Мишку, потом Тёмку, потом Аню, потом сам себя уговариваю, что сегодня будет по-другому. Я устал так, как устаёт человек, который тащит на себе культуру, которую не выбирал.

Аня говорит:
— Ты опять в телефоне.

Я в телефоне. Я всегда в телефоне. Я читаю про то, как другие люди делают свои приложения и зарабатывают на них миллионы. Это моя вечерняя медитация.

— Я думаю, — говорю я.

— Ты думаешь уже четыре года.

Она права. Я думаю четыре года. У меня есть папка на ноутбуке, называется «Идеи». Там шестнадцать подпапок. В тринадцати — README, в двух — код, ни в одной — пользователей. Это как кладбище, только с аккуратным версионированием.

Но в этот раз всё будет по-другому. В этот раз я не буду писать код. В этот раз я сначала поговорю с людьми.

Вторник

Я говорю с Аней. Это первый человек, с которым я решил поговорить.

— Представь, — говорю я, — есть приложение. Оно даёт родителю и ребёнку дополнительные поводы поговорить. По-доброму. Не «как дела в школе», а что-то настоящее. Тебе бы это было нужно?

Аня смотрит на меня так, как смотрят на человека, который предлагает купить пылесос у него же дома.

— То есть ты хочешь сделать приложение, которое будет учить тебя разговаривать с твоими детьми.

— Не учить. Помогать.

— Помогать тебе разговаривать с твоими детьми.

— Ну, в общем, да.

Аня берёт чашку, делает глоток и говорит:
— Игорь. Ты вчера за весь вечер сказал Мишке три слова. «Помой руки», «сядь нормально» и «я работаю».

— Это не три слова.

— Это три фразы. Суть та же.

Я хочу возразить. Но не могу, потому что это правда. Я помню, что был вечер, помню, что был Мишка, помню, что был какой-то деплой. Всё остальное слилось.

— Ладно, — говорю я. — А если бы приложение присылало тебе раз в день одну интересную тему для разговора с ребёнком?

— Раз в день? — Аня ставит чашку. — Игорь. Ты. Мне. Только что. Предложил. Приложение. Которое будет напоминать тебе поговорить с собственным сыном.

— Да.

— А просто поговорить?

Я молчу.

— Просто взять и поговорить, без приложения?

Я молчу ещё.

— Это, — говорит Аня, — самое смешное и самое грустное, что я слышала за месяц.

Она уходит на кухню. Я сижу с открытым ноутбуком и записываю в заметки: «Жена — не репрезентативный пользователь, но её фидбек ценен».

Я сам не верю в то, что пишу. Но если я не запишу, то забуду, а если забуду, то зачем я вообще вчера не писал код.

Среда

Я решил выйти к людям.

В чате «Мамы и папы Питера» (я подписался месяц назад, чтобы «изучить аудиторию», и с тех пор прочитал примерно четыре тысячи сообщений про подгузники и одну — про смысл жизни) я пишу пост:

«Привет! Я разработчик, делаю приложение, которое помогает родителям и детям больше и теплее общаться. Хочу понять, с какими сложностями вы сталкиваетесь. Буду благодарен за ответы. Можно в личку».

Отправляю. Жду.

Проходит час. Ноль ответов.

Проходит два часа. Один лайк.

Проходит три часа. Мне отвечает женщина по имени Ольга:

«А это платно?»

«Нет, — пишу я. — Пока нет. Потом, наверное, будет подписка».

«Тогда зачем вам это?»

Я зависаю. Я не знаю, что ответить. Я не могу написать «потому что мне сорок, я устал от корпоративной культуры и хочу проснуться с чувством, что я делаю что-то важное». Это не для чата «Мамы и папы Питера».

Пишу:
«Хочу сделать полезное».

Ольга отвечает:
«Понятно. Удачи».

«Понятно. Удачи» — это самая холодная фраза в русском языке. Это не пожелание. Это диагноз.

Через двадцать минут в чате начинается срач. Не из-за меня. Просто кто-то написал, что мультики после семи вечера — это преступление, и чат на две тысячи человек разделился на тех, кто «преступление», и тех, кто «вы вообще детей видели». Я читаю это, затаив дыхание, потому что это и есть моя аудитория. Это люди, которым я собираюсь помочь.

Я закрываю чат. Я думаю: может, мне не надо было подписываться на «Мамы и папы Питера». Может, надо было подписаться на «Мамы и папы Питера, которые не срутся из-за мультиков». Но такого чата нет, а если бы был, то я бы точно туда не попал, потому что я не мама и не папа Питера, я человек, который сидит в тёмной комнате и хочет, чтобы кто-то написал ему «вау, это то, чего мне не хватало».

Никто не написал.

Четверг

Я не выдержал.

Я открыл ноутбук в 22:40, сказал себе «только посмотрю, как это может выглядеть», и к 2:17 ночи у меня был работающий прототип. Лендинг. Регистрация. Экран с темой дня. Я даже подключил нотификации. Я на секунду ощутил то самое чувство, ради которого всё это делаю: у меня внутри что-то загорелось. Я забыл про усталость, про Стаса, про «фокус на вовлечённости». Я чувствовал себя живым.

Утром я понял, что нарушил свой же план. Я не поговорил ни с одним реальным родителем. Я просто опять писал код, потому что код — это единственное, что я умею. Я общаюсь с миром через commit. Я не умею через слова, поэтому я собрал себе маленький мир, где всё на своём месте, где git push вместо «привет, как ты».

Это, наверное, и есть самая идиотская ошибка. Не то, что я написал код. А то, что я снова спрятался в него.

Я рассказал про прототип Мишке. Ему десять.

— Смотри, — говорю я. — Приложение. Оно каждый день даёт тему, о которой можно поговорить с родителями. Вот, например: «Расскажи, какой момент за сегодня был самым смешным».

Мишка смотрит на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.

— Пап.

— Да?

— А ты у меня это можешь просто спросить.

Я молчу.

— Ты можешь просто спросить, — говорит Мишка. — Зачем приложение?

— Ну, чтобы было интереснее.

— А если ты просто спросишь, будет неинтересно?

Я не знаю, что ответить. Я смотрю на своего десятилетнего сына, который только что, без злобы, без иронии, просто назвал вещи своими именами, и понимаю, что он прав. И что он, скорее всего, даже не понял, что он прав. Он просто сказал, как есть.

Я закрываю ноутбук.

— Миш.

— Что?

— Какой момент за сегодня был самым смешным?

Он думает секунду. Потом улыбается.

— Тёма намазал кота сметаной.

— Что?!

— Он думал, что кот тоже хочет. Кот не хотел.

Я смеюсь. Настоящим смехом, не корпоративным. Мы сидим на кухне, я и мой сын, и мне на секунду становится хорошо. Не драйвово, не «продуктивно», не «с фокусом на вовлечённости». Просто хорошо.

Пятница

У меня три регистрации.

Я смотрю на них, как смотрят на новорождённых. Я уже готовлю речь «мы только начинаем, но вы — наши первые пользователи, спасибо вам». Потом я смотрю на адреса.

Первый — мой собственный. Я зарегистрировался вчера, чтобы проверить, работает ли форма.

Второй — test@test.test. Это бот. Или человек, который очень старается быть ботом.

Третий — gala1978@mail.ru. Я открываю письмо. Гала пишет:

«Здравствуйте! А это приложение для школы или для детского сада? У меня внук, 5 лет. Хочу понять, надо ли регистрироваться родителям или воспитателям. Спасибо».

Я смотрю на это письмо. Гала, 1978 год рождения, бабушка, внук, 5 лет, хочет понять, для школы или для сада. Она не поняла, что я делаю. Я три ночи собирал продукт, который даёт «дополнительные поводы для доброго общения», и первая живая реакция человека — «это для школы или для сада».

И это, если честно, лучший фидбек за неделю. Потому что он честный. Потому что он показывает, что я не объяснил ничего. Что я, возможно, никому не объясню ничего. Что мой продукт — это пока папка с файлами и моё желание.

Я пишу Гале:
«Здравствуйте! Это для родителей. Бабушки тоже могут. Спасибо, что ответили».

Она не отвечает.

Ночью я не могу уснуть. Я листаю соцсети. Я ищу «приложения для общения с детьми». Нахожу шесть. У пяти — миллионы скачиваний. У одной — «основано в 2014, закрыто в 2018, основатель пишет в LinkedIn, что это был лучший урок в его жизни».

Я закрываю ноутбук. Я думаю: может, это и есть мой путь. Может, через четыре года я буду писать в LinkedIn, что это был лучший урок. Может, мне просто надо честно это признать заранее.

Суббота

Аня смотрит на меня за завтраком.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты грустный.

— Я не грустный. Я рефлексирую.

— О господи.

— Что?

— Когда ты говоришь «рефлексирую», значит, ты три часа ночью читал про конкурентов.

Она меня видит насквозь. Это пугает и спасает одновременно.

— Аня. Я не знаю, что делаю.

— В смысле?

— Я имею в виду, — я отставляю чашку, — я думал, что смогу сделать приложение, которое поможет людям. А потом я выяснил, что Гала не поняла, для чего оно. Что мой сын не понимает, зачем оно. Что моя жена считает, что это надо заменить на «просто поговорить». И я... я, кажется, не понимаю, зачем оно.

Аня садится напротив.

— Игорь. Ты всю жизнь меняешь работы, потому что не хочешь быть частью того, что тебе не нравится. Ты не хочешь строить культуру, которую тебе навязали. Ты устал. Это нормально. Но твоё приложение — это не про то, что ты устал. Оно про то, что ты хочешь делать что-то своё. Это нормально тоже.

— Но я не знаю, что делаю.

— А кто знает? Ты думаешь, Гала знает? Ты думаешь, Стас знает? Ты думаешь, я знаю? Никто не знает. Все просто делают. И ошибаются. И потом делают опять. Ты на этой неделе впервые за четыре года поговорил с сыном не про «сядь нормально». Так что неделя была не зря.

Она встаёт, чтобы налить себе кофе.

— И вообще, — говорит она, не оборачиваясь, — ты уже четыре года собирался начать. Начал. Поздравляю.

Я смотрю в окно. Снег. Кот (не намазанный, я проверил) спит на подоконнике. Тёмка пытается его намазать, но Аня его ловит.

Это не драйвово. Это ещё не драйвово. Но это уже что-то.

Воскресенье

Я не открываю ноутбук до вечера.

Мы идём гулять. Мишка, Тёмка, Аня, я. Тёмка всю дорогу задаёт вопросы. «Почему снег белый?» «Почему вороны чёрные?» «Почему нельзя есть сосульки?» Я отвечаю, как умею. Иногда неправильно. Иногда не знаю ответа и говорю «не знаю, давай узнаем дома». Мишка идёт рядом и молчит, но это нормальное молчание, не то, которое было в понедельник.

Вечером, когда дети спят, я открываю ноутбук. Один раз. Ненадолго.

Я пишу в заметках:

Неделя первая. Код не писал? Писал. Людей спрашивал? Почти нет. Первый фидбек получил? Да. От Гали, 1978 год, внук 5 лет. Не поняла, для чего. Это честно. Я тоже не понял. Но начал понимать, что не понимаю. Это, наверное, прогресс.

План на неделю: поговорить с пятью реальными родителями. Не с женой. Не с чатом. С реальными. Спросить, как они разговаривают с детьми. Слушать. Не продавать. Не кодить.

Я сохраняю. Закрываю. Ложусь.

Перед сном Аня говорит:
— Ты сегодня был нормальный.

— Что это значит?

— Не в телефоне.

Я улыбаюсь в темноту.

— Спасибо.

— Не за что. Спи.

Я закрываю глаза. Внутри тихо. Не драйвово, не «полным сил». Просто тихо. И это пока лучший результат за неделю.

Родители, а как вы общаетесь со своими детьми? Расскажите чего хотите, чего не хватает. Я передам Игорю.

Во-первых, никакого `imePadding` в этой шторке не было вообще. Проверять надо было в коде, а не по памяти.

Во-вторых, совет с манифестом тоже не сработал бы. При `targetSdk 35+` приложение в режиме
edge-to-edge, и потому система не ресайзит окно под клавиатуру. Надо учитывать именно ime padding. То есть баг был настоящий, а чинить его надо было не там, где мы оба думала.

Как починил: шторке заданы инсеты `BottomSheetDefaults.windowInsets.union(WindowInsets.ime)`
— беру максимум, а не сумму, иначе над клавиатурой повисает пустая полоса
в высоту панели навигации. И содержимому добавлен скролл: одного отступа мало. Посчитал на
экране `360×640` — заголовок, готовые фразы, поле и ряд кнопок вместе просят около `416 dp`
при доступных `340`.

Вы же спросили, как менять настроение: выбрал один раз и не понял, как поменять. Это оказалось хуже бага. Настроение меняется тапом по небу, подсказка про это в приложении была — но увидеть ее было сложно, теперь чуть легче. Допом сделал демо прокручивание всех пяти погод.

@TldM7 и @AnsyAgeeva, про графику

«Идея хорошая, графика — говно» и «но графику бы посимпатичнее». Пожалуй, про графику мне напихали больше всего.

Не стал менять подход к рисованию цветка т.к. мне крайне важно возможность взаимодействовать с садом. Для этого 3д хочу все таки оставить. Но попытался исправить мертвое окружение - добавить деталей, движения камеры.

Завёл зелень в дальний план — поле было песочным, а «садик» без зелени читается
пустырём. Архивным цветам дал нормальные контактные тени, а горшки у них убрал — типа в горшке вырастили и потом в землю посадили. У главного цветка стало шесть и пять
лепестков с округлым кончиком вместо восьми узких клиньев. И камера теперь тихо дышит и идёт за пальцем.

Что поменялось кроме этого

Главное: у взрослого теперь может быть свой сад.

При первом запуске приложение спрашивает, для кого этот сад. Если для взрослого — он получает точно такие же возможности как ребёнок. Доступа к саду своего ребёнка у него нет и не появится, бэкенда по-прежнему нет вообще. Предполагаю, что поводом для общения может быть желание показать сегодняшний цветок как ребёнком так и родителем.

Цифра, которой у меня в прошлый раз не было

За неделю карточку в RuStore открыли около 450 раз. Установок с них — 2. Это 0,44% при
магазинной норме 20-30%.

Причём по своим запросам приложение стоит первым: «дневник добрых дел», «добрые дела для
детей», «добрые поступки», «доброта для детей», «настроение ребёнка» — везде первое место. То
есть находят. Открывают. И уходят.

Моя рабочая версия — пустой рейтинг: 0,0 и «Нет оценок» на детском приложении выглядит как
приговор. Но я не уверен, что дело только в нём.

Ссылка: https://www.rustore.ru/catalog/app/com.sadikdobrihdel — в прошлый раз мне справедливо
написали, что зря её не дал.

Одна просьба

Откройте карточку и скажите, на чём вы бы ушли. Не «что улучшить вообще», а
буквально: что первое не понравилось и в какой момент вы решили уйти с карточки приложения в сторе, не устанавливая его.

Теперь неприятная часть.

В магазине приложение с конца лета. Установок — кот наплакал (меньше сотни). Отзывов — ноль. Ни одного, даже злого.

Платная реклама дала ориентир около 1000 руб за одну установку. 10 тыс потратил для пробы и увидел как я просто потратил эти деньги без пользы. Значит, пора нести моё приложение на публичный суд.

Заработало приложение ровно 0 ₽: монетизации в нём нет никакой.

На выходных я сел и посчитал, что будет, если монетизацию всё-таки прикрутить — родительский донат, никаких покупок и цен в детском экране. При честных допущениях (1,5% платящих, 400 ₽ в год с платящего) одна установка приносит около 6 ₽. Против 1000 ₽ за платную установку это окупаемость в полпроцента. То есть реклама тут не «дороговата», она невозможна в принципе: чтобы сходилось, установка должна стоить дешевле пятёрки.

Раз рекламу закупать бессмысленно, остаётся идти к живым людям и получать по шапке. Вот, пришёл.

За чем конкретно — можно сразу по всем трём:

1. Не выращиваю ли я лицемерие. Самый честный аргумент против моего приложения: ребёнок начнёт делать добро ради цветка, а не потому что так надо. Я специально не даю ни баллов, ни рейтингов, ни соревнования с другими, и цветок растёт от любой мелочи - но осадок остается. Особенно интересно мнение тех, кто реально работает с детьми.

2. Кому это на самом деле нужно — ребёнку или родителю. Есть подозрение, что настоящий пользователь тут взрослый. Это ему нужен повод вечером поговорить о чём-то кроме «как дела в школе — нормально».

3. Идея, в которую я сейчас тыкаюсь: класс растит общий сад. Учитель, внеклассная работа, тридцать детей и один сад на всех. По деньгам это единственная схема, где хоть что-то сходится. Но я в школе не работал и не понимаю, живая это идея или кабинетная фантазия человека, который школу помнит по своему детству.

Ссылку не даю, чтобы пост не выглядел рекламой: приложение бесплатное, без рекламы и без покупок, называется «Садик Добрых Дел», лежит в RuStore. Скажете, что ссылка уместна — положу в комментарии.

Напихайте в панамку, за этим и пришёл. Два месяца я разговаривал в основном с компилятором, а он на любой вопрос отвечает «BUILD SUCCESSFUL».