Книга первая Берегиня глава третья
«Первое плетение»
Артём вернулся в дом через час. Настя сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в стену. Она не спала. Она просто сидела. Когда он вошел, она вздрогнула.
— Ты где был так долго? — спросила она. Голос был сухим.
— Ходил смотрел.
— И что?
— Поселок, — ответил он, садясь на стул. — Там все странные. Все... запертые.
— Что значит "запертые"?
— Внутри них — духи. Не люди. Лешие, кикиморы, домовые. Они сидят в телах, как в клетках. Степан Ильич... он держит их там. У него узел в животе. Он — центр. Он питается ими.
Настя покачала головой.
— Артём, ты бредишь. Это всё... это стресс. И кровь из ушей. У тебя сотрясение.
— У меня дар, Настя. Я вижу.
Она посмотрела на его глаза. Один черный, один белый. Она сжалась.
— Сделай что-нибудь с глазами, — прошептала она. — Они меня пугают.
Артём закрыл глаза. Когда он открыл их снова, оба были карими — обычными. Он не знал, как это сделал. Просто захотел и сделал.
— Лучше? — спросил он.
Она кивнула, но в глазах остался страх.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы распухли, кожа слезала, но он чувствовал, как внутри что-то шевелится. Берегиня дала ему не просто зрение. Она дала ему пальцы. Новые. Тонкие, длинные, чувствительные.
Он поднес руку к столу. Провел пальцем по доске. И увидел струны, которые держали этот стол.
— Настя, — сказал он. — Не пугайся. Я попробую кое-что.
Она отодвинулась в угол.
Артём сконцентрировался. Он смотрел на стол — обычный деревянный стол, на котором стояла кастрюля с супом. Он видел струны: золотые, тонкие, они связывали доски между собой. Узлы были в углах — там, где доски соединялись.
Он протянул руку. Пальцы дрожали.
Он дотронулся до узла.
И дернул.
Стол взорвался. Доски разлетелись в разные стороны, как от взрыва. Кастрюля грохнулась об пол, суп разлился по доскам. Настя закричала.
Артём отшатнулся. Пальцы горели. Он смотрел на остатки стола — щепки, гвозди, куски дерева.
— Твою мать, — выдохнул он.
— Что ты сделал?! — закричала Настя. — Ты с ума сошел?!
— Я не хотел, — ответил он, дрожа. — Я просто... хотел развязать узел. Но он развязался весь. Весь стол.
Он посмотрел на свои руки. На них были ожоги. Не от огня — от силы. Кожа покраснела, набухла.
Он понял: он не контролирует силу. Он как ребенок с гранатой. Ему нужно учиться.
---
Обучение
Он вышел во двор. Настя осталась в доме — она не хотела видеть его лицо.
Во дворе было тихо. Трава желтая, сухая. Небо низкое, серое, и где-то вдалеке — башня.
Артём сел на крыльцо. Он смотрел на мир новыми глазами. Он видел струны повсюду — в траве, в заборе, в небе. Мир был паутиной, и он был в центре.
Он решил начать с малого.
Перед ним на заборе сидела муха. Обычная комнатная муха. Он смотрел на нее и видел нить — тонкую, пульсирующую. Нити жизни. Он мог ее оборвать. Мог развязать узел, который держал ее вместе.
Он протянул палец.
— Прости, — шепнул он.
Дотронулся до узла. Пальцы дрожали. Он не дернул. Он просто прикоснулся. Легко, почти невесомо. И почувствовал — как узел начинает распускаться. Он направлял это движение. Медленно. Аккуратно.
Муха дернула лапкой. И отвалилась. Одна лапка. Потом вторая. Потом третья.
Артём отдернул руку.
Муха лежала на заборе, без лапок, живая, но беспомощная. Она трепыхалась, пыталась улететь, не могла.
— Ох, блядь, — выдохнул он.
Он не хотел этого. Он хотел просто развязать один узел, а развязались все.
Он понял: сила слишком грубая. Ему нужно учиться контролировать ее, как нейрохирург учится управлять скальпелем. Миллиметр — и жизнь, миллиметр — и смерть.
Он взял вторую муху.
Снова прикоснулся. Медленно. Ощутил узел. Удерживал его, как нитку, которую можно либо распустить, либо затянуть. Он не дернул. Он просто ждал. Чувствовал структуру.
Потом — развязал один узел.
Муха дернулась и улетела. Она была цела. Только одна нога была чуть короче.
Артём улыбнулся.
— Да, — прошептал он.
---
Дело с соседкой
К вечеру он решил попробовать что-то серьезнее.
Тетя Галя сидела на крыльце своего дома, вязала. Серая шаль на плечах, пальцы дрожат — старые, узловатые. Она смотрела на Артёма, и в ее глазах была надежда. Она знала. Она чувствовала, что он пришел.
Артём подошел.
— Добрый вечер, теть Галь.
— Добрый, добрый, — ответила она, не поднимая глаз. — Сидишь, отдыхаешь?
— Да. Хотел спросить. Вы давно здесь живете?
— Всю жизнь, — сказала она. — Родилась здесь. Выросла. Муж тут помер.
Она помолчала.
— Не своей смертью, — добавила она тихо.
Артём сел рядом с ней на лавку. Он видел: внутри нее узел. Черный, жирный, размером с кулак. Он сжимал ее сердце, ее легкие, ее душу.
— Я вижу, — сказал он.
Она замерла. Спицы остановились.
— Что ты видишь, внучек?
— У тебя внутри. Что-то черное. Оно тебя держит.
Она подняла глаза. Они были мокрыми.
— Ты правда видишь, — прошептала она. — Берегиня дала тебе глаз.
— Да.
Она схватила его за руку. Пальцы были ледяными.
— Я хочу, чтобы ты вытащил его, — прошептала она. — Я больше не могу. Оно растет. Оно жрет меня. Скоро я умру, и тогда оно вырвется наружу.
— Если я развяжу узел, ты умрешь, — сказал Артём.
— Это лучше, чем быть клеткой, — ответила она. — Я устала. Я вижу их каждый день. Леший, водяной, кикимора. Они во мне, они кричат, они хотят выйти. А я хочу просто умереть спокойно.
Артём молчал. Он смотрел на узел. Он мог его развязать. Но цена — смерть. И он не знал, что будет после. Может быть, дух вырвется и убьет его. Может быть, он успеет сбежать.
— Я попробую, — сказал он. — Но я не уверен, что смогу.
— Ты сможешь, — прошептала она. — У тебя глаза Берегини. Она видела всё.
Артём положил руку ей на грудь. Пальцы дрожали.
Он закрыл глаза.
Он видел узел. Черный, запутанный, он уходил внутрь, к самому сердцу. Он держал ее тело. Он был вплетен в кости, в кожу, в каждый нерв. Развязать его было почти невозможно — он стал частью ее.
Но Артём знал: узел можно перевязать. Не развязать, а переплести. Сделать так, чтобы дух не мог двигаться, но тело оставалось живым.
Он начал.
Пальцы двигались в воздухе, переплетая невидимые нити. Он вытягивал черные струны, одну за другой, и связывал их между собой в новые узлы. Он завязывал узел вокруг узла, создавая клетку внутри клетки.
Тетя Галя застонала. По ее лицу потекли слезы, но она не кричала.
— Терпи, — прошептал Артём. — Я почти закончил.
Он завязал последний узел. И отдернул руку.
Тетя Галя открыла глаза. Они были другими. Ясными, молодыми. Она выдохнула — глубоко, как будто не дышала много лет.
— Я свободна, — прошептала она. — Спасибо.
Она взяла его за руку.
— Ты не убил меня, — сказала она. — Ты... укрепил клетку. Я знаю. Я чувствую его. Но он не может двигаться. Он заперт.
— Он вырвется?
— Не знаю, — ответила она. — Но у меня есть время. Я видела твои руки. Тебе нужно учиться. Много учиться. Ты только начал.
Артём кивнул.
Она встала, обняла его.
— Иди, — сказала она. — Иди в лес. Лесные духи — самые сильные. Они помогут тебе. Они знают, что ты свой.
Артём смотрел ей вслед, когда она ушла в дом. Он чувствовал себя странно — усталым, опустошенным, но свободным. Он сделал что-то правильно.
Он повернулся к лесу. Там, за желтой травой, стояли сосны. Они были высокими, старыми, и от них тянулись нити — серебряные, тонкие, как паутина.
Он пошел в лес.
---
Лес
Лес встретил его тишиной.
Не такой, как в поселке. В поселке тишина была злой. Здесь она была ждующей. Как будто деревья знали, что он придет, и ждали.
Он шел по тропинке. Трава была мягкой, но он видел: под землей — нити. Переплетенные, старые, как корни. Они соединяли деревья между собой. Лес был живым существом.
Он остановился.
Перед ним стоял он.
Старый, высокий, в лохмотьях. Лицо покрыто корой, глаза — как два болота, зеленых и мутных. Волосы — мох. Он пах землей и грибами.
— Привет, — сказал Артём.
— Ты видишь, — ответил дух. Голос был как скрип старого дерева.
— Да.
— Ты пришел освободить нас?
— Хочу попробовать.
Дух рассмеялся — сухо, хрипло, как кашель.
— Хочешь, — повторил он. — Много кто хочет. А можешь?
— Я только учусь.
— Я Леший, — сказал дух. — Меня заковали в этом теле двадцать лет назад. Сначала я был просто деревом. Потом я стал человеком. И забыл, кто я. Теперь помню — ты разбудил меня.
— Я?
— Ты перевязал узел тети Гали. Она — кикимора. Я почувствовал. И вспомнил.
Леший подошел ближе.
— Покажи, что умеешь, — сказал он. — Сделай узор. Не рви, не ломай. Сплети.
Артём смотрел на его тело. Он видел: узел Лешего был огромным. Черным, старым, вросшим в плоть. Он не мог его развязать. Но мог украсить. Сделать так, чтобы узел перестал давить.
Он протянул руки.
Пальцы двигались медленно, как в танце. Он вытягивал черные струны, переплетал их с золотыми, завязывал узлы на узлах. Он создавал узор вокруг души Лешего.
Дух застонал — но не от боли. От облегчения.
— Я чувствую ветер, — прошептал он. — Я чувствую землю. Я снова живу.
Артём закончил.
Он упал на колени. Пальцы кровоточили, глаза горели. Он устал, как после марафона.
Леший посмотрел на него. Глаза стали яснее, зеленее.
— Я запомню, — сказал он. — Ты не освободил меня. Но ты дал мне дышать. Я буду ждать. Когда ты станешь сильнее — я пойду с тобой на башню.
— Когда? — спросил Артём.
— Когда перестанешь бояться своих пальцев, — ответил Леший. — Когда сломаешь их, но не перестанешь плести.
Он исчез. Растворился в воздухе, как дым.
Артём остался один в лесу.
Он смотрел на свои руки. Они были изломанными. Пальцы выкручены, кожа слезала. Но он чувствовал силу. Внутри него была новая сущность. Не человек, но и не дух. Что-то среднее.
Он встал, опираясь на дерево.
И пошел обратно, в дом, к Насте.
Она была там. Сидела на диване, смотрела в окно. На башню.
— Ты долго, — сказала она.
— Я учился.
— Чему?
— Плести.
Она не повернулась.
— Артём, я боюсь.
— Чего?
— Тебя. Тебя, этого места, этой башни. Я хочу уехать.
Он подошел к ней. Положил руку на плечо.
— Мы не можем уехать, — сказал он. — Они поймают нас. И убьют. Здесь — единственная защита.
— Какая защита? Тут жители — твари, соседка — кикимора, мужик — демон. Мы в ловушке.
— Я могу это изменить, — ответил он. — Я могу их освободить.
— Ценой своей жизни?
Он промолчал.
Настя зарыдала.
Он сел рядом с ней, обнял. Она прижалась к нему, как ребенок. Она дрожала.
— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Но я не сдамся. Я буду бороться.
Она не ответила. Она плакала, уткнувшись в его плечо.
Артём смотрел в окно. На башню. На серое небо.
Он видел — там, в башне, глаз открылся. Желтый, вертикальный. Он смотрел на Артёма.
И улыбался.
