Лето кончилось в воскресенье⁠⁠

Тётя Наташа уехала в субботу. Я остался один — допивать деревенское счастье до дна. Июльское солнце пекло так, что плавился асфальт у крыльца, а воздух дрожал, как студень. Я не знал тогда, что лето умирает не в августе. Оно кончается в последнее воскресенье июля, просто никто не замечает.

В ту ночь я проснулся от того, что часы пробили полночь и вдруг замолчали. Я проверил — батарейки были в порядке. Но стрелки стояли намертво. Я лёг обратно, и тут услышал звук. Он шёл из подпола. Не скрип, не шорох — а хлюпающий, влажный кашель, будто кто-то отхаркивал землю.

Я взял фонарик и спустился.

В подвале вместо картошки и банок стоял Кузьма. Мой приятель-домовой. Но он был огромен. Он сидел на корточках, сгорбившись, и его голова почти упиралась в потолок. От него пахло не мятой и пылью — он пах так, как пахнет мокрая отапливаемая земля, когда в ней что-то гниёт, но не сгнивает.

— Ты пришёл, — сказал он, и я впервые услышал в его голосе не ворчливость, а голод. — Хорошо. Лето кончается сегодня.

Я хотел засмеяться, но горло перехватило. На стене за его спиной я увидел календарь, который висел у нас в кухне. Все даты — от 1 июня до 30 июля — были вырваны, но не без следа. На обратной стороне каждого листка было написано моим почерком: «Жарко», «Пекло», «Опять жара». Я не писал этого. Никогда.

— Это ты всё лето писал, — сказал Кузьма, и его рот раскрылся шире, чем мог у человека, но зубов я не увидел — там была только тьма. — Ты кормил меня, когда оставлял на столе хлеб. Ты поливал меня, когда мылся в бане. Ты звал меня по ночам, когда боялся темноты. Ты меня создал, мальчик.

Я попятился, но лестница за моей спиной исчезла. Вместо неё была стена. Сырая, липкая, из неё сочился сок, похожий на яблочный, но с привкусом железа.

— А теперь лето кончилось, — сказал он и шагнул ко мне. Его ноги больше не были в валенках. Они были босыми, и вместо пальцев росли корни, которые впивались в бетон. — И мне нужно новое.

Он протянул ко мне руку. Я зажмурился. В голове пронеслись все дни этого лета: купание в речке, поездка на велосипеде, варенье, которое я таскал из погреба, смех тёти Наташи. Всё это вдруг сжалось в точку, в один единственный миг — воскресенье, 31 июля, 23:59.

Я открыл глаза. Я сидел за столом в кухне. На тарелке лежал остывший завтрак. Календарь висел на стене, целый и невредимый. На нём было число: 1 июня. Я облегчённо выдохнул.

— Тётя Наташа! — крикнул я.

Но вместо тёти в дверях стоял Кузьма. Снова маленький, лохматый, с травинками в бороде. Он улыбался. И в руках у него был мой собственный дневник, который я вёл всё лето.

— Отличный год, — сказал он и провёл пальцем по странице. — Но лето, видишь ли, мальчик, кончается в воскресенье. А воскресенье бывает каждую неделю.

Я рванул к календарю. Листки были целы, но даты… они шли в обратном порядке. Сначала 1 июня, потом 2 июня… вниз. Конец августа был сверху. Начало — снизу. Время здесь текло вспять.

Я посмотрел на свои руки. Они были детскими. Я стал младше. Год назад. Два года. Пять.

Кузьма подошёл ближе, и в его глазах я увидел, как бесконечной чередой уходят все мои каникулы, все мои воскресенья, все мои июли. Он высасывал их один за другим, и с каждым разом я становился меньше, тише, прозрачнее.

— В следующее воскресенье, — прошептал он, — у нас будет новое лето. Новый мальчик. Новый дом.

И лизнул страницу дневника своим чёрным, раздвоенным языком.

Последнее, что я запомнил — как часы на стене пробили полночь. И стрелки пошли вспять. Растворилась последняя секунда последнего воскресенья.

А на яблоне за окном вместо плодов висели маленькие, сморщенные лица детей, которых лето забрало до меня.

И одно из них было моим.