den.gromvel

Зимнее утро выдалось морозным и ясным. Светало поздно — к десяти часам небо только начинало наливаться желтизной, озаряя старые панельки. Пока ещё было время насладиться солнцем, что висело над городом, но совсем не грело.

Снег искрился в воздухе между девятиэтажками и скрипел под ногами случайных прохожих. Из вентиляционных труб тянулись прямые столбы пара. Минус тридцать пять, если верить термометру за окном.

Ветра не было, холод стоял сухой, колючий. Такой мороз обжигает лицо и пробирается под одежду за считанные минуты. От каждого вдоха ноздри слипались, а от выдоха — брови и ресницы покрывались инеем.

Я стоял на пожарном балконе новостройки, курил и смотрел на пустой двор — абсолютно безлюдный — ни собачников, ни мамаш с колясками. На соседней улице завелась машина и долго не могла прогреться.

Я поёжился, переступил с ноги на ногу. Чашка с кофе уже не дымилась, на перилах балкона напиток остыл почти мгновенно. Пальцы задубели. Пар от дыхания смешивался с сигаретным дымом. Затянулся в последний раз и раздавил окурок о жестяную банку.

Где-то внизу хлопнула дверь — сосед вышел на работу. Звук эхом разнёсся по пустому двору.

Окурки в пепельнице торчали ёжиком. Её уже неделю не вытряхивали. Надо бы вынести, подумалось, но позже. Как посуду, мусор и всё остальное.

Толкнул балконную дверь и замер. На бетонном полу, у самого порога, лежал женский накладной ноготь. Небольшой, миндалевидный, красный — яркое пятно на фоне серой поверхности. Целый, не обломок. Такие носят молодые девушки или женщины в возрасте. Хотя я всегда считал ярко-красный несколько вульгарным.

Почему-то не наступил, не пнул. Просто смотрел. Что-то в находке казалось неправильным — не сам предмет, а то, как и где он лежал. Будто положили специально, чтобы кто-то заметил.

Я огляделся — больше ничего. Только бетон, снег, банка с окурками и этот ноготь. Вернулся в квартиру, плотно закрыл дверь. Задвинул щеколду — на всякий случай. В прихожей прохладно. Батареи грели едва-едва — управляющая компания заявила, что вчера произошла авария на соседнем участке. По комнатам гуляли сквозняки.

Повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Мне нужна новая порция кофе. В раковине гора посуды — недельная, если не больше. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневыми разводами. Вилка прилипла к сковородке. Не мыл с тех пор, как ушла Лена.

Она собрала вещи в субботу — методично, складывая свитера в старый чемодан со сломанной ручкой. Чемодан был дешёвый, ещё с института, Лена не раз просила его починить. А я всё отмахивался — позже.

В тот раз я молча стоял в дверях и смотрел, как собирается моя уже бывшая девушка.

— Ты меня задрал уже, — произнесла она, не поднимая головы, запихивая платье в чемодан. — Сидишь в своей норе, строишь из себя писателя, пока другие мужики деньги зарабатывают. Писатель. Смешно!

Я молчал. Возразить было нечего.

— А вот Олег, — Лена произнесла имя нежно, — умеет деньги зарабатывать, не ведёт себя как ребёнок и ему не нужна вторая мамочка!

Грустный факт.

Лена ненавидела книги, писателей и всё, что с ними связано — детская травма, девочку наказывали чтением за плохое поведение. Пока не прочитает пять глав — из комнаты не выйдет.

Однажды она взяла распечатку моей рукописи, пробежала глазами и усмехнулась. Листы полетели в корзину.

— Графоман, бездарь, — сказала тогда. Два слова. Точные. Острые.

Дверь хлопнула так, что задребезжало зеркало в прихожей. Я остался один.

Отогнал воспоминание. Налил кофе и сел за компьютер. Нужно работать. Открыл документ. Курсор мигал, издевательски безжалостно.

Я приехал в небольшой карельский город пять лет назад. Думал — здесь тихо, спокойно, буду работать и писать. На деле — фриланс, колхозный дизайн, скучные заказы. Логотипы, визитки для начальников. Те потом просили «поиграть со шрифтами, сделать красиво», большинство не платило вовремя.

Я считал копейки и спивался.

Моя идея — мистический триллер лежал в папке «Проекты» третий год. Рабочее название — «Черви на твоей могиле» — и два абзаца текста. Открыл файл, перечитал. Первый кусок — ничего. Второй — дерьмо. Переписал. Снова дерьмо. Слова застревали, как волосы Лены в сливе душа.

Курсор мигал. Белый лист. Белый шум в голове. Закрыл ноутбук. Внутри разрасталась тоска. Такая глубокая, что можно утонуть. Я сидел и смотрел в стену, пока за окном не начало темнеть.

Нужно выпить.

Вчерашний коньяк стоял на кухне в холодильнике. Дешёвый, пить такой можно только холодным. Да и плевать на консистенцию и вкус — для меня всегда на первом месте стоял результат. Достал бутылку, плеснул в стакан — грамм сто, не меньше. Выпил. Ещё. Ещё. Горло обожгло, внутри разлилось тепло.

Стемнело быстро — зимний день короткий. Солнце скатилось за крыши. В комнате стало мрачно, но свет включать не стал. Через час бутылка почти опустела. Я сидел на диване и смотрел в потолок.

Узор на плитке напоминал волны. Я завидовал этим линиям. У них имелись форма, направление, цель. У меня не было ничего. Лена права. Никто. Даже книгу назвал «Черви на твоей могиле» — потому что сам был червём и копошился в своей небольшой ямке.

Без костей, без воли, без будущего. Допил коньяк прямо из горла — последние глотки, обжигающие, горькие. Голова закружилась и я провалился в темноту.

*****

Приснился коридор. Длинный, бесконечный, с рядами дверей по обе стороны. Студенческое общежитие — сразу узнал облупившуюся краску на стенах. Запах дешёвых сигарет и жареной картошки въелся в штукатурку. Лампы гудели под потолком.

Я стоял и не мог пошевелиться. В конце прохода кто-то стоял. Молодая девушка.

Подняла руку и поманила. — Любимый, приди.

Голос тихий, почти нежный, но эхо разнесло его по всему пространству.

Хотел повернуться и уйти, только ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Фигура сделала шаг. Ещё один. Тело плыло над полом. А потом она запрокинула голову.

Коридор заполонил гул воды, все двери распахнулись, и мне навстречу ринулись красные, пенящиеся потоки. Крик нечеловеческий, высокий, как гвоздём по стеклу, разрывал барабанные перепонки. Я зажал голову руками, но он не уходил — был внутри, под черепом.

Тяжёлая, горячая волна выбила землю из-под ног.

Проснулся в холодном поту; футболка прилипла к спине.

За окном — ночь. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Дышать получалось через силу. Я поднялся и несколько минут сидел, положив руку на грудь. Пошарил по карманам — сигареты кончились. Выпивка тоже.

У алкоголика дома никогда нет бухла.

Ближайший магазин — «Меркурий» через дорогу, круглосуточный. Тот самый, где продавщица разгадывает кроссворды и не смотрит на покупателей.

Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки туда же — лень завязывать. Вышел на площадку. В подъезде тихо.

Ноготь лежал у лифта, ближе к двери. Понял не сразу. Сперва заметил красное пятно на полу. Потом память щёлкнула: утром находился на балконе, в трёх метрах отсюда. Теперь — в метре от входа.

Я протёр глаза. Нет, лежит. Точно помню, что не трогал. Кто передвинул? Соседи? Уборщица — чего тогда не выкинула? Оглядел площадку — пусто. Лампа гудела под потолком и мигала через равные промежутки. Тени на стенах дёргались в такт.

Присел на корточки рассмотреть находку. Никаких следов вокруг, никакой грязи. Чистый — даже слишком. Будто только из упаковки.

Я посмотрел на ноготь, потом на дверь. Расстояние чуть больше метра.

Если он движется сам — то с какой скоростью? Сантиметров двадцать в час? Или быстрее? Может, пока я спал, он полз по бетону, как улитка. Может, прямо сейчас он сдвинулся ещё на миллиметр.

— Дебил, бля. — Я хохотнул от нелепых мыслей.

Нажал кнопку вызова — липкая от чужих грязных пальцев. Кабина пришла пустая. На первом этаже, у мусоропровода, шуршало. Остановился. Шорох тихий, но отчётливый — крыса скребла когтями по трубе.

А потом — стон. Тонкий, женский, протяжный. Доносился из шахты лифта. Прислушался. Тишина. Снова стон. На этот раз ближе. Я попятился.

Двери лифта затряслись рывками — невидимые руки колотили в них, что было силы. Будто кто-то изнутри пытался вырваться. Я слышал, как ногти скребли по металлу. Длинный, визгливый звук.

Представил себе женские пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, царапающие кабину изнутри. Меня передёрнуло.

Одним прыжком я оказался у выхода, толкнул дверь и выскочил на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно дышал, выпуская облака пара. Сердце колотилось. Руки дрожали. В голове звенело.

*****

Снег скрипел под ногами — колючий, сухой. Фонари горели через один, дорога тонула в полосах света и тьмы. Ветер со стороны озера гонял белые смерчи с сугробов. Хлестал по лицу, забирался под куртку и пронизывал до костей.

Я сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Мороз кусал уши. Так и не купил себе шапку. Лень. Где-то вдалеке тоскливо завыла собака. Вой оборвался резко, будто она подавилась, и превратился в жалобный писк.

Под фонарём у дороги кто-то стоял. Чёрный силуэт — неподвижный, чуть сгорбленный. Свет падал сверху, но лицо оставалось в тени. Вместо него чернело пятно.

Ускорил шаг. Фигура не двигалась, просто торчала на месте. Ветер трепал полы длинного пальто. Незнакомец смотрел в мою сторону — я чувствовал это. Хотя и не видел глаз.

Подумал о находке на балконе. О шорохе у мусоропровода. О стуке в двери лифта. О сне, всё ещё висевшем под рёбрами тяжёлым грузом.

Заставил себя двигаться дальше. Просто прохожий. Просто ждёт кого-то. Ага, ночью. Просто фонарь так падает. Ага, и стоять нужно именно под ним. Пальцы в карманах сжались в кулаки, и ногти впились в ладони. Я не сразу понял, что сам себя царапаю.

В магазине тепло и пусто. Гудят лампы дневного света, радио играло что-то из девяностых. Продавщица — усталая женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами — мельком взглянула и вернулась к кроссворду. Я задержался у полок, разглядывая товары.

Взял три полторашки «Большой кружки» и чипсы с крабом. Руки дрожали. Уронил пакет — шлёпнулся на кафельный пол. Женщина за прилавком подняла глаза.

— Отходняк? — спросила без интереса. — А ещё только вторник.

— Можно пачку синего «Винстона»? — я шарил руками в карманах куртки. — А лучше сразу две.

— Ох, такой молодой, а лицо опухшее от пьянки. — продавщица искала сигареты в шкафу за прилавком.

Расплатился, рассыпая мелочь мимо ладони. Монеты катились и весело звенели. Одна упала на пол под стеллаж. Не стал поднимать. Зашагал в выходу.

— Мужчина, вы сигареты забыли, — окликнула продавщица.

Обернулся — две пачки лежали на прилавке.

Но я точно помнил, что забрал. Помнил, как убирал в карман куртки.

Вернулся, взял.

— Может, пора завязывать?» — собеседница смотрела с неприязнью.

— Да, просто не выспался, — ответил я. Она хмыкнула и снова уткнулась в кроссворд.

Вышел на мороз. Чёрный силуэт стоял под фонарём у магазина. Рука незнакомца плавно поднялась в приветственном жесте. Я замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле.

Человек застыл. Шаг вперёд — не шелохнулся. Ещё шаг — так и стоит. Я видел, как от него поднимается слабый пар значит дышит, обычный прохожий. Но от осознания легче не стало. Пошёл быстрее, почти побежал. Пакет бил по ногам.

Ветер хлестал лицо, выбивая слёзы. Те застывали на щеках ледяной коркой. Снег хрустел под ботинками. Вдруг из темноты мусорных баков метнулась тень.

— Эй, братан, сигареткой не угостишь? — бомж возник прямо передо мной, протягивая грязную руку — чёрные пальцы, обломанные ногти, с жёлтой каймой. Лицо серое, опухший нос с красными прожилками. В щетине застряли крошки.

Он тяжело дышал, и изо рта вырывался пар, пахнущий перегаром и гнилыми зубами. Замутило. Схватил за рукав крепко, неожиданно сильно. Пальцы как клещи.

— Пусти! — крикнул я и шарахнулся в сторону, выронив пакет. Бутылки бахнули о лёд, пакет чипсов с грохотом лопнул. Картофельные крошки высыпались на землю.

Подхватив ношу, я рванул к дому.

Сзади донеслись обиженное ворчание и проклятия. Добежал до двери, оглянулся: чёрная фигура под фонарём исчезла. На том месте кружился снег.

У подъезда были следы. Женские, маленькие, аккуратные — босых ног. Я ворвался внутрь и захлопнул дверь, щёлкнул кодовый замок. Дыхание выходило облаками пара.

В подъезде пахло мертвечиной. Густой, тошнотворный запах забивал ноздри, оседал на языке. Так воняет дохлая крыса за холодильником. Зажал нос рукавом — не помогало.

Вокруг тихо, слишком тихо. Ни телевизора за стеной, ни разговоров соседей. Ночь.

Наверху раздался звук. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Босые ступни по бетону. Кто-то спускался.

Медленно, размеренно. Каждый шлепок отдавался эхом в лестничном пролёте. Мокрый, липкий звук — будто шлёпали не по ступенькам, а по влажной грязи. Я представил мокрые следы, остающиеся на ступеньках от призрачных ног. Стоял, вжавшись в стену.

Шаги приближались. Третий этаж. Второй. Я бросился к лифту, нажал кнопку. Кабина пришла сразу — пустая. Заскочил внутрь, ударил по кнопке восьмого. Двери сомкнулись. Лифт пополз вверх, натужно гудя.

Сквозь створки слышал, как шлепки затихли на первом этаже — прямо у шахты. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. Пот заливал воротник, стекал по спине.

Считал этажи: третий... четвёртый... пятый... восьмой… На площадке вышел. Лампа гудела. Ноготь лежал у самого порога — вплотную к двери, будто пытался просочиться в щель. Внутри похолодело, по затылку побежали мурашки.

Теперь их было два. Рядом с первым, тёмно-красным, лежал второй — такой же, но чуть короче. Чуть светлее. С указательного пальца. Они лежали на расстоянии шага друг от друга.

Я перешагнул через них, стараясь не наступить. Сунул ключ в замок. Руки дрожали так, что едва попал в скважину. Металл скрежетал. Замок щёлкнул, дверь открылась.

В этот момент что-то толкнуло в спину — сильно, грубо. Порыв ледяного ветра, пахнущего подъездной гнилью, ворвался в квартиру. Я полетел на пол, ударился плечом о тумбу. Вспыхнули белые искры. Пиво покатилось из пакета.

Дверь захлопнулась; задребезжало зеркало. С вешалки сорвалась и упала куртка, накрыв сверху. Я остался лежать в темноте. Где-то на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап.

Сбросил куртку, поднялся, потирая ушибленное плечо — оно горело. Завтра будет синяк. Включил свет в прихожей. Замигал — раз, другой, третий — и погас. Щёлкнул выключателем ещё раз. Загорелся.

Прошёл в комнату, включил свет там. Загорелся. Налил пиво в кружку. Упал на диван. Руки дрожали. Сделал глоток — напиток ледяной, но помог.

— Ах… хорошо. — Ещё глоток.

И тут увидел зеркало.

В зеркале в прихожей кто-то стоял. Я замер с кружкой у губ. Отражалась пустая прихожая — вешалка, тумба, куртка на полу. А в отражении, у входной двери, стояла девушка. Белое лицо. Тёмные пряди — длинные, спутанные, мокрые, будто только что из воды.

Красный рот — разодранный, с неровными краями, воспалённый и влажный. Глаза — чёрные провалы, ни зрачков, ни белков. Медленно повернул голову. В прихожей никого.

Посмотрел в зеркало. Незнакомка стояла на месте.

Я видел лицо в деталях: тёмные разводы под веками. Следы от слез на щеках — засохшая тушь. На ней было то самое платье. С вечеринки. Девушка подняла руку медленно, плавно.

Она коснулась кривыми ногтями стекла изнутри. Раздался звук — длинный, протяжный скрип, от которого свело зубы. Мурашки побежали по спине табуном. На зеркале остались белые полосы.

А потом она улыбнулась. Медленно. Обломки зубов, влажный язык болтался внутри разорванного рта. Я закричал и швырнул кружку в зеркало.

Осколки брызнули на пол, застучали по плитке.

Стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустую раму. За ней — стена с обоями в цветочек, выцветшими, старыми. Никакой девушки. Только осколки и тишина.

Вышел в прихожую. Опустился на корточки и подобрал треугольный кусок. В нём отражался мой глаз — безумный, выпученный, с красными прожилками. Я не узнавал себя. Кто-то другой. Тот, кто медленно сходил с ума.

Разжал пальцы — осколок упал и разбился.

*****

Свет в квартире мигнул и погас. Я остался в темноте у дивана на полу. В углу комнаты что-то дышало — влажно, прерывисто. Я слышал каждый вдох и выдох, чужие, механические, неживые.

Нашарил телефон на журнальном столике, включил фонарик. Луч прорезал мрак — неяркий, белый, дрожащий. В углу никого. Обвёл лучом всю комнату: стол, ноутбук, книжная полка, окно, диван. Никого.

Поднялся, попытался включить свет — лампочка загорелась с третьей попытки. Зеркало в прихожей разбито, осколки валяются на полу. Выдохнул. Показалось. Перепил. Переутомился.

Но в глубине души знал — это не так.

Видел её. Улыбалась. Звук ногтя по стеклу до сих пор звенел в ушах — мерзкий до боли в зубах.

— Ахах, — вырвался нервный смешок. — Я схожу с ума. Или нет, — я сидел и грыз ногти.

Нужно выпить.

Не стал заморачиваться с кружкой, просто хлебал пиво из горла. Жадно глотал каждую каплю. Углекислый газ щекотал нос и щипал нёбо. Мысль билась о стенки черепа: я видел эту девушку раньше, помню её.

Призрак или проклятие?

Успокоиться не получалось, как бы бредово ни выглядела ситуация, я уже не мог взглянуть на неё трезво. А значит, нужно попробовать защититься.

Сел за ноутбук, открыл браузер. Набрал в поиске: «как защититься от призрака».

«Чтобы защититься от призрака, нужно думать как призрак» — выдал Гугл.

— Смешно, — глотнул из бутылки.

Под первой ироничной — ещё несколько разной степени полезности.

Кликал одну за другой, жадно вчитываясь. Форум «Мистика и Сверхъестественное» — тема с сотней страниц. Люди рассказывали о тенях в углах, шагах в пустых комнатах, голосах, зовущих по имени. Сайт «Паранормальные явления» — чёрный фон, белые буквы.

Блог ясновидящей из карельской глубинки обещал снять любое проклятие за три сеанса. Советы давались разные: молитвы, соляные круги, святая вода, серебро. Хватался за каждую рекомендацию, как утопающий за соломинку.

Какая чушь.

Но когда ты пьян и напуган по-настоящему, готов поверить во что угодно. Даже в святую воду. Даже в «Отче наш». Даже в то, что можно отгородиться от мёртвых линией из белых кристаллов. Соль. В шкафчике на кухне, начатая пачка.

Вышел в коридор, стараясь не смотреть на битое стекло. Взгляд сам скользнул туда. В одном из осколков мелькнули чёрные полосы. Отдёрнул ногу. Ничего. Просто отражение. Просто тень.

На кухне темно, включил свет. Достал пачку — руки дрожали, немного соли просыпалось на пол. Крупинки хрустнули под тапками. Вернулся в комнату.

Квартира, залитая светом, казалась безопасной.

Рассыпал соль на пороге — белый порошок лёг неровной линией. Прочитал «Отче наш». Слова помнил с детства — бабушка была набожной, часто таскала меня в церковь по воскресеньям. Голос казался чужим, фразы неуклюжими. Язык заплетался на каждой строчке.

— ...и прости нам долги наши... — запнулся. Долги. У меня был долг перед одной девушкой — огромный, неоплаченный.

Прочитал до конца через силу. Перекрестился — впервые за долгое время. На автомате.

Стало чуть спокойнее. Совсем чуть-чуть. Сел на диван, открыл новую бутылку, выпил треть залпом. Час. Два. Три.

Никаких изменений. Убедил себя, что сработало. Что поверил в какую-то глупость. Призрак — выдуманный воспалённым мозгом — отступил.

Задремал. Снилась бесконечная квартира, комнаты сменяли друг друга. В каждой что-то не так: мебель переставлена, окна выходят в кирпичные стены. Шёл и шёл, не в силах остановиться.

В каждом помещении на полу лежал ноготь — красный. С каждым разом ближе. В последней комнате — россыпь, как лепестки мёртвых цветов.

Проснулся оттого, что на кухне раздался смех. Женский, тихий, переливчатый, почти нежный. Замер. Выдохнул и пошёл на звук.

Старый пол скрипел под ногами. Дверь на кухню приоткрыта.

— Я же не трогал дверь. — Сердце забилось в горле.

Смех стих. Я стоял на входе и не мог заставить себя толкнуть створку. Ладонь вспотела.

— Вух… — Толкнул — дверь распахнулась с тихим скрипом.

Шагнул вперёд. В этот момент свет погас и кто-то прыгнул на меня из темноты.

Холодные пальцы вцепились в плечи — ледяные, мёртвые, с длинными ногтями. Почувствовал, как они впиваются в кожу сквозь футболку. Пять точек боли на каждом плече. Увидел лицо — белое, с разодранным ртом. С языка капала горячая слюна. Я завопил и рухнул на пол, прикрывая голову.

— Ты! — вырвался хрип, мои руки бесполезно молотили воздух.

Свет моргнул и зажёгся.

Надо мной — потолок с жёлтым пятном. Никого. Сел, потирая локоть.

На плечах — синяки. Две точки спереди, восемь сзади. Следы ногтей. Она была здесь. Я точно знал.

Соль на пороге комнаты рассыпана — будто кто-то прошёл босыми ногами. Следы вели к дивану. Призрак был рядом всё время, пока я спал.

Представил, как она смотрит. Белое лицо склоняется над моим. Разодранный рот растягивается в улыбке. Замотал головой, отгоняя образ. А он не уходил — вцепился в мозг.

Закрыл глаза и попытался думать. Рекомендации из интернета не помогли. Один пользователь писал: «Призраков притягивает чувство вины, их можно прогнать, попросив прощения, исповедавшись».

Теперь совет всплыл в голове. Признать вину перед ней.

Открыл рот, чтобы сказать хоть слово. «Прости». «Я мразь и урод».

Не успел. Стены начали меняться.

*****

По обоям ползли полосы — тонкие, белые. Будто кто-то провёл ногтями. Одна, вторая, третья, десятая, двадцатая. Следы от когтей покрывали стены, потолок, приближались.

Крутился на месте, пытаясь уследить. Полосы возникали быстрее, чем мог заметить. Звук стоял такой, будто крысы скреблись в картонной коробке. Непрерывный, сводящий с ума шум.

Зажал уши руками — звук проходил сквозь ладони.

По потолку кто-то бегал. Топот — частый, дробный, тяжёлые шаги. Вжал голову в плечи. Топот переместился в коридор, потом на кухню. Снова в комнату. Надо мной.

Прямо над головой.

Чувствовал, как вибрирует перекрытие. Части потолочной плитки падали на голову, плечи, дрожащие руки. Лопнула лампочка, осыпав меня стеклянной крошкой. Вторая замигала и загудела.

Под потолком появился бумажный квадрат — выцветшая фотография, с загнутыми углами. Медленно спланировала вниз, покачиваясь. На снимке молодая девушка в ярком платье. На губах озорная улыбка.

— Олеся! — Я её вспомнил.

Бумага покрылась чёрными волдырями. Изображение изменилось. Улыбка сползла. Глаза стали чёрными, рот разорвало.

Я отдёрнул руку — снимок упал на пол.

Студенческое общежитие. Вечеринка в честь сессии. Дешёвый портвейн, гитара.

Олеся — тихая, влюблённая, доверчивая. Смотрела на меня весь вечер. Чувствовал взгляд, даже когда отворачивался. Потом все разошлись. Она осталась. Махнула залпом бокал и призналась в любви.

— Я тебя… давно люблю… с первого курса — Девушка запиналась и краснела.

А я заулыбался глупо, по-пьяному. Поцеловал. Дальше всё случилось само. Пьяный секс. Ничего особенного. Очередная победа. Новый пунктик в списке.

Следующим вечером, за пивом, похвастался друзьям. Мол, смотри какая, даже разводить не пришлось, напилась и сама в койку прыгнула — шлюха. Сплетни разлетелись за день.

Кто-то добавил деталей, кто-то имён. Олеся перестала выходить из комнаты. Видел её раз — в коридоре, с пакетом из аптеки. В мою сторону не посмотрела.

Через несколько часов к общежитию подлетела скорая, девушку увезли, но спасти не смогли. Сосед рассказал. Я сбежал и неделю не возвращался. Не хотел видеть друзей, соседей. Никого. Потом перевёлся и забыл.

Теперь она вернулась за мной. Мстительный дух. Фотография вспыхнула, оставив пепел.

Почувствовал острую боль. Когти полоснули по щеке. Вскрикнул, схватился за лицо. На пальцах кровь.

Вторая царапина — по руке, глубокая, разорвала мышцы.

Третья — по груди. Края раны расходились, обнажая мясо. Бросился в коридор, но когти были везде.

Скребли по стенам, по полу, по мне. Крутился, отбивался, молотил кулаками воздух. Бесполезно — не видел их. Только чувствовал. Лезвия. Десятки лезвий. Кровь текла по голове, рукам, капала на пол.

Проводка заискрила. Ярко-синий язык пламени с треском вырвался из розетки. Лизнул обои, те занялись с тихим шелестом. Огонь побежал к потолку, пожирая бумагу.

Стало жарко.

Дым заполнил квартиру — едкий, чёрный. Забивал лёгкие. Закашлялся, опустился на четвереньки. Когти всё рвали тело. Чувствовал, как вгрызаются в грудь.

Я орал, крутился на полу, извивался от боли.

Рёбра трещали — одно, другое, третье. Хруст ломающихся веток.

Что-то холодное пробиралось внутрь, раздвигая мышцы и кости.

Сосуды рвались, кровь хлестала толчками. Боль такая, что уже перестал кричать. Только хрипел, пуская кровавые пузыри. Во рту — железный вкус. Невидимые пальцы сомкнулись на сердце.

Горячее, бьющееся в чужой хватке. Трепыхалось, как пойманная птица. Пальцы сжались сильнее. Ещё сильнее. Каждый удар становился реже, слабее.

Сердце вырвалось наружу с влажным, чавкающим звуком. Повисло в воздухе, окружённое дымкой, всё ещё сокращаясь. Кровь хлестала на пол, на стены, на потолок.

Последнее, что увидел, — Олеся стоит надо мной. Глаза чёрные, две бездны. Улыбается. Сердце сжалось в последний раз и лопнуло, разбрызгивая кровь.

— Любимый, — прошептала она. — Теперь мы вместе.

Тьма.

*****

Следователь Николай Игнатьев перешагнул через обгоревший порог. В помещении пахло гарью и сладковатой гнилью. Этот запах он знал хорошо. Один из оперативников прижал платок ко рту и выскочил на лестницу.

В центре комнаты лежало тело. Грудная клетка разорвана — будто вскрыли изнутри. Рёбра торчали в стороны на фоне обгоревшей плоти. Лицо застыло в гримасе ужаса: рот открыт, глаза лопнули. На щеках глубокие царапины.

Стены покрыты следами ногтей — тысячи полос. Игнатьев присел на корточки. Что-то в чертах лица показалось знакомым.

Достал телефон, открыл базу данных. Антон Горелов, 32 года, фрилансер, ранее не судим.

На экране — старая студенческая фотография. Игнатьев замер. Помнил это лицо. Помнил фамилию. Антон Горелов — тот самый подонок, из-за которого его младшая сестра покончила с собой.

Олеся. Он искал его тогда, хотел посмотреть в глаза. Не нашёл. Горелов перевёлся, сменил номер, исчез. Теперь лежит здесь, с разорванной грудной клеткой. Игнатьев сунул телефон в карман и вышел на площадку.

В углу у двери валялись два накладных ногтя — красные. Точно такие же, какие носила сестра. Помнил, как она купила их на стипендию и хвасталась перед зеркалом.

— Смотри, Коля, красиво? — она вертела руками и смеялась.

Игнатьев подобрал находку, повертел в пальцах и сжал в кулаке. Костяшки побелели. Ногти впились в ладонь — он не заметил.

— Товарищ следователь? — оперативник ждал указаний.

— Работайте. Оформите как несчастный случай. Пожар. Сердечный приступ. Что угодно. — Игнатьев потупился. — Лишняя возня с бумагами нам не нужна.

Оперативник скрылся в квартире. Следователь остался стоять на площадке, глядя на серый бетон.

— Вот ты и попался, гандон, — тихо сказал он.

За окном начинался рассвет. Снег кружил между панельных девятиэтажек.

Город просыпался.

Рассказ из книги Карельская аномалия: Сборник страшных историй. https://litmarket.ru/books/karelskaya-anomaliya-sbornik-strashnyh-istoriy

Часть 1: https://pikabu.ru/story/trinadtsat_zhemchuzhin_14085846

Антон молчал.

Рука скользнула в карман, пальцы сомкнулись на рукояти револьвера.

— Ты не знаешь, во что влез. — Продолжил грабитель. — Положи шкатулку на пол, медленно, и уходи. Мы тебя не тронем. Нам нужно только ожерелье.

— Зачем вам ожерелье? — лисьи глаза сверкнули.

— Не твоё дело. — сплюнул бандит с фонарём. — Клади. У тебя три секунды. Раз. Два…

Антон выстрелил. Пуля ударила в плечо первому, фонарь покатился и луч запрыгал по стенам, по гробам, по костям. Второй выстрелил в ответ — промахнулся, каменная крошка брызнула в лицо.

Лисьев бросился в сторону. Ещё выстрел. Эхо от грохота в замкнутом пространстве ударило по ушам.

Второй прыгнул, сбил бармена с ног.

Мужчины покатились по полу — мусор с костями трещал и хрустел.

Хрясь!

Антон ударил кулаком в челюсть, противник хрюкнул, ответил наотмашь локтем.

Висок взорвался болью. Бармен ударил ещё раз и ещё, перевернул противника на спину и сел сверху. Тяжёлый, холодный камень удобно лёг в руку.

Взмах.

Орудие обрушилось на голову врага. Тело под Лисьевым обмякло.

Тишина. Только дыхание — хриплое, частое.

Антон встал, подобрал револьвер, осмотрел двоих. Живы, но без сознания. Обыскал карманы: никаких документов, деньги, несколько патронов и спичечный коробок — чёрный, без надписей.

Лисьев взял улику.

Мужчина вышел из склепа и побежал между могил — кресты, ангелы, мокрая трава. За спиной тишина. Потом крик. Выстрелы. Снова тишина.

Бежал долго, петляя между оградами, и выскочил к Заводскому каналу. Остановился, отдышался. Дождь лил, плескалась вода в канале — чёрная, маслянистая. Ожерелье, через стенки шкатулки в нагрудном кармане, жгло грудь — тёплое, живое, пульсировало в такт сердцу.

Антон пошёл к бару. Где-то позади, на Волчьем кладбище, двое приходили в себя и не знали, что делать дальше.

*****

Бурундуков сидел у стойки. кот дремал на подоконнике. Дождь закончился и в баре было тихо. Патефон молчал, газовый рожок горел ровно, чучело лисы скалилось со стены.

Риэлтор смотрел на дверь и ждал. Часы на стене не тикали, время застыло. Сколько прошло — не знал: час, день, неделя. В баре время не имело значения — одно долгое «сейчас», как сказал кот.

Дверь открылась. Вошёл Лисьев — плащ в грязи, на скуле ссадина, на виске кровь. Глаза жёлтые, усталые. Подошёл к стойке, достал шкатулку, открыл её. Ожерелье засветилось — тринадцать тёплых, розовых жемчужин.

Бурундуков протянул руку, не отрывая глаз от шкатулки.

— Нашли, — выдохнул он.

— Да, — ответил Антон.

Бурундуков хотел взять ожерелье.

— Сначала оплата. — Бармен отодвинул шкатулку.

Гул, низкий и вибрирующий, пошёл из-под пола. Бутылки задрожали, бокал тонко зазвенел, чучело лисы качнулось. Бурундуков схватился за стойку, пальцы побелели. Холод пошёл изнутри его тела. Что-то вытягивало из мужчины жизнь, медленно, понемногу.

Пять лет.

Риэлтор чувствовал, как слабеют руки, сохнет кожа и седеют волосы. Время уходило безвозвратно.

— Господи, — прошептал он.

Гул стих. Бурундуков обмяк, упал лицом на руки. Потом поднял голову — морщины стали глубже, глаза потускнели, виски запорошило сединой. Мужчина постарел.

Бар взял своё.

— Всё. — Антон отдал ожерелье и убрал шкатулку.

Медленно открылась дверь, приглашая посетителя выйти на свежий воздух. Риэлтор встал, шатаясь, подошёл к выходу и остановился, оглянувшись.

— Я смогу помочь дочери? — спросил он.

Антон молчал.

— Иди. — кот зевнул.— Продай цацку и спаси своего ребёнка.

Бурундуков вышел. Дверь закрылась.

Бар «Лисьи уши» исчез.

*****

Бурундуков стоял в переулке, его встретили серое небо и мокрая брусчатка на мостовой. Рядом глухая стена — ни вывески, ни окон, ни двери. Пустой переулок. Ветер, всё так же, гнал обрывки афиши, зазывавшей на последний день гастролей гипнотизёра.

Риэлтор пошёл по переулку, думая о ребёнке, жене и деньгах. Нужно продать то, что нашёл Лисьев, тогда дочь будет жить.

Шаги за спиной — быстрые, тяжёлые. Обернулся. Двое. Лиц не разглядеть.

Удар.

Резкая боль в правом боку.

— Перо в печень, никто не вечен. — Прохрипел нападавший.

Бурундуков упал лицом в лужу. Вода залила рот и нос. Было холодно, но совсем не больно. Только пустота клубилась чёрной тучей.

Двое склонились, торопливо обыскали тело и забрали ожерелье. Ни один не заметил, как одна жемчужина зацепилась за рваную подкладку кармана пиджака, треснула и осталась внутри.

Шаги стихли вдалеке. Бурундуков лежал. Дождь начинался снова — холодный и колючий.

*****

Майор Костров вышел из пролётки. Переулок оцеплен. Городовые кутались в шинели, морось висела в воздухе. Фотограф установил треногу.

Вспышка магния — белый дым. Ещё вспышка.

Майор присел над телом. Высокий, худой, лицо строгое — как топором вырублено: скулы острые, нос с горбинкой, цепкие, серые глаза.

Мужчина лет сорока пяти или старше. Пальто приличное, но поношенное. Следов борьбы нет. Удар острым предметом в правый бок. Смерть мгновенная.

Костров осмотрел карманы: бумажник пуст, часы остановились, портсигар, две папиросы, носовой платок и спичечный коробок с золотым тиснением «Бар Лисьи уши» без адреса.

Повертел коробок, открыл. Три спички, серные головки. Древесина пахнет ладаном, чем-то сладким и тяжёлым. Костров сунул коробок не в пакет для улик, а в карман пальто. Во внутреннем кармане пиджака нашлась жемчужина, крупная, розоватая. Достал, подержал на ладони — внутри мутная сердцевина, напоминающая дым.

— Майор, свидетелей нет. Переулок глухой. Никто не видел, никто не слышал, — окликнул городовой.

— Кто обнаружил?

— Дворник из соседнего дома. — ответил служивый. — Говорит — вышел за дровами, увидел тело, позвал городового.

— Что ещё говорит?

— Больше ничего не сказал.

Костров записал в блокнот: «Бар Лисьи уши. Найти». Спрятал блокнот. Жемчужину — в пакет для улик и пошёл к пролётке.

— Тело в морг. Карманы — опись: найдена розовая жемчужина, судя по следам, вырвана из ожерелья.

— Одна жемчужина? — спросил городовой.

— Одна. Остальное ищите. Осмотрите всё, весь переулок, каждый камень, каждую лужу.

Майор сел в пролётку. Лошадь тронула, колёса застучали по брусчатке. Костров смотрел вперёд. Возникла новая тайна и он должен её разгадать.

*****

В баре было тихо. кот сидел на стойке, вылизывая лапу. Антон стоял у окна, смотрел на дождь. Шкатулка от ожерелья лежала на столе.

— Ушёл? — спросил кот.

— Ушёл.

— Пять лет. — мурлыкнул кот. — Много для такого. Трудно будет — жена, дочь, долги.

— Не мне судить.

— Я это понимаю. Но ещё, я чувствую, что случилась беда — животное спрыгнуло на пол.

кот посмотрел на хозяина пристальным взглядом зелёных глаз.

— Ты же понимаешь, что будет дальше? Они знали про ожерелье и вернутся за тобой.

— Пусть. — Антон повернулся. — Больше я не буду их жалеть. — Жёлтые глаза блеснули.

Лисьев подошёл к патефону, завёл механизм и опустил иглу. Мелодия заглушила дождь.

кот запрыгнул на подоконник, смотрел в окно. Дождь снова стучал в окно.

— Следующий, — сказал кот.

— Что? — спросил Антон.

— Я чувствую, скоро придёт следующий клиент и он будет интереснее. — животное облизнулось.

Бармен натирал бокал, а бар «Лисьи уши» ждал нового клиента.

Глава из книги Бар Лисьи Уши.

https://litmarket.ru/books/bar-lisi-ushi

Дождь хлестал по крышам, срываясь с карнизов сплошным потоком, вода переполняла водостоки, низвергаясь на мостовые мутными каскадами, разбиваясь о булыжник миллионами брызг. Переулок у набережной Щученки тонул во мраке, густом и плотном, как дёготь, и даже свет газового фонаря, что шипел, захлёбываясь ветром и влагой, точно умирающий силится вдохнуть, не мог пробить эту сырую, вязкую темноту.

Ветер гнал по мостовой прелые листья, обрывки афиши — клочья мокрой бумаги. Реклама зазывала на представление заезжего гипнотизёра, части плаката трепыхались, разлетались по ветру, прилипая к фонарным столбам, мокрой кирпичной кладке и чугунным решёткам. Ни одному жителю Филинсбурга не было дела до представления в такую ночь.

Горели окна бара «Лисьи уши», тёплый свет витрины падал на брусчатку и играл золотыми бликами на мокром камне. Над входом покачивалась вывеска — лисья морда с торчащими ушами, казалось, что лиса смотрит на каждого, кто проходит мимо. Кронштейн поскрипывал жалобно и монотонно, точно отсчитывал минуты.

Изнутри сочилась мелодия саксофона — медленная, тягучая, с хрипотцой — мешалась с шумом дождя, плеском воды в водостоках и далёким, протяжным гудком парохода на Чёрной речке. Казалось, что сам город поёт свою мокрую песню, и бар подпевает в такт.

Антон Лисьев натирал бокал за стойкой, полотенце хрустело в пальцах, а стекло блестело, отражая свет газового рожка. Мужчина выглядел эффектно — острые скулы, твёрдый подбородок, рыжие волосы зачёсаны и блестят от геля. Лисьев напоминал модель, сошедшую с афиши модного салона — жилет из тёмно-зелёного сукна сидел идеально, облегая сухое, жилистое тело, рукава белой рубашки закатаны до локтей, открывая крепкие предплечья.

Движения бармена были скупыми, точными, выверенными до автоматизма. Антон поднял бокал к глазам, прищурился, и жёлтые глаза отразились в стекле — две колкие точки, горящие в полумраке, как угли, что никогда не угаснут. Поставил бокал, взял следующий — руки работали сами, выполняя привычное дело без участия сознания.

На стойке, растянувшись на полированном дереве, лежал чёрный кот — шерсть лоснилась, переливаясь в свете газовых рожков, точно мокрый шёлк. Зелёные глаза с золотыми искрами, глубокие, как омуты Щученки, смотрели на мир с ленивым презрением.

Крупный, тяжёлый хищник — не домашний любимец, а зверь, по случайности поселившийся среди бутылок и бокалов. Движения кота были ленивыми, но точными. Пасть приоткрылась в протяжном зевке, обнажив белые, острые клыки.

— Скука смертная, — сказал кот низким голосом.

Антон не ответил, продолжая натирать бокал.

— Третью ночь ни души, — кот потянулся, длинные когти царапнули красное дерево. — Вывеску смажь и поправь, скрипит, нервы выматывает. У меня, между прочим, тонкий слух и я слышу как скрипят ржавые петли и как ветер гуляет у тебя в голове.

— Вывеска в порядке, — ответил Антон, не поднимая глаз.

— Она скрипит, я слышу, — кот прикрыл один глаз, оставив только узкую щёлку, зелёная искра погасла.

Мужчина поставил бокал, взял следующий, а зверь перевернулся на другой бок. Стекло звякнуло и по воде побежали круги, когда хвост мазнул по графину. Животное проследило за этим движением с небольшим азартом.

— Может, в карты? — предложил он, дёрнув ухом. — В покер или в дурака.

— Ты жульничаешь, — сказал Антон сухо, в голосе не было укора.

— А это от того, что у меня совести нет, зато ума на троих, — кот снова зевнул, показав клыки.

Бармен не ответил, и патефон щёлкнул — пластинка кончилась и игла соскочила с бороздки, заскребла по краю. Тишина навалилась сразу, и в этой тишине дождь стал слышен отчётливее, скрип вывески и бульканье в водосточной трубе.

Где-то далеко хлопнула ставня, и звук этот прокатился по переулку, отражаясь от мокрых стен, множась и затихая. Город спал, закутавшись в дождь, как в саван, и только окна бара горели, зазывая клиента.

Кот поднял голову, уши встали торчком, а шерсть на загривке вздыбилась. Ноздри дрогнули, втягивая воздух, как у зверя, что почуял добычу.

— Клиент, — сказал он, в голосе появился интерес.

— Кто он? — Антон повернулся, не выпуская бокала.

— Мокрый насквозь, пальтишко дрянное и табачищем разит — дешёвым, кислым, — кот сморщил морду, будто учуял вонь. — Совесть гложет, тащит этот груз на себе, как мешок с дохлыми крысами.

— Понятно, — Бармен отложил полотенце. — При клиентах ты молчишь, как договаривались.

— А то что? Подумаешь, кот говорящий. — Животное фыркнуло и свернулось клубком.

*****

Стену бара сотряс гулкий удар, тёмный портал открылся резко, впуская ветер и брызги дождя. Вошёл мужик, промокший до нитки, с обвисшими пальто и шляпой, вода с одежды стекала на пол. Замер у порога, обвёл пустой зал диким, затравленным взглядом, а дверь за его спиной, тут же, затворилась сама — мягко, плотно и почти беззвучно, как мышеловка.

— Есть кто? — голос его дрогнул и сорвался на сип, словно он давно не говорил с людьми.

— Есть, — Антон поднялся из-за стойки.

Гость подошёл, табурет жалобно скрипнул под его весом.

Медный, затёртый портсигар щёлкнул в дрожащих пальцах и папироса выскользнула, покатилась по стойке, оставляя табачные крошки. Лисьев подхватил её двумя пальцами, и гость пробормотал «спасибо», не поднимая глаз.

— Спички? — спросил бармен, но мужик уже схватил коробок со стойки и чиркнул сам, пламя осветило его лицо: одутловатое, с мешками под глазами, с трёхдневной щетиной и носом в красных прожилках.

Огонёк плясал, отражаясь в расширенных зрачках, посетитель затянулся глубоко, жадно, выдохнул дым в потолок, и дым заклубился под газовым рожком, затянул его мутной пеленой, и свет мигнул.

— Бурбон есть? — спросил мужик.

Антон достал бутылку — тёмное стекло, дубовая пробка, этикетка с потёртым золотом и буквами «Old Kentucky, 1898». Налил в тяжёлый стакан, и янтарная жидкость заиграла бликами, бармен подвинул стакан гостю.

— Лёд? — спросил Лисьев.

— Не надо, — мужик выпил залпом, поморщился, поставил стакан. Антон налил снова. Кот приоткрыл глаз — зелёная искра вспыхнула и погасла — и следил за каждым движением гостя.

Антон знал, что клиенты рассказывают всё сами, потому что бар вытягивает правду — по капле, из самого нутра, тех тёмных глубин, куда человек сам боится заглядывать.

— Дождь, — сказал гость, глядя в стакан так, словно там было что-то, кроме бурбона. — Третью неделю, я думал — не кончится никогда, утром встаёшь — дождь, ночью ложишься — дождь, крыша течёт, кажется, что мы живём под водой.

Антон молчал, тяжёлые капли барабанили в окна, словно подтверждая слова гостя.

— Осень в Филинсбурге — это какое-то проклятие, — продолжил мужик. — Вы местный?

— Вроде того, — пожал плечами бармен.

— Я тоже, с Заречного, меня Бурундуков зовут, Алексей Бурундуков, — поправил себя торопливо, словно вспомнив, что надо представиться, а то невежливо. — Думал, выбился, училище окончил, в контору пошёл, недвижимость, сделки, деньги, жизнь, а потом — раз! — и клиент саданул ладонью по стойке так, что бокал подпрыгнул, а кот недовольно дёрнул ухом.

Гость покрутил стакан, и бурбон плескался на донышке — янтарный, тяжёлый.

— Жена хочет развестись, десять лет вместе, говорит — смотреть на меня тошно, и она права, потому что я врал, пил, получку спускал непонятно на что, а она ради дочки терпела, — гость затянулся, выдохнул дым в сторону, серое облако повисло в воздухе. — Дочке семь лет, Верой зовут, сидит у окна и ждёт меня каждый вечер, даже если я не прихожу, она всё равно ждёт.. А врачи говорят — порок сердца, врождённый, операция нужна, в Москву, к профессору Боткину, и стоит это десять тысяч рублей, а я всё продал, мебель, кольцо обручальное, часы отцовские — «Павел Буре», серебро, — всё продал, но не хватает, где взять деньги — я не знаю.

Антон взял новый бокал, и полотенце заскрипело — монотонно, успокаивающе, как звук метронома.

— Карты, долги, — продолжил Бурундуков. — Сперва по мелочи, в преферанс, в штосс, а потом крупно, и я занял… занял у Карасёва, он держит половину Филинсбурга, и проценты растут каждую минуту. Если не отдам через месяц — всё, меня найдут в канаве с перерезанным горлом, а жена даже не заплачет. Только дочку жалко.

Гость замолчал и уткнулся взглядом в стакан, словно искал там спасения.

— И ещё старуха эта, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Какая старуха? — Антон поднял глаза, жёлтые зрачки блеснули в полумраке.

Гость отвёл взгляд, рука с папиросой дрогнула, пепел упал, рассыпался серой пылью. Бурундуков затушил окурок в пепельнице, достал новую папиросу, пальцы ходили ходуном, а спички ломались одна за другой, смог зажечь только третью.

— Неважно, слушайте, — заговорил он быстро, захлёбываясь словами. — Мне сказали… в трактире на Рыночной… пьяный был, бормотал — есть бар, «Лисьи уши», если край, если некуда — увидишь, и помогут, найдут что угодно, хоть иголку в стоге сена, хоть истину на дне колодца. Я три дня искал, три дня по переулкам, по набережным, по задворкам, и все говорили — нет такого бара, бред, пьяные сказки, а сегодня я увидел свет, вывеску и вошёл.

— Вы хозяин бара? — Клиент поднял глаза — красные, влажные, с надеждой и страхом пополам.

— Да. — Кивнул Антон.

Гость сломал папиросу пополам, и табак посыпался на стойку, смешиваясь с пеплом.

— Есть ожерелье, старое, тринадцать жемчужин, царская работа, ещё Екатерина такие жаловала, оно было у старухи, у Веры Степановны — моей последней клиентки. Ожерелье она прятала, проклятым называла, и где оно — никто не знает, но если найти, можно продать, деньги — дочке, и Карасёву долг закрыть, и, может быть… — Бурундуков вздохнул, — начать всё сначала.

*****

Дождь барабанил в окна. Кот поднял голову и зелёные глаза вспыхнули, как два изумруда.

— Есть условие, — сказал Лисьев.

— Какое? — спросил гость.

— Сделка оплачивается не деньгами, — Антон поставил стакан, — я выполняю работу, а ты за это вы отдаёте пять лет оставшейся жизни.

— Вы шутите? — Бурундуков смотрел на Антона, замерев, точно кролик перед удавом..

— Нет, — покачал головой бармен.

— Какие пять лет? Это розыгрыш? Вы меня проверяете на искренность? — голос сорвался на фальцет и мужик размахивал руками, ища опору в воздухе.

Антон молчал, кот зевнул, обнажив клыки — зверь показывал, кто здесь настоящий хозяин.

— Цену назначаю не я, а бар, — блеснули жёлтые глаза.

Гость вскочил, табурет отлетел с грохотом в соседний столик, ваза с сухими цветами звякнула об пол. Кот насторожился, приподняв голову, глаза сузились, превратившись в две зелёные щели.

— Я ухожу! Это безумие! Вы сумасшедший! — закричал Бурундуков и повернулся к выходу.

— Сядь, — сказал кот, голос прозвучал негромко, но властно. — Дверь заперта, и ты никуда не уйдёшь, пока не примешь решение по сделке.

Бурундуков дёрнулся, как от удара током, уставился на кота, выпучив глаза, рот его открылся, закрылся, снова открылся — беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Кот... говорит, — выдохнул он.

— Заметил, — муркнул кот с явным удовольствием. — Ты вообще наблюдательный, с таким талантом тебе бы у царя в сыскном отделе служить, цены бы не было, а так пять лет — это дёшево, со скидкой, за вредность.

Бурундуков попятился, споткнулся и рухнул на пол, вцепившись в сиденье ближайшего стула так, что костяшки пальцев побелели.

— Почему я не могу просто уйти?! — выкрикнул он.

— Потому что ты дрянь, Алексей, — кот муркнул, растягивая гласные. — Но дрянь, которая любит дочь, и бар это видит, если в душе просящего есть хоть искра — он даёт шанс, последний шанс, потому что ты любишь дочь и готов за неё отдать что угодно.

Кот встал, потянулся длинно, с наслаждением, когти царапнули дерево, оставляя тонкие борозды, затем спрыгнул со стойки и мягко приземлился на лапы. Прошёлся по залу неторопливой походкой хищника — туда-сюда, туда-сюда, хвост трубой, — а потом вспрыгнул на подоконник и улёгся.

— Пять лет — это по-божески, со скидкой, потому что ты спасаешь детскую жизнь, — сказало животное.

— Я не понимаю, — Бурундуков перевёл взгляд на Антона, ища поддержки, но не нашёл, только жёлтые глаза, холодные и спокойные, смотрели на него без сочувствия. — Кто вы? Что это за место? Почему кот говорит? Почему дверь не открыть?

— Бар, — сказал Антон. — Вы пришли, вы попросили, теперь выбирайте: либо несколько лет жизни сейчас, либо, отказываетесь, уходите и забываете обо всём… вскоре ваша дочь умрёт.

Гул, низкий и вибрирующий, пошёл из-под пола, поднимаясь через ноги, через живот, отдаваясь в груди, в зубах, в кончиках пальцев. Бутылки задрожали, бокал зазвенел тонко и жалобно, на грани слышимости, вода в графине пошла рябью, словно в неё бросили камень. Глаза чучела лисы на стене вспыхнули алым — на секунду, на долю секунды, но этого хватило, чтобы Бурундуков вскрикнул.

Кот приподнялся, зрачки стали узкими щелями, а шерсть встала дыбом — чёрная, густая, искрящаяся.

— Бар ждёт, решай, но быстро, — сказал он.

Бурундуков зажмурился, и губы его зашевелились — то ли молитва, то ли ругательство, то ли и то, и другое разом, а пот катился по вискам, и гул нарастал, давил на уши, на глаза, и стакан треснул — тонкая змейка побежала по стеклу, ветвясь и разбегаясь. Вода потекла по стойке, и капли застучали по полу, гулкие, как удары метронома.

Кап.

Кап.

Кап.

— Я согласен! — выкрикнул Алексей, и голос его сорвался на визг.

*****

Гул оборвался разом, как отрезало, стакан стоял целый, вода на месте, бутылки замерли, и кот вылизывал лапу, его урчание было похоже на довольный смех.

— Ну вот, другое дело, а то я уж думал — разорвёт тебя, — промурлыкал он. — Обычно клиенты не тянут до последнего, а ты или крепкий… или глупый.

— Тогда за дело, — Антон сдёрнул плащ с вешалки, и тяжёлая ткань легла на плечи, блеснула медная пряжка, а револьвер скользнул в наплечную кобуру — воронёная сталь, барабан на семь патронов. Нож, сверкнув, ушёл в ножны на поясе. Все движения бармена были быстрыми, резкими, отточенными до автоматизма.

— Стойте! — Бурундуков поднялся, цепляясь за стойку, чтобы не упасть. — Что мне делать, тут сидеть?

— Да, — ответил Лисьев.

— А если вы не вернётесь? — клиент скрестил руки на груди, пытаясь унять дрожь.

— Тогда бар вас отпустит, но вы всё забудете, как будто-то отказались, — пожал плечами бармен. — Только, я всегда довожу дело до конца и возвращаюсь.

Антон остановился у двери, повернул голову.

— Старуха то, чьё ожерелье вы хотите забрать себе, ещё жива? — Жёлтые глаза блеснули в полутьме, как у зверя перед прыжком.

Бурундуков схватился за сердце, отшатнулся, пальцы скользнули по дереву, не найдя опоры, и рухнул на табурет, хватая ртом воздух. Антон вышел, и дверь затворилась за ним без звука.

Бурундуков сидел, тяжело дыша, а кот на подоконнике перевернулся на спину и хвост его качался маятником — влево-вправо, влево-вправо.

— Садись, — сказал кот, и в голосе его слышалась насмешка, — налей, выпей, а то лицо у тебя — краше в гроб кладут.

Бурундуков подошёл к стойке, плеснул бурбона в стакан, выпил, налил ещё и ещё.

— Он всегда такой? — спросил Алексей.

— Антон? — дёрнул ухом зверь. — Нет, он парень мягкий и весёлый, но не для всех.

— А ты кто?

— Я кот, просто кот.

— Ты не просто, а говорящий кот! — Не унимался гость.

— Я восхитительный, прекрасный, говорящий кот, — хвост животного покачнулся, — а ты ходячее разочарование с долгами, от тебя жена уходит, кредиторы дышат в затылок.

Бурундуков налил ещё, и животное следило за ним, не моргая.

— Почему вы помогаете людям? — Гость выпил.

— Помогаем не мы, а бар, Антон ищет, я слежу за порядком, у каждого своя роль, — кот вытянулся, — Антон — меч, я — голова, а бар — всё остальное, он судья, палач и сам решает кому помогать, а кому нет.

— А бар? Что он такое? — спросил мужчина.

— Бар, хм… был всегда, появляется, когда нужен, и пропадает, когда нет, обычные люди его не видят, а ты увидел, потому что дошёл до края, до точки, до самого дна, загнал себя в угол и не выбрался бы, но бар дал шанс. В тебе есть… — Кот осёкся, облизал лапу и провёл по уху.

— Что? — спросил Бурундуков.

— Любовь, наверное, ты любишь дочь, и это тебя спасло, пока… — животное прищурилось.

Кот прошёлся по залу, запрыгнул на стойку и сел напротив Бурундукова, глядя ему прямо в глаза — зелёные в красные.

— Пять лет — это большая цена, — сказал Бурундуков. — А сколько мне всего осталось?

— Ну как большая, смотря для кого. Для меня — треть жизни, для тебя — одна четырнадцатая. Ты не о том думаешь сейчас, лучше перебирай варианты, кому продать ожерелье и закрыть долги, — ответил кот.

Животное свернулось клубком на стойке, глаза закрылись. Бурундуков сидел и смотрел на чучело лисы, газовый рожок под ним мигал, отбрасывая дрожащие тени. Где-то далеко, на Чёрной речке, протяжно гудел пароход — низко, тоскливо, словно отпевал кого-то.

Мужчина налил ещё бурбона, выпил, закурил и начал ждать.

*****

Антон вышел в переулок, дождь хлестнул по лицу, заливая глаза и забираясь за шею ледяными струйками. Лисьев поднял воротник плаща, натянул шляпу ниже.

Улица была пуста, только брусчатка блестела в жёлтом свете фонаря, а чёрная вода лизала гранит набережной. На другом берегу, за рекой Щученкой, темнели корпуса Заречного острова, фабричные трубы выдыхали серый дым, смешивая его с низкими тучами.

— Ну и ночка, — пробормотал Антон, втягивая холодный воздух. — В такую погоду только книжку читать в кресле у камина.

Мужчина зашагал быстро, разбрызгивая лужи. Трактный проспект вытянулся прямой линией, убегая в темноту, доходные дома с облезлой лепниной стояли по сторонам, как молчаливые стражи. Голые ветви деревьев мокли под дождём, царапали небо и скрипели под ветром.

Дом тридцать четыре — шестиэтажная громада, в парадной было темно, пахло кошками, варёной капустой и сырой штукатуркой. Антон чиркнул зажигалкой, и пламя осветило облупленные стены, щербатые ступени, шаткие чугунные перила. Аккуратно поднялся на третий этаж, скрипя ступенями. На втором этаже кто-то кашлянул за дверью и затих. Семнадцатая квартира раньше была опечатана, но сейчас печать сорвана и валялась на полу, затоптанная грязными сапогами.

— Тут уже побывали, — прошептал Антон, берясь за ручку. — Вопрос — что нашли?

Бармен толкнул створку, и дверь подалась с тяжёлым, ржавым скрипом. Его встретил хаос: мебель перевёрнута, ящики выдраны из комода, половицы вздыблены и обнажают чёрные провалы, обои свисают клочьями, обнажая щербатую штукатурку.

На полу — осколки посуды, мятые бумаги, тряпьё, пух из вспоротых подушек, и всё это лежало слоями, как геологические пласты чужой трагедии. Кто-то тщательно перерыл помещение, и, судя по свежей грязи, совсем недавно.

Антон присел, поднял фотографию — женщина лет тридцати, платье с глухим воротником, шея закрыта, кто-то стоял рядом, держал её за руку, но край снимка оборван. На обороте — цифры «17». Бармен сунул снимок в карман, поднялся и обошёл комнаты.

Кухня — разгром, спальня — разгром, гостиная — разгром, и везде одно и то же: следы грубого, торопливого обыска, и ничего стоящего, ни писем, ни записок, только запах старушечий, лавандовый, с примесью воска и лекарств. Вокруг плоская, звенящая тишина.

В гостиной на подоконнике стоял коричневый цветочный горшок. Лисьев пригляделся. Земля серая, потрескавшаяся, а растение — искусственное, с шёлковыми листьями и проволочным стеблем. Бармен перевернул горшок, содержимое заструилось серым водопадом. В комьях блеснул медный ключ.

— Кто же тебя спрятал, — выдохнул Антон, — и зачем?

За спиной скрипнуло, мужчина метнулся к стене, прижавшись спиной к холодной штукатурке. Рука легла на рукоять револьвера. Палец на спуске. В висках застучала кровь — быстро, гулко, как паровой молот.

Тишина — показалось? Нет, шаги на лестнице, тяжёлые, поднимаются быстро, двое или трое. Лисьев сунул ключ в карман и отступил к балконной двери.

*****

Входная дверь ударила в стену, в коридор влетели двое — крепкие, в кепках, надвинутых на глаза. Луч фонаря резанул по комнате, выхватывая разгром, перевёрнутую мебель, клочья обоев, серую землю на полу. Антон ушёл в тень за шторой, задержав дыхание.

— Шеф сказал, что спрятала, пока не сдохла, — хрипнул первый.

Ломик звякнул о пол.

— Ищи, — второй вытащил револьвер, крутанул барабан, щелчок прозвучал зловеще. — Не найдём — босс шкуру спустит, буквально, ты видел, что с Кривым стало.

— Тут всё перерыто уже, может, нашли? — обвёл взглядом комнату первый.

— Кто? Слух бы пошёл, аукцион бы объявили, но нет, тишина — значит, рой давай, каждый угол, каждую щель, — махнул рукой второй.

— Я тебе крот что ли? — буркнул первый, но двинулся в кухню.

Второй принялся осматривать комнату.

Антон задержал дыхание и медленно двинулся в темноте. Пять шагов до двери на балкон казались вечностью. Штора колыхнулась от сквозняка — едва заметно, но достаточно, и второй, как зверь, почуявший добычу, повернул голову.

Луч фонаря скользнул по шторе.

Бармен рванул к балкону, плечом вышиб дверь. Стекло брызнуло дождём осколков, зазвенело по полу, в лицо ударил ветер.

— Там, стоять! — заорал второй.

Грохнул выстрел.

Пуля вошла в косяк, вырвав клок дерева, щепки полетели в лицо, одна резанула по скуле. Лисьев перемахнул перила, ноги нащупали пожарную лестницу, мокрый металл обжёг ладони. Мужчина спускался, рывками перебирая перекладины.

Сверху — топот, крик, луч фонаря ударил в спину, и голос: «Вон он! Уходит, гад!»

Антон спрыгнул с высоты второго этажа, приземлился на мостовую. Боль прострелила колено — острая, горячая. Перекатился через плечо, вскочил и побежал. Пуля выбила искры из булыжника, вторая ударила в стену над головой, кирпичная крошка осыпалась на плечи и шляпу.

— Уходит! За ним! Вниз, вниз давай! — неслось сверху.

Лисьев нырнул за угол, прижался к стене, дыхание было рваным, а сердце колотилось в горле. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождём. Выглянул — на балконе двое, орут, тычут пальцами, один уже полез через перила, срываясь и цепляясь за ржавый металл.

Сейчас спустятся, надо бежать.

Бармен оттолкнулся от стены и побежал, ноги скользили по мокрому булыжнику, лёгкие горели, а за спиной топот, ближе и ближе.

— Стой! Стрелять буду, — донёсся крик.

Пуля взвизгнула где-то над ухом.

Подворотня — темнота, тупик? Нет, проходной двор, вонь помойки, ржавые баки, кучи гниющего тряпья. Антон перемахнул через ящики, один опрокинул. Тот загрохотал, покатился, рассыпая мусор. Бармен упал, ободрав ладони. Поднялся и снова побежал, хромая на ушибленную ногу.

Топот стих, Лисьев прижался к стене, тяжело дыша и вслушиваясь в ночь, в которой были только дождь и кровь, стучащая в висках. Отдышался, усмехнулся и сплюнул кровь с разбитой губы — солёную, горячую.

— Ну и ночка, — пробормотал бармен.

Антон достал ключ, повертел — тёплый, пульсирует, как живой — и спрятал в карман. Поднял воротник и зашагал вперёд, прихрамывая, дождь хлестал по лицу, город спал или делал вид, что спит.

Где-то позади, на Трактном, двое спустились во двор и бежали, хлюпая сапогами по лужам.

Светало.

*****

Утро наступило серое и безрадостное, дождь утих, но небо висело низко, тяжёлое, как мокрое одеяло, тучи слоились над крышами, цепляясь за печные трубы, в лужах отражалось мутное небо. Ветер гнал рябь по воде. Ввысь тянулся редкий, сизый дым. Антон стоял во дворе-колодце, привалившись плечом к сырой стене.

Коренастый дворник с седыми усами колол дрова у сарая. Топор входил в полено с хрустом, а щепки разлетались веером. Одет мужчина в кафтан с закатанными рукавами, на предплечье — выцветшая наколка: якорь. Кожа в старческих пятнах, но мышцы всё ещё крепкие, а движения точные, размеренные.

Раз — замах, два — удар, три — полено разлетелось.

Лисьев подошёл, слегка хромая. Старик опустил топор, посмотрел на бармена исподлобья. Глаза у него были светлые, цепкие.

— Чего надо? — голос сиплый, прокуренный.

— Я ищу Веру Степановну из квартиры семнадцать.

Дворник сплюнул, вытер лоб рукавом и с силой воткнул топор в чурбан.

— Нету её, померла, — сказал он.

— Такс, а вы её знали? — Антон достал блокнот из нагрудного кармана.

— Знал, хорошая бабка, я ей дрова носил, хлеб иногда, она спасибо говорила и деньги совала, а я не брал, жалко было, она сама еле концы с концами сводила, пенсия — гроши, квартира — единственное, что осталось, и ту отобрали, — дворник сел на перевёрнутый ящик, достал кисет, свернул папиросу грубыми пальцами — ногти в траурной кайме.

Затянулся глубоко и выдохнул. Дым смешался с сырым воздухом.

— А потом этот пришёл.

— Кто? — спросил Антон, отрываясь от блокнота.

— Риэлтор, мелкий такой, крысиные глазки бегают, пальтишко драповое, печатка на мизинце, золотая. Крутился вокруг дома месяц, всё высматривал, вынюхивал, — дворник затянулся, — я его запомнил, такие рожи не забываются.

— Потом зачастил, с конфетами, с коньяком, цветами даже — розы, белые, а я ему говорю: «Чего прилип?», а он: «По делу, хочу помочь, хороший я человек», и дом престарелых женщине обещал, с садом, с врачами, пальцы гнул и улыбался.

Папироса догорала, а дворник продолжал:

— Она одинокая была, муж умер давно, сын на японской погиб, родня — племянники — не навещали, а тут внимание, конфеты, разговоры, он каждый день ходил, каждый божий день. Вера растаяла и поверила, старая, больная, кому уже нужна?

— Она ему поверила? — спросил Антон.

— Поверила, мне потом сказала: «Коля, я квартиру подарила», я аж сел, кому? «Хорошему человеку, он обещал обо мне позаботиться», а я ей: «Вера Степановна, зачем, он же прощелыга, облапошил Вас?», она заплакала, поняла, видно, но поздно, бумаги подписаны, квартира ушла.

— Дальше. — Лисьев перевернул страницу блокнота.

— Он Веру вывез, я помогал грузить вещи, у неё два узла и клетка с канарейкой, птицу мне отдала, сказала: «Коля, не бросай», вон, — дворник кивнул на сарай.

На полке у окна, стояла клетка, а в ней жёлтая птица прыгала по жёрдочке, и заливалась трелью, яркая, живая. На фоне серого неба, как сгусток солнца.

— Куда риэлтор перевёз Веру Степановну? — спросил Антон.

— В ночлежку, на Грязную улицу, — дворник встал — там и померла через месяц, — взял топор и провёл по лезвию, палец окрасился красным. Дворник слизнул кровь, не глядя, взял полено, поставил на чурбан и ударил.

Бах!

— Я её навещал один раз, принёс хлеба и чаю. Вера лежала, увидела меня — улыбнулась и сказала: «Коля, не вини, я сама, глупая», а потом посмотрела в потолок: «Хочу избавиться от этого проклятия», я спросил — «От какого?» — а она головой покачала, мол, неважно, и всё.

Дворник замолчал и смотрел на топор.

— Ещё что-нибудь? — спросил Антон.

— Просила открытки. Я принёс две, сестра в церковной лавке на Соборной служит, одну забрала, а вторая осталась.

— Покажете? — Лисьев шагнул ближе.

Дворник повёл его в каморку — маленькую, с печью, койкой и столом. На стене висел старый календарь с видами природы, а между страниц приколота открытка: церковь без куполов, старая кладка, окна узкие, как бойницы, и ни названия, ни адреса, только изображение. Антон взял её, повертел, но на обороте ничего не было.

— Вера Степановна не говорила, зачем ей? — спросил бармен.

— Нет, только сказала: «Там красиво, тихо», — ответил дворник.

Лисьев спрятал открытку в карман, дворник стоял у двери, вертя топор, а канарейка за его спиной пела.

Бармен пошёл к воротам, у арки обернулся — старик смотрел вслед. Снова начинался дождь, мелкий и колючий, а канарейка всё пела и пела.

*****

Бурундуков проснулся от тишины, шея затекла — спал за одним из столов, уронив голову на руки. Часы на стене стояли, стрелки замерли на половине двенадцатого, и сколько прошло — неизвестно. Кот лежал на стойке, ухо дёрнулось, и зелёный глаз приоткрылся.

— Проснулся? Ты храпишь, — сказал кот.

— Я не храпел, — возразил Бурундуков.

— Храпел, как пароход на Чёрной, я чуть не оглох! — животное зевнуло, показав клыки.

Бурундуков встал, размял шею и подошёл к стойке.

— Есть хочу.

— Бар не ресторан, здесь пьют и закусывают, — кот перевернулся на другой бок.

Мужчина налил воды из графина и выпил. Вода отдавала металлом, поморщился, поставил стакан на стойку.

— Откуда ты знаешь, что Антон вернётся? — спросил он.

— Он опытный, не в первый раз работает, но это дело тёмное. Чувствую, что ожерелье — не просто цацка и за ним охотятся, — кот смотрел на риэлтора, не мигая.

— Кто?

— Спроси что-нибудь попроще, например, зачем ты вообще в долги полез, — зверь зевнул.

— Ты давно здесь? — спросил Бурундуков, садясь на табурет у стойки.

— Сколько себя помню, время в баре — странная штука, снаружи день, ночь, день, а здесь одно долгое «сейчас», — ответил кот.

— Ты поэтому говоришь?

— Не твоё дело, — кот потянулся. — Ты лучше подумай, что будешь делать, когда отсюда выйдешь.

— Продам ожерелье и отвезу дочь к Боткину, она поправится, — сказал Бурундуков.

— А старуха? — кот облизнул лапу.

Бурундуков замолчал.

— Молчишь, правильно, ты её убил, — кот провёл лапой по уху, — своей жадностью. Женщина умерла в ночлежке, одна, на жёсткой койке, без денег и надежды, ты её туда отправил и из-за чего? Жалкой квартирки.

— Я не хотел, — прошептал Бурундуков.

— Не хотел бы — не сделал, ты взрослый человек, у тебя дочь. И всё равно сделал, потому что жадность, деньги, долги. А теперь здесь просишь помощи. Бар даёт больше, чем такая сволочь, как ты заслуживаешь, — кот спрыгнул со стойки, прошёлся по залу и вспрыгнул на подоконник, сев спиной к Бурундукову. — Я не судья, конечно, но вижу, что ты плохой человек, но любишь дочь, это не оправдание, а просто факт, который даёт тебе шанс, не упусти его.

Бурундуков молчал и смотрел в спину коту, вода за окном текла по стеклу, где-то далеко прогудел пароход. Дождь усилился и капли барабанили по карнизу. Кот сидел и мурлыкал какую-то грустную мелодию.

*****

Антон шёл по Грязной улице, это была окраина, с бараками, заборами из горбыля, ржавым железом и грязью, что месилась под ногами. Пахло хлоркой, дымом и нечистотами, вдали коптили небо трубы. Над Заводским каналом висел пар — серый, густой, смешивался с тучами, оседал на крышах. Люди здесь жили недолго, умирали быстро, Филинсбург не щадил никого, особенно бедных и старых.

Ночлежка — длинное здание с облупленной краской. Вывеска «Дом спасения» лишилась буквы «м», так что осталось «До спасения». Окна забиты фанерой, кое-где фанеру выбили, дыры забили тряпьём. На крыльце спал пьяный мужик в рваном тулупе и сапогах без подошв. Опухшие пальцы торчали наружу — синие, распухшие. Антон перешагнул через него и вошёл.

Длинный коридор вёл вглубь, а под потолком горела тусклая, жёлтая лампочка, по стенам расползлись зелёные подтёки. Пол скрипел от каждого шага. Смотритель сидел в каморке у входа и пил чай из жестяной кружки, увидев Антона, грубо спросил:

— Чего надо?

— Вера Степановна, жила здесь? — спросил Лисьев.

— Ага, померла месяц назад, — сказал смотритель.

— Я разыскиваю одну её вещь, по просьбе родственников, может, Вера Степановна что-то тут оставила?

— Ничего у ней не было, два узла и всё: одежда, гребешок, молитвенник, — смотритель почесал затылок и зевнул.

— Можно посмотреть её место? — спросил Антон.

Охранник пожал плечами, встал и повёл его в общую комнату с серыми стенами, где стояло двадцать коек с серым бельём. У окна стояла пустая койка со свёрнутым матрасом и подушкой без наволочки на ржавой сетке.

— Здесь лежала, её место, теперь ничьё, желающих нет, все хотят поближе к печке, — сказал смотритель.

Рядом сидела старуха, перебирая чётки, губы шевелились. Антон подошёл, сел на соседнюю койку, пружины скрипнули.

— Вы знали Веру Степановну с соседней койки? — спросил Лисьев.

Старуха подняла мутные глаза, пальцы остановились.

— Верочка, добрая была. Плакала по ночам в подушку, старалась тихо, чтобы никто не слышал, но я всё слышала, — сказала женщина. — А в один из дней пропала.

— Когда это было? — Антон открыл блокнот.

— Прям перед смертью, встала утром и ушла на целый день, я испугалась, думала — померла где-то, но позже она вернулась, счастливая. Легла и больше не встала, я её спросила — где была? — не сказала, только улыбнулась, и всё, — старуха перекрестилась.

— Она ничего не оставила, вещи, письма? — Лисьев сделал пару заметок.

Старушка полезла под подушку и достала сложенный листок — страницу из календаря, там была нарисована та же церковь, что и на открытке: узкие окна, старая кладка. На обороте карандашная надпись кривыми буквами — «Мезенцевы».

— Вот. У себя держала, — сказала пожилая женщина.

Антон спрятал листок, затем осмотрел койку: под матрасом пусто, но в щели на полу, между досками застряла сухая веточка — то ли лавр, то ли верба, взял её, повертел и тоже сунул в карман.

— Спасибо, — сказал Лисьев, поднимаясь. — А мне нужно навестить одного знакомого.

*****

Подвал цеха на Кузнечной встретил запахом масла, металла и керосина. Слесарь — старик в кожаном фартуке, сидел у верстака, лампа под зелёным абажуром бросала круг света. В углу тикали часы, на стенах висели инструменты: напильники, отвёртки, ключи всех размеров, тиски, зубила — всё в идеальном немецком порядке.

Лисьев показал медный ключ, мастер взял его, повертел и цокнул языком.

— Медь, старая работа, бородка сложная, сейчас таких не делают, штампуют, а это ручная, штучная, на совесть, — сказал он.

— Есть возможность узнать, что он открывает? — спросил Антон.

Слесарь поднёс ключ к лампе, достал лупу, вставил в глаз и наклонился.

— Клеймо «В.П.», мелкое, почти стёртое, «Вечный Покой», похоронное бюро, через два дома, давно работают. Ещё мой отец с ними работал, — ответил он.

— Когда сделан?

— Недавно, но это дубликат, оригиналу лет семьдесят, а то и больше, хорошая работа, мастер знал своё дело, — слесарь вернул ключ.

Антон показал листок с надписью «Мезенцевы», мастер снял очки, протёр, снова надел, затем полез в шкаф и достал пыльную книгу в кожаном переплёте. Листал долго, водя пальцем по строкам и шевеля губами.

— Мезенцевы, склеп на Волчьем кладбище, участок четырнадцать, наши старые клиенты, мы им ворота делали. Захоронения идут с тысяча восемьсот тридцатых годов, купцы первой гильдии, дворяне, последняя запись — девятисотый год, молодой человек, двадцать пять лет, — прочитал старик.

— Спасибо, — сказал Лисьев.

— Удачи, Антон. — Мастер кивнул.

*****

Вечер опустился на город, фонари зажглись и ветер гнал воду вдоль Кузнечной. Прохожие прятались под зонтами, извозчики кутались в тулупы, а их лошади всхрапывали, цокая копытами по брусчатке.

Антон опустил воротник и вошёл в похоронное бюро «Вечный Покой». Узкое здание с пыльной вывеской, витрина заклеена траурными объявлениями — венки, ленты, фотографии покойных с датами и скорбными подписями.

Лысый клерк с накладными нарукавниками на рубашке, сидел за конторкой, перебирая бумаги тонкими, белыми пальцами. Увидев посетителя, снял очки и потёр переносицу.

— Слушаю, — сказал лысый.

Антон положил ключ на конторку.

— Ваша работа? — Медь стукнула о дерево.

Клерк взял ключ, повертел, кивнул.

— Наша, сделали недавно. Заказ от пожилой дамы — дубликат ключа от фамильного склепа.

— Фамилия? — Жёлтые глаза сверкнули в полумраке.

— Не могу разглашать. Конфиденциальность, — клерк покачал головой.

— Мезенцева? — Антон наклонился ближе к лысой голове.

Клерк помолчал. На лбу выступили крупные капли пота.

— Да. Она… Заказала дубликат, сказала — потеряла оригинал. Я отдал мастеру в работу. Заплатила наличными, спросила про Волчье кладбище... — клерк протёр лоб платком. — Я дал номер участка… Думал, родственников хочет навестить, а в склеп не попасть.

— Кто-то ещё спрашивал про неё? — Лисьев достал блокнот.

Клерк замолчал, пальцы его забарабанили по столу, пауза затянулась. Часы тикали.

— Приходили. Через неделю. — Лысый отвёл глаза. — Двое, солидные, хорошо одетые — пальто с бобрами, трости с набалдашниками. Спрашивали — заходила ли пожилая дама? Я сказал, что заходила, но сразу куда-то ушла.

— Почему? — Бармен делал записи в блокноте.

— Глаза у них были холодные, как у мёртвой рыбы на прилавке. Я испугался, сказал, что не знаю куда. Они ушли, но потом я видел, что за конторкой следят. Стояли на углу, курили, ждали. — Клерк поправил нарукавники. Руки его дрожали.

— Больше никто не приходил? — Антон убрал блокнот.

— Никто. Только вы, господин Лисьев. Будьте осторожны — это дурное дело, я чувствую. От этого ключа у меня мурашки. — сказал клерк, поправляя очки.

Антон взял ключ и вышел. Дождь усилился, ветер рвал вывеску. Пора идти к Волчьему кладбищу.

*****

Кладбище, старое, заброшенное, лежало на северной окраине за Заводским каналом. Здесь не хоронили уже лет двадцать — только редких самоубийц или нищих, тех, кому не хватило на более престижное место.

Кресты покосились, ангелы лишились крыльев, ограды проржавели, мраморные плиты обросли мхом. Надписи стёрлись — имена, даты. Чья-то память, давно забытая.

Свет от городских улиц сюда не доставал и Антон шёл с карманным фонарём. Луч выхватывал надгробия, чугунные решётки, мокрую траву, склепы с проваленными крышами. Где-то ухала сова, шелестели кусты. Ветер завывал в голых ветвях деревьев.

Участок четырнадцать. Склеп Мезенцевых стоял в глубине — каменный, приземистый, заросший. Дверь приоткрыта, ржавая цепь валялась на земле. Мужчина толкнул створку. Скрип эхом заметался под сводами.

Внутри пахло затхлой сыростью. Фонарь осветил гробы со сдвинутыми крышками, кости, разбросанные по полу, черепа, что скалились новому гостю. Кто-то рылся здесь совсем недавно.

В нише Лисьев нашёл след от шкатулки — прямоугольный отпечаток на пыльном камне. Самой шкатулки не было. Луч фонаря скользнул по полу. В пыли лежал окурок — тонкий, дорогой, с золотым ободком. Отпечатки ботинок с военной рифлёной подошвой. Капли воска, свежие и белые.

Антон осмотрел нишу ещё раз. За ней оказалась вторая, скрытая каменной плитой. Сдвинута неплотно. Налёг, надавил и камень скрежетнул. Внутри стояла медная урна, слегка позеленевшая, с надписью: «Мезенцев Николай, 1875–1900».

Чуть дальше лежал свёрток — холщовая тряпица, перевязанная бечёвкой. Лисьев развязал её. Ткань соскользнула и показалась деревянная шкатулка, украшенная резьбой.

Под крышкой ожерелье. Тринадцать жемчужин, крупных, розоватых. Каждая светилась изнутри мягким, почти невидимым, светом и была тёплой на ощупь — будто живая.

— А вот и ты. — Антон закрыл шкатулку и сунул за пазуху.

Шаги за спиной уже знакомые, тяжёлые. Бармен развернулся. В дверях стояли двое, крепкие, в кепках, те, что были в квартире. У одного — фонарь, у второго — револьвер. Дуло смотрело Антону в грудь.

— Отдай. Теперь, это наше, — сказал тот, что был с оружием в руках.

Источник: https://news.mail.ru/politics/71252632

Военнослужащие Литвы, Польши и Франции проведут совместные учения «Отважный кабан» вблизи границ Белоруссии и Калининградской области, сообщает литовский портал Lrytas.

Мероприятия запланированы на период с 6 по 26 июня в зоне Сувалкского коридора.

«Главная цель международных учений “Отважный кабан — 2026” — проведение совместных военных операций и синхронизация действий союзных сил. Также будут совершенствоваться навыки, необходимые для обеспечения быстрой и эффективной защиты этого географически важного участка», — отмечается в публикации.

Сувалкский коридор представляет собой перешеек длиной около 100 км, расположенный между Белоруссией и Калининградской областью. Он проходит вдоль границы Польши и Литвы, отделяя страны Балтии от других государств НАТО. Литва обязана обеспечивать проход через коридор для российского транспорта.

Литовская сторона регулярно организует военные учения на данной территории.