Иван спустился в подвал, прошёл по коридору, стены которого были пусты — ни окон, ни осколков, ни пятен чёрной слизи. Пространство изменилось, очистилось. Лишь мерно гудели лампы.
Позади, раздался звук — влажный, чавкающий, как будто что-то большое волочило себя по бетону. Солнышков обернулся.
В дальнем конце коридора гасли одна за другой лампы, тьма надвигалась, а вместе с ней что-то ещё — бесформенное, вязкое, переваливающееся с боку на бок.
Разглядывать новую опасность не было ни времени, ни желания. Рядовой побежал в сторону запертой двери. Знакомая латунная ручка мелькала перед глазами. Ваня сунул ключ в замок. Руки дрожали. Замок не спешил открываться. Попробовал ещё раз, наваливаясь всем весом. Металл скрежетал.
Звук позади становился громче — чавканье перешло в топот, быстрый, неровный.
— Давай, давай… — Пот заливал глаза — Только бы не сломался — рядовой крутанул ключ с силой, чувствуя, как тот поддаётся.
Замок щёлкнул. Дверь открылась. За ней белёсая дымка — не коридор, не комната, пространство скрытое туманом. Воздух пахнул холодом, хвоей и болотной сыростью.
— Выбрался? — пробормотал Иван.
Солнышков ввалился в проём, захлопнув дверь за спиной. Что-то ударило с той стороны — глухо, тяжело, с такой силой, что дерево затрещало и выгнулось в косяке, — но преграда выдержала.
Иван упал на колени во влажный мох. Вокруг стоял лес. Карельский лес — берёзы, сосны, ели, замшелые валуны. Земля устлана палой хвоей и мхом. Ветви деревьев терялись в густом, молочно-белом тумане, который глушил звуки и скрывал окружение. Ни ветра, ни птиц, ни движения.
Солнышков поднялся, отряхнул колени. Двери, через которую он попал сюда, не было. Только сосны и туман. Проверил рацию — только белый шум.
— Надо идти. — Иван сорвал гарнитуру и повесил на шею. — Не догадались выдать карту с компасом.
Пошёл наугад вперёд, считал шаги, но снова быстро сбился. Внимательность никогда не была его сильной стороной.
Лес был одинаковым — сосна, ель, валун, берёза, снова валун. Мох пружинил под ногами, проваливаясь в скрытую воду. Ветви цеплялись за одежду, как костлявые пальцы.
Вдруг впереди, в тумане, проступили три тёмных силуэта. Человеческие фигуры. Стояли неподвижно, будто ждали. Солнышков остановился. Фигуры медленно, как по команде, шагнули вперёд. И рядовой увидел их лица.
Жуткие улыбки — точно такие же, как у Лимонова. Рты растянуты до неестественных пределов, глаза пустые, безумные. Улыбки, от которых кровь стыла в жилах. Одетые по старинке — так одевались ещё до войны. С виду обычные люди. Или были ими когда-то.
Чавк! Иван непроизвольно выстрелил в ближайшего человека. Тот слегка пошатнулся, но не упал.
— Блять. — Теперь бесполезный пистолет полетел следом за пулей.
Ваня повернулся и побежал в сторону, в обход фигур сквозь лес. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины на щеках. Ноги путались, задевали корни, проваливались в рытвины. Сзади догонял топот — фигуры двинулись за ним, не быстро, но неумолимо, преследователи знали — догонят, в любом случае догонят.
Солнышков бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через валежник, прорываясь сквозь кусты. Лёгкие жгло. Сердце колотилось где-то в горле. Ветка хлестнула над глазом, и за секунду мир залило красным.
Иван смахнул кровь, побежал дальше. Вдруг нога зацепилась за корень. Солдат полетел вперёд, руки не успели смягчить удар, и голова с размаху впечаталась в замшелый валун.
Вспышка боли — белая, ослепительная.
Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — звук: плеск воды, тихий, мерный. Потом — запах: сырость, тина, мокрый камень. Дальше — свет: серый, рассеянный, пробивающийся сквозь туман.
Солнышков открыл глаза. Он лежал на берегу небольшого озера. Рядом никого не было.
— Штаб, приём! — голос прозвучал хрипло, глухо. Пальцы пытались нащупать рацию и гарнитуру, но их не было. Никаких вещей рядом.
Иван сел. Голова закружилась. Ощупал затылок — волосы слиплись от запёкшейся крови, но рана была неглубокой, касательной. Повезло. Если бы удар пришёлся чуть иначе, мог бы и не проснуться вовсе. Поднялся на ноги, пошатываясь. Навалилась слабость — то ли от удара, то ли от голода. Солнышков не помнил, когда ел в последний раз.
Огляделся. Озеро было небольшим, метров сто пятьдесят в поперечнике. Тёмная вода — такая гладкая, что отражала небо как зеркало. Вокруг — берёзы, сосны, валуны. Противоположный берег тонул в тумане.
Иван подошёл ближе. На поверхности не было ряби — только гладкая чернота. Наклонился, чтобы зачерпнуть воды, и замер.
Из глубины, медленно, плавно, поднималось нечто. Огромное, бледное, бесформенное. Оно не имело чётких очертаний — скорее сгусток жира, обтянутый плотью, колыхался в толще воды, как медуза. Через полупрозрачное тело просвечивали внутренности и сосуды — чёрные, пульсирующие.
Существо проплыло под поверхностью, не нарушая глади, и скрылось в глубине. Тишина снова сомкнулась. Только сердце стучало где-то в ушах.
Ваня попятился от воды, развернулся и пошёл прочь, в лес. Солдат не знал, куда идти, просто шёл, потому что стоять на месте было нельзя.
Через некоторое время до его слуха донёсся новый звук — далёкий, ритмичный гул.
Стук колёс на стыках рельс. Звук был таким знакомым, таким родным, что Иван сначала не поверил. Остановился, прислушался. Гул не исчезал. Рядовой пошёл на звук, продираясь сквозь ветки. Гул становился громче, ближе. Солнышков ускорил шаг, почти побежал.
Позади, в лесу, что-то двигалось — ветки трещали, мох чавкал. То самое, что преследовало его ещё в коридоре.
Неописуемое, жуткое, невидимое.
Солдат чувствовал его кожей, спиной, затылком — холодное, липкое присутствие, которое накатывало волнами. Побежал быстрее. Деревья расступились, и Ваня выбежал на поляну.
Впереди был перрон. Обычный, советский, пригородный — бетонная платформа, табличка с названием станции: «Ладва», ржавая урна, деревянный навес. И поезд. Старая электричка, зелёная, с облупившейся краской, стояла у платформы, будто ждала его. Двери одного вагона открыты. Из окон льётся тёплый жёлтый свет.
Иван не раздумывал. Он взбежал на платформу, каблуки сапог простучали по бетону, прыгнул в открытую дверь и рухнул на деревянное сиденье. Двери закрылись с мягким шипением. Электричка тронулась — плавно, без толчка.
Вагон был пуст. Деревянные скамейки, тусклые лампы под потолком. За окнами проплывал туман — густой, белый, бесконечный. Ни станций, ни столбов, ни деревьев.
Но Солнышкову было спокойно. Впервые за долгое время — спокойно. Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Он выдохнул и закрыл глаза. Усталость навалилась мягкой, тёплой волной. Плечи расслабились. Иван почти задремал. Когда он открыл глаза, напротив него кто-то сидел.
Женщина. Лет тридцати пяти, с усталым, добрым лицом. Одетая в простое ситцевое платье. Смотрела на Ваню и тепло улыбалась. Солнышком знал её, хотя и плохо помнил. Помнил тёплую руку, что гладила по волосам, когда ему было шесть.
— Мама? — прошептал солдат.
Женщина ничего не ответила, только потянулась к рядовому и коснулась щеки. Тёплая, мягкая ладонь. Глаза мужчины наполнились слезами — впервые за много лет. Слёзы текли сами, беззвучно, и он не пытался их остановить.
Вокруг, по бокам, появлялись другие люди — смутные фигуры, родные и знакомые, которых он раньше не видел. Дед, погибший на фронте, — в гимнастёрке с медалями. Бабушка — в платке и с натруженными руками. Все были здесь, в этом вагоне, и все смотрели на него с любовью.
Понял, что этот поезд идёт в одну сторону. Что не вернётся. Что умер — где-то там. Не знал точного момента, но это не имело значения. Солнышков откинулся на спинку скамейки, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как становится легко и свободно.
Зашипела рация:
— …тело обнаружено в квадрате семь-четыре. Объект — мужчина, возраст около двадцати лет. Одет в форму солдата Советской Армии. На теле зафиксированы следы чёрной слизи неизвестного происхождения. Слизь покрывает конечности и грудную клетку. Частично лицо. Рядом обнаружена нательная камера. Приступаем к эвакуации.
Сержант поисковой группы говорил в рацию, стоя над телом. Рядом двое солдат в защитных костюмах укладывали труп на носилки. Лес вокруг был обычный — сосны, мох, валуны.
Солнце пробивалось сквозь ветви, и где-то в чаще кричала птица.
Тело Ивана Солнышкова лежало у подножия замшелого валуна. Глаза закрыты. На губах застыла едва заметная улыбка. Чёрная слизь медленно стекала с тела, собираясь в лужицу. Поблёскивала на солнце, переливаясь маслянистыми разводами.
Сержант наклонился и осторожно снял с груди погибшего массивную нательную камеру. Объектив был цел. Индикатор горел красным — всё ещё работала.
— Камеру изъяли. Возвращаемся на базу. Конец связи. — палец щёлкнул кнопку на рации.
Носилки подняли и понесли сквозь лес. Сержант шёл следом, вертя камеру в руках. Он не знал, что на ней записано. Он не знал, сколько часов блуждал этот парень по коридорам и как он попал сюда, к этому валуну.
Солнце поднималось выше. Лес молчал. Где-то вдалеке, за деревьями, прогудела электричка — низкий, протяжный звук, который растаял в осеннем небе.
