Пишу детективы, триллеры и ужасы. Тут публикую черновики, они будут редактироваться и дополняться.
Если вам интересны сюжеты с загадкой и события, холодящие кровь — добро пожаловать. Я не обещаю счастливый конец. Обещаю только одно: вам либо понравится, либо нет.
Бусти (публикую аудиоверсии рассказов и книг) https://boosty.to/den_gromvel
Личный сайт: https://gromvel.ru/
AutorToday: https://author.today/u/den_gromvel
Разработка Playable Ads https://playads-dev.ru/
Ноги вязли в чёрном иле. Каждый шаг давался с трудом — подошвы скользили по размокшей поверхности, покрытой слоем жирной, маслянистой грязи. Писк в ушах нарастал, превращаясь в многослойный вой — высокий, пронзительный, от которого сводило челюсти и слезились глаза. Мужчина зажимал уши ладонями, но звук не утихал, прогрызался изнутри.
Вода ушла полностью. Обнажилась огромная чаша — десятки метров чёрного, блестящего дна, уходящего пологим склоном к центру. Там, где раньше была глубина, теперь зияла дыра. Огромная, неправильной формы, словно в земле открылся провал в никуда. Края шевелились — это было нечто пульсирующее, живая плоть.
Вокруг провала стояли жители деревни Марва. Все, кого Воронов видел раньше. Баба Шура в ночной рубашке, путеец с женой, Николай, ещё люди — десятки фигур, выстроившихся неровными кругами. Головы наклонены в сторону обрыва. Глаза — сплошная чернота. На губах умиротворённые улыбки.
Над людьми кружились вороны. Огромная стая — сотни птиц, которых не было видно днём. Носились по кругу, заполняя воздух хлопаньем крыльев и хриплым карканьем. Тёмное живое колесо вращалось над чёрной дырой. Перья сыпались вниз, ложились на ил и на плечи стоящих людей.
Марина стояла в первом ряду. Нож всё ещё был в её руке. Кровь Ильи запеклась на лезвии тёмной коркой.
— Марин! — крикнул Воронов, бросаясь к ней.
Девушка обернулась. Чёрные глаза смотрели сквозь мужа. Но она узнала его.
Голос был чужим — низким, хриплым, словно говорила не Марина, а кто-то другой её ртом. Илья схватил жену за протянутую руку, попытался оттащить от провала. Пальцы девушки сжались с неестественной силой. Кости хрустнули. Воронов вскрикнул от боли, вырвал руку, отступил на шаг.
Толпа начала движение.
Люди шагали к дыре — не строем, но одновременно, словно получили команду. Первым умер путеец. Подошёл к самому краю, на секунду замер. Из дыры рвануло склизкое щупальце. Толстое, чёрное, блестящее. Обвило мужчину поперёк туловища, сжало. Раздался влажный хруст. Тело переломилось надвое. Верхняя половина упала на ил, нижняя исчезла в дыре. Следом донеслись чавкающие звуки — влажные, сочные, огромная пасть пережёвывала свежую плоть и кости.
Разорванный путеец ещё улыбался. Глаза, устремлённые в небо, были спокойны.
Следующей пошла жена путейца. Прижимала к груди ребёнка. Щупальце взяло обоих — аккуратно, почти нежно. Утянуло в дыру. Младенец даже не вскрикнул.
Остальные шагали следом. Один за другим. Щупальца хватали их, разрывали, утаскивали вглубь. Кровь заливала чёрный ил. Внутренности шлёпались на землю. Чавканье становилось громче, жаднее. Вороны кружили над бойней, заходясь в истошном карканье.
Николай — сосед — вошёл в дыру молча, без единого звука. Огромная туша тракториста исчезла в чёрной глубине. Илья стоял, парализованный ужасом. Писк в голове превратился в голоса. Тысячи голосов. Они шептали, кричали, звали. «Иди к нам. Встань с нами. Мы — едины. Мы — всё. Мы вырастем. Покроем планету. Чёрный шар. Булькающий. Чавкающий. Весь мир — один организм. И ты — его часть».
Марина шагнула к дыре.
— Нет! — Воронов бросился вперёд.
Щупальце вылетело из провала — быстрее, чем он успел добежать. Обвило девушку за талию. Кровь убитых соседей смешалась с её собственной — нож выпал из руки, лезвие блеснуло в свете красного маяка и исчезло в иле. Марина смотрела на мужа. Губы шевелились — она что-то говорила, но голоса в голове Ильи заглушали слова.
Щупальце рвануло обратно. Женщина исчезла в провале.
Илья закричал. Упал на колени. Пальцы вцепились в чёрный ил. Птицы кружили над головой, хлопали крыльями, каркали.
А тварь росла.
Чем больше людей поглощало существо, тем больше оно становилось. Края провала раздвигались, вспучивались. Из провала начало выходить тело. Огромная, чёрная, склизкая туша. Несколько пастей — широких, наполненных острыми зубами, расположенных в беспорядке по всей поверхности. Влажно открылись красные глаза с огромными чёрными зрачками. Смотрели на Илью. На деревню. На мир, что должен принадлежать только одному существу — этому чудовищу.
Голоса в голове взорвались. «Мы растём. Мы идём. Мы поглотим всё».
Воронов побежал.
Ноги скользили по илу, разъезжались. Падал, поднимался, снова падал. Щупальца били рядом — одно вонзилось в ил в метре от него, другое просвистело над головой. Мужчина уворачивался чудом — не думая, на одних инстинктах. Добрался до берега. Побежал по улице. Птицы бросились следом, преследовали его — стая неслась над крышами, закладывая виражи, шум крыльев и голосов слился в единый крик.
— Лиза. Нужно найти Лизу… Её не было с остальными. Взять УАЗик. Взять девочку. Уехать... Спасти хоть кого-то. Блять!
****
Дом Николая встретил тишиной. Дверь открыта. Внутри — темнота. Илья вбежал, задыхаясь.
Девочка сидела на полу в окружении рисунков. Десятки листов, разложенных по кругу. На каждом — спирали, щупальца, люди с чёрными глазами, вышка на горе. В руке — карандаш. Лиза подняла голову. Светлые глаза — единственные человеческие глаза во всей деревне — смотрели спокойно.
Воронов схватил её за плечи. Показал жестами: «Бежим. Опасно. Нужно уходить».
Девочка покачала головой. Взяла листок бумаги. Написала: «Я родилась здесь. Я не могу уйти».
— Почему? — мужчина выхватил у неё карандаш, написал корявыми буквами: «Нужно спасаться. Ты в опасности!».
Лиза прочитала. Покачала головой. Написала снова — медленно, аккуратно, будто проговаривала каждое слово про себя:
«Я чувствую это существо. Всегда чувствовала. Оно жило под горой и озером. Древнее божество. Ему поклонялись тысячу лет назад. Моя мама проводила ритуалы, чтобы успокоить его. Она растила меня как свою наследницу и жертву, на случай, если бог проснётся. Я слышала эту историю от отца, когда он напился. Если я отдам себя чудовищу — оно снова уснёт. Так было раньше. Так должно быть сейчас. Потому что он проснулся из-за нас. Та башня на горе разбудила.».
Илья читал и чувствовал, как внутри поднимается волна бешенства. Вырвал листок, скомкал, отбросил. Написал: «Нет. Не будет больше никаких жертв. Я сломаю вышку. Остановлю сигнал. Потом вернусь. Мы уедем вместе. Ты и я. Поняла?»
Лиза грустно покачала головой. Но спорить не стала.
Мужчина выбежал во двор. Сарай Николая. Там должен быть инструмент. Топор. Да какой топор, против пятнадцати метров стали. Может, канистра с соляркой.
Воронов рванул дверь.
Внутри пахло смертью. Тело собаки лежало на куче соломы. Огромный пёс был мёртв. Живот вспорот. Внутренности вывалены наружу. Чёрная жижа сочилась из разорванной плоти. Глаза — чёрные, остекленевшие.
В углу сарая стояла канистра с дизелем. Рядом — топор. Старая паяльная лампа на полке. Илья схватил канистру, лампу и топор. Последнее так, на всякий случай. Выбежал. Вороны кружили над головой. Красный маяк пульсировал над соснами. Из дыры на озере поднимался чёрный пар. То, что Лиза назвала божеством росло — край туши уже показался над вершинами деревьев.
****
Мужчина бежал к Кротовой горе, тропа петляла между сосен. Ноги скользили по влажной глине. Ветки хлестали по лицу. Писк в ушах стал невыносимым — к голосам добавился вой, скрежет, плач. Тысячи звуков, сливающихся в один. Воронов бежал, не останавливаясь.
Вершина. Вышка. Генератор гудел ровно, басовито. Красный маяк пульсировал над головой. Провода тянулись от генератора к передатчику. Аккумуляторные блоки тихо жужжали вентиляторами охлаждения в защитном кожухе.
Илья запустил генератор на полную мощность. Топором обрубил провода — искры брызнули во все стороны, одна попала на руку, обожгла кожу. Мужчина не заметил. Облил корпус соляркой из канистры. Зажёг паяльную лампу.
Птицы кружили над вышкой.
Воронов зажёг лампу и бросил пылающий факел в лужу горючего. Пламя вспыхнуло мгновенно — высокое, жадное, обжигающее лицо. Мужчина отскочил, побежал вниз по склону.
Когда Илья добежал к подножию горы, раздался взрыв. Всполох пламени осветил лес. Вышка накренилась, заскрипела, рухнула вниз. Металл лязгнул о камни. Искры разлетелись по мокрому лесу.
Красный маяк погас.
Писк в ушах резко стих. Голоса исчезли. На секунду наступила тишина — настоящая, глубокая. Воронов упал на колени, тяжело дыша. Лес вокруг молчал. Даже вороны куда-то пропали.
****
Занимался рассвет. Небо над озером порозовело. Солнце ещё не поднялось над соснами, но тьма отступала. Илья добрёл до метеостанции. На гвозде у двери висели ключи от УАЗика — те самые, которые он не мог найти ночью. Савельич, уходя, оставил их на видном месте. А Воронов всё прошляпил.
— Блять, а ведь мог, Марину спасти… — мужчина заплакал.
Дизельный двигатель завёлся с пол-оборота. Машина вырулила на разбитую грунтовку и покатилась к деревне.
Илья подъехал к дому Николая. Вышел. Огляделся. Птицы исчезли. Улица пуста. На земле — следы босых ног, ведущие к озеру. Дверь дома открыта. Мужчина обернулся к озеру и в ужасе замер.
Лиза стояла у дыры.
Чёрный провал зиял посреди илистого дна. Вокруг — кровь, внутренности, разорванная одежда. Существо уменьшилось, спряталось в дыру от солнечного света. Щупальца лениво ворочались по илу, словно сонные змеи.
Девочка стояла на самом краю. Смотрела вниз.
— Лиза! — кричал Воронов на бегу. — Стой! Да ты же не слышишь меня!
И девочка не слышала. Но, что-то заставило её обернуться в сторону Ильи. Посмотрела на мужчину. На его залитую кровью и соляркой одежду. На отчаянное, перекошенное лицо.
И улыбнулась.
Спокойно. Умиротворённо. Как те, кто уходил в дыру до неё.
И молча упала спиной вперёд — в чёрную глубину.
Раздался короткий всхрип. Чавкнули челюсти. Щупальца вздрогнули и начали втягиваться в дыру.
Илья добежал до края. Упал на колени. Дыра закрывалась. Чёрная жижа внутри бурлила, пузырилась. Щупальца исчезали одно за другим. Пасти закрывались. Красные глаза гасли.
Раздалось несколько подземных толчков. Дно озера задрожало. Из дыры начала подниматься вода — сначала тонким слоем, потом всё быстрее. Упругим, мощным потоком озеро наполнялось на глазах. Чёрный ил скрывался под прозрачной гладью. Кровь размывалась, исчезала.
Через два часа чёрная жижа снова стала озером. Вода лежала неподвижно, отражая розовеющее небо. Ни дыры. Ни щупалец. Ни людей. Только вода и тишина.
Илья стоял на коленях у кромки воды. Рыдал. Звал Марину. Кричал в пустоту. Утреннее солнце уже поднялось над соснами и весело играло на лёгких озёрных волнах.
Этой ночью Илья не сомкнул глаз из-за того, что случилось с Мариной. Сидел рядом с постелью, гладил жену по руке и пытался понять, что делать. Экраны смартфонов горели голубым светом, отбрасывая на стены дрожащие белые всполохи угловатых символов.
Пол слабо дрожал — не постоянно, а волнами, словно под домом что-то дышало. Марина лежала с открытыми глазами — почти чёрными, лишь тонкая серая каёмка осталась по краю радужки. Губы шевелились беззвучно, повторяя одно и тоже.
Вышка. Рассказ из сборника Карельская аномалия. Автор Денис Громвель.
Перед рассветом девушка закрыла глаза и задышала ровно — уснула. Воронов вышел на веранду покурить. Сел в кресло. Смотрел, как над озером поднимается туман и гаснут последние звёзды. Тело налилось свинцовой тяжестью. Мужчина отключился прямо в кресле, не донеся сигарету до рта.
Разбудил солнечный свет. Илья вздрогнул, выпрямился. Шея затекла. В доме гремела посудой Марина — ходила, что-то делала. Воронов вошёл. Девушка стояла у плиты, помешивая кашу. Дёрганные движения, резкие — не плавные, как раньше, а именно дёрганые, словно тело получало команды с задержкой.
— Доброе утро, дорогая, — сказал мужчина.
Марина обернулась. Лицо спокойное, но взгляд — отсутствующий, направленный куда-то сквозь стену.
— Доброе. Каша почти готова. Есть будешь?
— Что случилось ночью?
— Спала. — Девушка замерла на секунду. Повела плечом. — Ничего не помню.
— Ты говорила. Произнесла какую-то бредовую фразу — мы едины или что-то вроде того.
— Ой, да приснилось тебе, — жена поставила тарелку на стол, — садись, ешь.
Илья сел. Марина двигалась по кухне резко. Взяла чашку, руки задрожали. Осколки застучали по полу. Девушка посмотрела на осколки, потом на мужа. На губах появилась лёгкая улыбка. Зубы прикусили нижнюю губу. Тонкая струйка крови потекла по подбородку. Жена слизнула кровь и отвернулась.
— Ты… губу прокусила.
— Заживёт.
На вопросы она отвечала односложно, отстранённо. Будто всё происходящее не имело значения.
****
После завтрака Воронов пошёл к озеру. Нужно проветриться, подумать. Но то, что мужчина увидел на берегу, заставило забыть о ночных событиях.
Вода ушла на десять метров. Чёрное илистое дно обнажилось широкой полосой. Рыба лежала рядами. Головы повёрнуты в одну сторону — к Кротовой горе. Но не просто рядами. Тушки лежали волнами — изогнутыми линиями, расходящимися от одной точки, словно железные опилки вокруг магнита. Словно кто-то выложил их по линиям невидимого электромагнитного поля.
Глаза у рыб белые, как после кипятка.
Над озером стоял сладковатый запах — как от воды в колодце.
У кромки дна стояла Лиза. Глухонемая дочь Николая. Босиком. Отцовская куртка весела мешком на маленьком теле. Из ушей девочки текли тонкие струйки чёрной жидкости. Лиза не двигалась. Просто смотрела на гору. Обернулась, заметила Илью. Подняла руку и показала в сторону вышки. В другой девочка держала альбом. Воронов подошёл ближе. Лиза протянула рисунок.
На желтоватой бумаге карандашом нарисована Кротовая гора. На вершине — вышка. От вышки расходились спирали — жирные. От спиралей отходили чёрные щупальца. Тянулись к людям, стоящим вокруг. К головам. Входили в них. У всех нарисованных фигур закрашены глаза — сплошные чёрные круги.
Воронов перевёл взгляд на девочку. Та смотрела спокойно, будто показывала то, что видела сама.
****
Мужчина вернулся домой. Весь день просидел на веранде, глядя, как над озером собираются тучи. Тяжёлые, серые и чёрные. Облака акрыли закатное солнце, и на деревню опустился ранний вечер.
Перед тем как окончательно стемнело, Воронов снова пошёл к машине. Решил, вдруг, повезёт. Сел за руль. Повернул ключ. Тишина. Аккумулятор полностью мёртв. Ни щелчка. Ни искры. Мужчина вспомнил про УАЗик Савельича.
Нужно будет дойти до метеостанции, взять ключи. Если старик не откроет — выломать дверь. Другого выхода не оставалось. Только взять машину, забрать Марину и свалить из этой проклятой деревни.
Пошёл к дому. Жена сидела на веранде, глядя на озеро. В руке — кухонный нож. Тот самый, которым резали мясо для шашлыков. Лезвие тускло блестело в свете фонаря над входом.
— Я хочу туда, — произнесла девушка. Голос был ровным, без эмоций. — К остальным.
Жена встала. Движение получилось неестественным — словно тело подняли за невидимые нити, как марионетку. Воронов шагнул, попытался взять девушку за плечи. Марина вырвалась. С неожиданной, пугающей силой оттолкнула его. Нож мелькнул в воздухе. Острая боль обожгла предплечье. Кровь закапала на доски.
Марина даже не посмотрела на мужа. Развернулась, вышла с участка. И направилась в лес — туда, где тропа уходила к горе.
Воронов прижал ладонь к ране. Кровь сочилась сквозь пальцы. Мужчина забежал в дом, нашёл аптечку, кое-как перевязал руку. Выглянул в окно. Жены не было видно. Только туман плыл со стороны озера.
На деревню медленно опустилась ночь. Жильцы домов выходили на улицу. Баба Шура в ночной рубашке. Путеец в расстёгнутой куртке. Молодая жена путейца, босиком, с ребёнком на руках. И ещё люди. Много. Стояли молча, лица обращены к горе. К вышке. К красному маяку, что пульсировал над соснами.
У всех чёрные глаза.
Николай стоял среди них. Огромный, сутулый. Смотрел на гору. Дочери рядом не было. Жуткая процессия двинулась к озеру. Остановилась на берегу. Из леса появилась Марина. Спустилась и встала среди остальных. Всё происходило в полной тишине.
Илья выбежал из дома. Кричал, звал жену. Спустился к молчаливой толпе. Схватил девушку за плечи, тряс — бесполезно. Тело оказалось твёрдым, чужим. Марина не реагировала.
Колонна людей синхронно двинулась вперёд, по дну, прямо туда, где был центр озера. Мужчина остался на берегу один. Плюнул и побежал к метеостанции. Нужен был УАЗик. Нужно было спасти Марину. Вытащить из толпы, увезти, доставить в больницу.
Дверь метеостанции выломана изнутри. Доски, которыми старик заколачивал проёмы, валялись на земле. Внутри — разгром. Столы перевёрнуты. Карты, записки и книги разбросаны по полу. На стене — кровавые разводы. Запах мертвечины стал невыносимым.
Илья поднял лист. Почерк был неровным, дрожащим — сначала, затем буквы становились всё более резкими, кривыми. Последние строки были выведены с такой силой, что карандаш прорывал бумагу.
«Вышка разбудила то, что спало под горой. Оно всегда было здесь. Всегда. Мы его не слышали. Теперь слышим. Теперь мы — его пища. Теперь мы едины».
Воронов отбросил бумажку. Выбежал наружу. УАЗик стоял у крыльца — старый, зелёный, с брезентовым верхом. Мужчина дёрнул дверцу. Заперто. Ключи найти не смог, обыскал ящики столов, старую куртку геолога. Их не было, как и надежды на спасение.
Писк в ушах стал невыносимым.
Илья пошёл к озеру. Ноги сами несли его туда, куда ушли остальные.
КамАЗ «Север-Телеком» тяжело перевалился через дренажную канаву и замер на окраине деревни, утопая колёсами в рыжей карельской глине. Антон спрыгнул из кабины, сразу по щиколотку провалившись в холодное месиво.
— Серёга, ты говорил, тут дорога есть, — бросил парень, разглядывая испачканные ботинки.
— Это и есть дорога, — бригадир сплюнул в открытое окно. — Дальше только на тракторе.
Монтажник вытер руки о спецовку и огляделся. Посёлок выглядел так, словно его бросили ещё при Брежневе. Серые, потемневшие от сырости избы спускались по склону к озеру, которого почти не было видно — всё сожрал туман. Над крышами торчала ржавая мачта метеостанции. Ни души. Только мокрая грязь под ногами и запах болотной ржавчины.
— Живут же люди, — хмыкнул Антон и достал телефон.
Экран показал «Нет сети». Парень поднял руку выше, покрутился вокруг оси — ноль делений.
— И как они тут? Без связи?
— Привыкли, — Серёга заглушил двигатель. — Ты за этим сюда и приехал. Цивилизацию нести.
Гусеничный трактор с прицепом, надсадно сипя дизелем, выполз из-за поворота. Блеснул корпусом новенький дизель-генератор. Антон хлопнул ладонью по холодному металлу.
— Разгружаемся. Завтра заканчиваем монтаж. Вышка почти готова, осталось генератор подключить и прогнать тесты. Быстро управимся.
Ещё раз глянул на экран телефона, чертыхнулся и сунул аппарат в карман куртки. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: странно, что связи нет совсем. Обычно даже в глухих местах одна-две палочки пробиваются. Но здесь — мёртвая зона. Везёт, что спутниковый есть. Не пропадём.
— Ладно, мужики, — парень хлопнул в ладоши. — Работаем.
****
Лагерь располагался у подножия у Кротовой горы. Антон забрался на вершину перед закатом. Вид открывался жутковатый. Озеро лежало внизу чёрным зеркалом, подёрнутым паром. Деревня. Метеостанция. И плотная, давящая тишина. Даже ветер не шумел в кронах деревьев.
Бригадир протянул свой смартфон. По дисплею пробегала мелкая рябь — словно помехи на старом телевизоре. Пиксели вспыхивали и гасли, складываясь в подобие геометрического узора.
— Может, глючит? — Антон достал свой аппарат. Та же картина. Мелкая дрожь, рябь, узоры.
— Да хрен его знает, я руками работаю, в технике не бум бум.
— Ладно. — парень махнул рукой. — Не бери в голову.
Антон сунул телефон в карман. Но неприятное ощущение осталось. Будто чей-то взгляд сверлил спину.
— Ладно, пошли вниз. Завтра тяжёлый день.
Спускались молча. Сосны стояли не шевелясь. Даже комары исчезли, хотя обычно в карельских лесах от них спасу нет.
Утром бурили последние отверстия под болты для крепления генератора. Сталь вгрызлась в гранит. Антон следил за показаниями приборов. Работа шла по плану. Скала поддавалась туго, но техника справлялась.
К полудню Серёга ходил в деревню за водой. Вернулся хмурый.
— Там бабка какая-то, — сказал бригадир, ставя канистру на землю. — Стояла между деревьями в лесу. Глаза тёмные, будто вообще без белков. Просто стоит и пялит в одну точку.
Парень затушил сигарету о подошву ботинка. Вернулся к работе. Но слова Серёги засели в голове, как и та странная рябь на экране телефона.
К вечеру Антон решил сходить на метеостанцию. Спутниковый телефон сдох час назад, без видимых причин, пытались починить, но не вышло — бригада осталась без связи. Вышку запускать рано, а доложить на базу о работе нужно уже сейчас. Местный геолог, по слухам, держал у себя проводной аппарат.
Метеостанция стояла в километре от деревни. Приземистое бревенчатое здание с железной вышкой анемометра на крыше. Всё обнесено сеткой-рабицей.
Антон постучал в дверь. Старик открыл не сразу. Выцветшая фланелевая рубаха, седая щетина, воспалённые глаза.
— Чего надо? — прохрипел геолог, выпуская на гостя аромат свежего перегара.
— Здрасте! Вы же Алексей Савельевич, геолог местный, заведуете метеостанцией? Я Антон, специалист монтажной бригады. У нас связь накрылась. Можно от вас на базу позвонить?
****
Старик топтался у стола, шурша бумагами, пока парень крутил дисковый барабан аппарата.
— Уезжали бы вы отсюда, — произнёс геолог тихо. — Место нехорошее. Гора эта... Кротовая. Не просто так названа. Раньше здесь такое было. Люди пропадали. Ох...
Антон вздохнул. В каждой глухой деревне находился свой сумасшедший.
— Мы просто поставим вышку, отец, и уедем.
— Ох, ох. Нехорошее это место…
— Да, это пятая бригада… Да, связи нет. Телефоны сдохли… Ага… Почти закончили… Понял! Пока, пока!
Рычаг телефона звонко щёлкнул, когда Антон повесил трубку.
— Спасибо за связь, Алексей Савельич, не болейте, доброго дня!
Старик не ответил. Парень вышел. На душе было неприятно. Не из-за слов геолога — с деревенскими легендами монтажник сталкивался не раз. Что-то другое. Изнутри поднималась необъяснимая тревога.
Ночью Антону приснился сон. Много людей неподвижно стояли вокруг горы. Мужчины, женщины, дети. Все босиком. Смотрели на вышку немигающим взглядом. А у их ног расползалась чёрная жижа, выходящая прямо из земли. Густая, маслянистая. Пульсировала — словно дышала.
Парень проснулся в холодном поту. Сердце бешено колотилось. Густая темнота давила со всех сторон. Только гулкий храп Серёги с соседнего спальника убедил, что страшный сон отступил.
Антон сел, пытаясь отдышаться. Кошмар был ярким, почти осязаемым. Таким ярким, что парень ещё несколько минут видел эту булькающую чёрную жижу перед глазами.
— Уф, чего-то я переутомился, — пробормотал Антон, — завтра закончим — и домой.
Уснуть больше не смог. Лежал до рассвета, глядя в брезентовый потолок.
****
К вечеру следующего дня запустили вышку. Дизель чихнул, выплюнул облако сизого дыма и застрекотал ровно, басовито. Антон подключил контрольный ноутбук, запустил диагностику. Система ожила. Всё работало идеально.
При включении передатчика личные смартфоны всех членов бригады загорелись синим — на экранах поползли угловатые символы, складываясь в нечитаемые строки.
— Что за хрень? — Серёга тряс свой телефон. — Антох, глянь. Чё за иероглифы?
Антон посмотрел на свой аппарат. Те же символы. Экран не реагировал на нажатия. Телефон жил своей жизнью.
— Может, вирус? — предположил кто-то из бригады.
— У всех одновременно? — Антон покачал головой. — Не похоже.
Вспомнил слова старого геолога: «Место нехорошее». Вспомнил про старуху с чёрными глазами, ночной кошмар. В ушах зазвенело. Появился мерзкий тихий писк.
Маяк горел красным. Яркая точка монотонно пульсировала над сосновым бором.
— Ладно, — сказал парень, убирая телефон в карман. — Система работает. Мы свою часть сделали. Собираемся, уезжаем.
Оранжевый КамАЗ вырулил на разбитую грунтовку. Монтажник бросил последний взгляд на деревню Марва.
Озеро отступило от берега метров на пять. Обнажилась тёмная, блестящая полоса ила.
— Глянь, — сказал Серёга. — Вода ушла.
— Ну, бывает такое. Не из-за нас же озеро мелеет.
— Может, и не из-за нас.
Машина покатила прочь от деревни. На выезде Антон посмотрел в зеркало заднего вида. На берег вышли люди. Десятка два. Смотрели на гору, в сторону вышки. Писк усилился.
— Серёга, ты видишь?
— Вижу. Начальник, жми на газ!
Машина взревела и скрылась за поворотом. Деревня осталась позади. А писк остался с Антоном.
Илья проснулся поздно. Солнце уже перевалило за полдень и висело над озером размытым жёлтым пятном — не пробивало туман, лишь подсвечивало его изнутри. Мужчина лежал на спине, глядя в потолок. Белый шум ушёл. Оставил после себя лёгкий, едва заметный звон — как после долгого концерта.
Марины рядом не оказалось. Подушка хранила вмятину от головы, но простыня остыла. Звон посуды и запах мятного чая доносились с кухни.
— Доброе утро, — девушка выглянула из-за дверного косяка. — Ты спал как убитый. Я уже два раза чай заварила.
— Который час?
— Почти два. Ну ничего, мы отдыхаем, можно спать сколько хочешь.
Воронов сел на кровати. Голова тяжёлая, словно с похмелья, хотя не пили уже вторую неделю. Мужчина потёр виски, разгоняя остатки ночного звона.
— Опять этот писк, — сказал Илья. — Всю ночь. Под утро только отпустило.
— Это пройдёт, — Марина поставила на стол две кружки. — Стресс от разговора с начальством не прошёл, плюс, ты дымишь, как паровоз.
Девушка протянула кружку. Чай пах мятой, чабрецом и можжевельником. Воронов сделал глоток. Жидкость согрела горло, звон в ушах отошёл на задний план.
— Я пойду воды наберу, — Илья поднялся. — Нужно взбодриться.
Колодец находился у входа на участок — старый, с дубовым срубом и кованой цепью. Мох покрывал нижние венцы. Вода здесь ледяная, прозрачная, с лёгким привкусом железа.
Воронов налёг на ворот. Цепь натянулась, заскрипела. Тяжёлое ведро поползло вверх, расплёскивая воду. Мужчина зачерпнул эмалированной кружкой, поднёс к губам.
Привычный холод ударил по зубам, а вот вкус воды изменился.
В нём появилась сладость. Едва уловимая — как у перезрелых болотных ягод. А спустя секунду кончик языка онемел. Словно Илья лизнул батарейку.
Мужчина выплеснул остатки на пожухлую траву. Язык покалывало, не больно, но неприятно.
— Марин! — окликнул он жену, заглядывая в приоткрытое окно кухни. — Ты воду в чайник откуда брала?
— Из канистры, — отозвалась девушка, — а что?
— Вода в колодце изменилась, сладкой стала и от неё язык онемел.
Марина вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. Подошла к колодцу. Зачерпнула в кружку, сделала крошечный глоток. Выплюнула.
— Действительно странно. Может из-за бурения или дождём чего принесло. Ну ничего страшного, для чая пока канистру используем. Позже в город съездим, купим литров двадцать в магазине.
— И как местные эту пьют?
— Привыкли, наверное. — Марина вылила воду обратно в ведро. — Да и ты сам говорил, ещё вчера вода была нормальной. Пойдём, лучше, к озеру, погуляем.
Воронов кивнул. Неприятное ощущение на языке почти прошло.
На озеро вышли после лёгкого обеда. Туман к этому времени почти рассеялся, оставив после себя сырую дымку над водой. Марина сняла кроссовки, закатала джинсы до колен и вошла в воду. Охнула от холода.
— Илюша, посмотри. — Девушка замерла, глядя вниз.
Воронов подошёл. Вода у берега была красновато-мутной. По поверхности расплывались маслянистые разводы — радужные, переливающиеся на свету.
— Может, рабочие разлили дизель из генератора? — сказала Марина.
— Вероятно, но что пятно делает так далеко от скалы? — спросил мужчина.
Девушка не ответила. Настроение было подпорчено.
Решили погулять вдоль берега, собрать травы. Маслянистая плёнка не вязалась с образом чистого лесного озера.
****
Возвращались к дому в сумерках, так увлеклись прогулкой, что ушли дальше обычного. На подходе услышали надрывный лай. Пёс метался по соседскому двору — огромный лохматый волкодав натягивал цепь так, что штакетник ходил ходуном. Собака скулила, рыла землю у будки.
— Коля! — крикнул Илья соседу, с которым успели поздороваться всего пару раз за время отдыха.
Дверь дома открылась. Мужчина вышел на крыльцо — хмурый, с покрасневшими глазами. Швырнул животному кусок сырого мяса.
— Привет, соседи! — махнул рукой Николай. — Не переживайте. Скоро успокоится.
Пёс на секунду замер, схватил подачку и унёс в будку. Затих. Николай развернулся, хлопнул дверью.
Илья переглянулся с женой.
На крыше сарая ворон стало ещё больше. Теперь их было не меньше двадцати. Покрывали шифер, напоминая злокачественную опухоль. Всё так же сидели неподвижно.
— Жутковато. — Марина передёрнула плечами. — Никогда не видела столько ворон в одном месте.
— Может, он их кормит.
Девушка ещё раз посмотрела на чёрные силуэты и ушла в дом. Илья задержался. Что-то в поведении этих птиц было неправильно — сидели молча, как изваяния.
Ночью писк в ушах вернулся.
Громче, чем прежде.
Воронов проснулся около трёх. Звук изменился. Словно где-то работала неисправная трансформаторная будка. Мужчина лежал с открытыми глазами, слушал этот шум и пытался убедить себя, что всё нормально.
Утром рассказал Марине.
— Не переживай, — сказала жена, — скоро пройдёт. Нужно больше спать и меньше курить. Давление скачет. Давай сегодня пораньше ляжем.
— Давай. — кивнул Илья.
Но вечером Воронов заметил то, что не замечал раньше. Марина изменилась. Двигалась она чуть иначе. Иногда у неё подрагивали пальцы. Мелко, часто. Ставила кружку на стол — рука срывалась. Брала ложку и не могла удержать.
— Ты в порядке? — спросил Воронов.
— Да, просто не выспалась, устала, с самого утра на кухне. — отмахнулась жена.
Ночью Илья проснулся от холода. Дверь на веранду открыта. Марины рядом не было. Мужчина накинул куртку, вышел.
Девушка стояла на крыльце. Босиком. В одной футболке. Смотрела за озеро на гору — туда, где пульсировал красный маяк вышки. Глаза открыты, но взгляд — пустой, отсутствующий.
— Марин? — Илья тронул жену за плечо.
Марина вздрогнула, обернулась. В глазах мелькнуло удивление — словно она только что проснулась.
— Что? Что случилось?
— Ты стоишь босиком на крыльце в три часа ночи.
Девушка посмотрела на свои ноги, перевела взгляд на далёкий красный маяк и пожала плечами.
— В детстве часто ходила во сне. Видимо, свежий воздух и природа вернули меня в то самое время.
Вернулась в дом и легла спать. Воронов остался. Курил и смотрел на маяк. Что-то было не так. Что-то вокруг них менялось и это влияло на Марину.
На следующий день соседский пёс спокойно лежал у будки. Не лаял. Не скулил. Просто положил голову на вытянутые лапы. Илья подошёл к забору. Собака подняла голову и мужчина тут же отшатнулся. Животное изменилось. Умный, живой взгляд пропал. Белки и радужку залила глянцевая чернота, превратившая глаза собаки в два тёмных стеклянных шара.
Из пасти вырвался звук. Низкий, вибрирующий. На землю капала густая красная слюна.
На крыльце дома сидела девочка. Лиза — дочь Николая. Илья видел её один раз, когда знакомился с соседом. Глухонемая с рождения. В руках — альбом и карандаш. Рисовала что-то, не обращая внимания ни на собаку, ни на мужчину.
Илья попятился.
— Николай! — крикнул мужчина. — У тебя собака заболела?
Хозяин вышел. Молча подошёл к псу, отцепил цепь, увёл в сарай. Вернулся, взял дочь за руку.
— Не лезь к нам! — бросил мужчина, обернувшись в дверях.
****
— Марина, мы так и не съездили в магазин. Нужно купить продукты, воду и сигареты. — сказал Илья, заходя в дом.
Девушка сидела на кухне за столом. Рассеяно кивнула.
— Чёрт, — пробормотал Илья. — Нормально же всё было.
Открыл капот. Клеммы чистые. Свечи целые. Бензин — половина бака. Просто аккумулятор сдох. Бывает.
Вернулся в дом.
— Машина не заводится.
— И что делать? — Марина сверлила глазами стену.
— У Савельича есть старенький УАЗик. Схожу к нему, предложу деньги, вдруг согласится одолжить. Иначе придётся пешком идти, такси сюда не доедет.
— Сходи, сходи, а я посплю. — Девушка направилась в комнату.
Илья шёл через сосновый бор. Воздух был неподвижным. Птицы молчали. Вообще. Лес казался мёртвым.
Метеостанция встретила закрытыми дверями. Окна заколочены изнутри — широкими досками, прибитыми крест-накрест. На стук никто не ответил. Изнутри доносился монотонный звук — словно били молотком по дереву. И тихие хлюпающие звуки.
— Алексей Савельевич! — крикнул Воронов, ударив кулаком в дверь. — Я к вам заходил позвонить, знаю, мы не знакомы, но можно одолжить вашу машину? Я заплачу!
Тишина. Потом — снова ритмичный стук и хлюпанье.
В воздухе витал слабый запах гнили.
Мертвечины.
Илья развернулся и быстрым шагом пошёл обратно. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.
Дома было всё так же тихо. Марина сидела на кровати, глядя в окно. В руке — кружка с остывшим чаем. На мужа даже не посмотрела.
— Он мне не открыл, — сказал Илья, — дверь заколочена, воняет мертвечиной. Что происходит то?! — голос сорвался на крик.
Девушка не ответила. Просто продолжала смотреть сквозь стекло.
Ночью Воронов проснулся от вибрации. Пол часто дрожал. Стаканы звенели. Телефоны, лежавшие выключенными уже почти две недели, вдруг, загорелись.
Оба одновременно.
На экранах пульсировали угловатые знаки, похожие на сломанные руны.
Марина села на кровати. Зрачки расширены почти во всю радужку. Уставилась в стену.
Потом медленно повернула голову к мужу.
Губы раздвинулись.
Из горла вырвался низкий, хриплый голос — не её, чужой:
— Мы едины!
Воронов замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.
Вышка. Рассказ из сборника Карельская аномалия. Автор Денис Громвель.
Пальцы сжимали небольшой белый листок с печатью поликлиники. Илья Воронов стоял на крыльце, подставив голову тёплой июльской мороси, и пытался разобрать почерк врача.
«Панические атаки на фоне длительного стресса. Рекомендовано: продолжительный отпуск, цифровой детокс, курс седативных препаратов».
Ниже — названия таблеток.
— Да уж, список на пять косарей, — пробормотал мужчина, проматывая пальцем каталог на сайте аптеки, — совсем долбанулись с такими ценами!
Лиговский проспект шумел за спиной. Машины, трамваи, гул вертолёта над крышами. Смартфон дзынькнул в руке — рабочая почта, третье письмо за утро. Воронов решил игнорировать сообщение и включил беззвучный режим.
Последние два года на работе творился настоящий ад. Тринадцать часов перед монитором. Миллионы транзакций в секунду. Бесконечный поток цифр, логов, уведомлений. К тридцати четырём годам мужчина обнаружил, что засыпает только под гул системного блока, а звук входящего сообщения вызывает мгновенный выброс адреналина — ладони становятся влажными, сердце срывается в галоп, а воздух исчезает из лёгких.
Первая паническая атака накрыла в марте. Илья сидел в опенспейсе, смотрел на строчки цифр и вдруг понял, что не может вдохнуть. Мир закружился и погрузился во тьму. Скорая, кардиограмма, вердикт дежурного врача: «Сердце здоровое. Это нервы».
К маю приступы стали ежедневными.
Врач — пожилой психиатр с усталыми глазами — листал медицинскую карту почти минуту, потом произнёс фразу, которую Воронов запомнил дословно:
— Если не бросите работу сейчас, через пару месяцев переедете на кладбище. Берите отпуск, уезжайте из города. Туда, где вообще нет интернета. — сказал доктор, снимая очки.
Дома ждала Марина. Аромат корицы и запечённых яблок встретил в прихожей. Девушка вышла, вытирая руки о фартук, Илья поймал тот самый взгляд.
— Ну что, я была права?
— Да, никакой работы и интернета, отдых на природе подальше от города. — кивнул Вронов, протягивая листок.
Марина прочитала рекомендации. Хмыкнула.
— Я возьму отпуск за свой счёт на месяц. Тебе нужно выключиться полностью.
— Да я ж через неделю на стену полезу. — вздохнул мужчина.
— Ничего страшного, я буду рядом, найдём чем заняться. — Марина игриво улыбнулась и чмокнула Илью в нос.
Место выбирали пару дней. Отмели десяток вариантов — от турбаз до охотничьих домиков в тверских лесах — по одной простой причине: рядом вышки сотовой связи. Марина настаивала на абсолютной изоляции. Никаких соблазнов проверить почту, новостную ленту или мессенджер.
Идеальный вариант подвернулся через бывшую коллегу Марины, которая переехала в Карелию. Деревня Марва на берегу озера Тенъярви. Тридцать минут от Сортавала по трассе, потом ещё час по лесной грунтовке вокруг озера. Сорок изб, из которых жилых — едва половина. В объявлении несколько фотографий: дом с красной крышей, простенький интерьер. Отдельной строкой: «Внимание! Имейте ввиду, что в Марве нет мобильной связи! Работающий телефон есть на метеостанции за деревней».
— Отлично, — сказал Илья. — Когда выезжаем?
****
Дорога заняла весь день.
Сначала ровная и монотонная трасса. Потом — Сортавала, где поели карельских калиток и сливочной ухи. А после — грунтовка, которая после недавних дождей превратилась в рыжее глиняное месиво. Внедорожник полз осторожно, переваливаясь через рытвины.
Лес смыкался всё плотнее. Сосны здесь росли корабельные — высокие, медно-красные стволы медленно качались в лучах заходящего солнца. Воздух пах хвоей, свежестью и влагой. Марина опустила стекло и дышала глубоко, прикрыв глаза.
— Чувствуешь? — спросила девушка. — Какой воздух. Здесь даже пахнет по-другому.
Марва выползла из-за деревьев внезапно. Дорога нырнула вниз, обогнула гранитный валун. За поворотом блеснуло озеро. Чёрная вода лежала неподвижно, отражая оранжевое небо. На берегу, сползая по склону, темнели бревенчатые избы. Часть — с заколоченными окнами. У нескольких прохудились крыши.
Дом с красной крышей, стоявший на берегу, выглядел на удивление крепким. Сруб посерел от времени, но держался прочно. Резные наличники. Крыльцо в три ступени. Небольшой пирс уходил в воду на несколько метров. Рядом покачивалась деревянная лодка.
Илья заглушил двигатель. Сразу навалились звуки природы — деревья качались на ветру, листья шумели, будто шёл лёгкий дождь. Вода накатывала на берег, омывая камни и пирс. Но была и непривычная, для городского жителя, тишина — ни гула машин, ни самолётов, ни звона трамваев. Того шума, к которому привыкаешь как к воздуху.
— Какая красота! — Марина выскочила из машины, закружилась на месте. — Илюша, ты посмотри! Тут даже лодка есть!
— Покатаемся завтра, — мужчина подошёл и обнял жену за плечи.
Телефон в руке девушки пискнул. Включила экран — «Нет сети».
— Кажется, это и был наш план, — усмехнулся Воронов.
****
Первый вечер прошёл идеально.
Растопили печь. Марина достала мясо из сумки-холодильника, нанизала на шампуры. Мангал нашли в сарае — старый, чугунный, но ещё крепкий. Разожгли. Запах жареного мяса поднимался с дымом к вершинам сосен, смешивался с вечерним туманом и ароматом хвои — Илья вдыхал этот коктейль и чувствовал, как тревога отступает. Мышцы, сведённые многомесячным напряжением, расслаблялись. Мысли перестали скакать, как белки в колесе.
Сидели на веранде до темноты. Ели шашлык, запивали чаем с мятой, что росла на окне. Смотрели, как над озером густеет и растекается туман — белый, невероятно плотный.
— Марин, знаешь, а мне уже лучше, — сказал Воронов удивлённо.
Девушка улыбнулась, сжала его ладонь.
— Я же говорила. Отдых на природе тебе поможет.
В ту ночь Илья, впервые за год, уснул без снотворного — просто закрыл глаза и провалился в темноту, как в детстве.
Следующие дни прошли как в тумане.
В хорошем смысле.
Воронов спал до полудня. Просыпался от солнца, пробивавшегося сквозь ситцевые занавески. Лежал, глядя в деревянный потолок, и слушал звуки природы. Настоящие, живые, а не запись — с шорохом ветра, далёким криком петуха на окраине и плеском воды о пирс.
Марина хлопотала на кухне. Готовила на старой газовой плите. Заваривала чай с травами, собранными в ближайшем лесу. Дом наполнялся запахами — тёплыми, домашними, уютными. После завтрака гуляли у воды или в лесу. Катались на лодке вдоль берега.
На третий день набрались смелости и выплыли на середину озера — на глубине вода казалась почти чёрной. Торфяное дно, объяснила Марина. Илья грёб неторопливо, лениво, наслаждаясь движением и удивлялся откуда его жена столько всего знает. Девушка сидела на корме, опустив пальцы в ледяную воду, и улыбалась.
— О чём думаешь? — спросил Воронов.
— Ни о чём. Впервые за несколько лет — ни о чём. Это прекрасно.
Этим вечером доели остатки шашлыка. Сидели на веранде, любовались чистым небом и пили мятный чай. Телефоны лежали в доме на кухонном столе — два безжизненных бруска из чёрного стекла — и покрывались тонким слоем пыли.
— Знаешь, — сказал Илья, отставляя кружку, — я решил уволиться.
— Совсем? — Марина подняла бровь.
— Совсем. Хватит. Найду что-то другое. Да хоть курьером пойду работать, свобода, романтика, свежий воздух! — махнул рукой мужчина.
Девушка потянулась через стол и накрыла его ладонь своей.
— Я горжусь тобой, ты поступаешь правильно.
****
На следующий день Илья отправился на метеостанцию.
Нужно было позвонить директору — сказать об увольнении сейчас, а не тянуть до возвращения в город. Метеостанция находилась на небольшом холме за лесом, в километре от деревни. Тропа вела через сосновый бор, усыпанный свежей хвоей. Гранитные валуны выступали из земли, как кости древних зверей.
Здание оказалось приземистым, бревенчатым, с железной вышкой анемометра на крыше. Чашечки прибора слабо вращались, хотя ветра внизу почти не чувствовалось. Рядом, на ржавой мачте, темнела старая антенна.
На стук вышел старик. Выцветшая фланелевая рубаха, седая щетина, глубокие морщины, воспалённые глаза с желтоватыми белками. Запах дешёвого табака последовал за ним.
— Алексей Савельевич? Я Илья. Мы с женой дом у озера сняли. Нам о вас рассказала хозяйка дома. Можно позвонить? Это ненадолго.
Старик несколько секунд разглядывал приезжего.
— Только недолго. — Алексей Савельевич отступил вглубь прихожей.
Внутри метеостанция напоминала музей советской науки. Столы, заваленные картами и рулонными лентами самописцев. Барометр на стене. Массивный проводной телефон в бакелитовом корпусе, соединённый с коммутатором. У окна — стопка книг и журналов с пожелтевшими обложками.
Воронов заметил краем глаза: среди карт и научных трудов лежали какие-то странные бумаги — исписанные от руки листы с угловатыми символами, отдалённо напоминающими руны. Рядом раскрытая книга с иллюстрацией языческого ритуала: люди в длинных одеждах, стоящие вокруг чёрного провала в земле. Илья не стал приглядываться. Мало ли чем увлекается старый геолог на пенсии.
Снял трубку.
Набрал номер.
Директор долго уговаривал остаться. «Илья, ты лучший в отделе. Мы поднимем зарплату. Добавим людей в команду. Хочешь — работай удалённо, только не уходи!».
Воронов молча слушал, глядя в окно на чёрную гладь озера, и не сомневался в своём решении — нафиг эту работу!
— Нет, Виктор Степанович. Я всё решил. Спасибо, но я ухожу.
Повесил трубку.
Выдохнул.
Савельич стоял у стола, перебирая свои бумаги. На гостя не смотрел. Илья поблагодарил старика и вышел. На душе так легко. Впервые за много лет.
****
На следующий день Воронов курил на крыльце, глядя на озеро. Закат окрасил воду в тёмно-багровые тона. Туман только начинал подниматься, пока ещё лёгкий, прозрачный.
На крыше соседского сарая сидели вороны. Пара птиц. Они не шевелились, не каркали. Просто сидели и смотрели в одну сторону — на запад, туда, где за озером темнела Кротовая гора.
Мужчина вспомнил, что местные называли её именно так, читал перед поездкой. Почему — неизвестно. Может, там кроты водились. Может, форма такая.
Илья не придал увиденному значения. Птицы и птицы.
Вдруг, над озером пронёсся резкий звон от удара металла о камень, будто где-то заработал огромный перфоратор. Бур вгрызался в тело горы.
Вороны хором каркнули и взлетели со своего места.
В этот же вечер к дому подъехал оранжевый «КамАЗ» с белой надписью «Север-Телеком» на борту. Из кабины выпрыгнул парень лет двадцати восьми в яркой спецовке. Натянул бейсболку. Огляделся. Заметил Илью, который набирал воду из колодца.
— Добрый вечер. — парень помахал рукой. — У вас не будет попить?
Воронов кивнул, зачерпнул свежей колодезной воды и протянул кружку незнакомцу.
— Меня зовут Антон, я из монтажной бригады. — представился парень, когда оторвался от эмалированной тары. — Ух, студёная водичка то! А мы ставим вышку на Кротовой горе. Скоро у вас тут будет интернет и мобильная связь. Месяц работаем уже, почти закончили.
— Связь, значит, — выдохнул мужчина.
— И интернет, да. — Антон улыбнулся. — Цивилизация пришла. Ладно, поеду. Работы много.
«КамАЗ» взревел и покатил в сторону горы. Трактор с прицепом, гружённый дизельным генератором, тяжело пополз следом.
Илья вернулся в дом. Марина сидела на кухне, закутавшись в плед.
— Кто это?
— Монтажники. Сотовую вышку ставят. Оказывается, работают тут уже месяц.
— Ну кто же знал. Хозяйка дома об этом не упомянула. — Девушка пожала плечами. — Плохо, конечно, но, ничего не поделать.
— Ничего, — согласился Воронов.
****
Четыре дня спустя Илья проснулся посреди ночи от писка в ушах.
Белый шум. Как из старого телевизора, у которого выдернули антенну. Мужчина открыл глаза. Несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, что его разбудило.
Изразцовая печь пощёлкивала, остывая. За окном завывал ветер, качал верхушки деревьев. Марина спала, уткнувшись лицом в подушку. Белое плечо выглядывало из под одеяла, как осколок мрамора из озера.
Воронов сел на кровати, прижал ладони к ушам. Писк стал тише, но не исчез, будто рождался внутри головы.
— Что это, новая паническая атака? — пробормотал мужчина. — Стресс, всё же, решение об увольнении на меня повлияло. Пройдёт.
Опустил босые ноги на холодные доски. Встал и подошёл к окну.
На вершине Кротовой горы, над ночным лесом, пульсировал красный маяк — заработала вышка.
Писк в ушах не утихал.
Илья накинул штормовку, вышел на веранду. Скрипнула дверь. В лицо ударил сырой, пахнущий озером воздух.
На крыше соседского сарая снова сидели вороны, около десятка. Плотная, чёрная масса. Птицы не двигались и смотрели за озеро — туда, где пульсировал красный маяк.
Во дворе скулил соседский пёс. Огромный лохматый, ходил вокруг будки, натягивал цепь, ложился, снова вставал. Никак не мог найти себе места.
Мужчина докурил. Вернулся в дом. Лёг. Закрыл глаза.
Зимнее утро выдалось морозным и ясным. Светало поздно — к десяти часам небо только начинало наливаться желтизной, озаряя старые панельки. Пока ещё было время насладиться солнцем, что висело над городом, но совсем не грело.
Снег искрился в воздухе между девятиэтажками и скрипел под ногами случайных прохожих. Из вентиляционных труб тянулись прямые столбы пара. Минус тридцать пять, если верить термометру за окном.
Ветра не было, холод стоял сухой, колючий. Такой мороз обжигает лицо и пробирается под одежду за считанные минуты. От каждого вдоха ноздри слипались, а от выдоха — брови и ресницы покрывались инеем.
Я стоял на пожарном балконе новостройки, курил и смотрел на пустой двор — абсолютно безлюдный — ни собачников, ни мамаш с колясками. На соседней улице завелась машина и долго не могла прогреться.
Я поёжился, переступил с ноги на ногу. Чашка с кофе уже не дымилась, на перилах балкона напиток остыл почти мгновенно. Пальцы задубели. Пар от дыхания смешивался с сигаретным дымом. Затянулся в последний раз и раздавил окурок о жестяную банку.
Где-то внизу хлопнула дверь — сосед вышел на работу. Звук эхом разнёсся по пустому двору.
Окурки в пепельнице торчали ёжиком. Её уже неделю не вытряхивали. Надо бы вынести, подумалось, но позже. Как посуду, мусор и всё остальное.
Толкнул балконную дверь и замер. На бетонном полу, у самого порога, лежал женский накладной ноготь. Небольшой, миндалевидный, красный — яркое пятно на фоне серой поверхности. Целый, не обломок. Такие носят молодые девушки или женщины в возрасте. Хотя я всегда считал ярко-красный несколько вульгарным.
Почему-то не наступил, не пнул. Просто смотрел. Что-то в находке казалось неправильным — не сам предмет, а то, как и где он лежал. Будто положили специально, чтобы кто-то заметил.
Я огляделся — больше ничего. Только бетон, снег, банка с окурками и этот ноготь. Вернулся в квартиру, плотно закрыл дверь. Задвинул щеколду — на всякий случай. В прихожей прохладно. Батареи грели едва-едва — управляющая компания заявила, что вчера произошла авария на соседнем участке. По комнатам гуляли сквозняки.
Повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Мне нужна новая порция кофе. В раковине гора посуды — недельная, если не больше. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневыми разводами. Вилка прилипла к сковородке. Не мыл с тех пор, как ушла Лена.
Она собрала вещи в субботу — методично, складывая свитера в старый чемодан со сломанной ручкой. Чемодан был дешёвый, ещё с института, Лена не раз просила его починить. А я всё отмахивался — позже.
В тот раз я молча стоял в дверях и смотрел, как собирается моя уже бывшая девушка.
— Ты меня задрал уже, — произнесла она, не поднимая головы, запихивая платье в чемодан. — Сидишь в своей норе, строишь из себя писателя, пока другие мужики деньги зарабатывают. Писатель. Смешно!
Я молчал. Возразить было нечего.
— А вот Олег, — Лена произнесла имя нежно, — умеет деньги зарабатывать, не ведёт себя как ребёнок и ему не нужна вторая мамочка!
Грустный факт.
Лена ненавидела книги, писателей и всё, что с ними связано — детская травма, девочку наказывали чтением за плохое поведение. Пока не прочитает пять глав — из комнаты не выйдет.
Однажды она взяла распечатку моей рукописи, пробежала глазами и усмехнулась. Листы полетели в корзину.
— Графоман, бездарь, — сказала тогда. Два слова. Точные. Острые.
Дверь хлопнула так, что задребезжало зеркало в прихожей. Я остался один.
Отогнал воспоминание. Налил кофе и сел за компьютер. Нужно работать. Открыл документ. Курсор мигал, издевательски безжалостно.
Я приехал в небольшой карельский город пять лет назад. Думал — здесь тихо, спокойно, буду работать и писать. На деле — фриланс, колхозный дизайн, скучные заказы. Логотипы, визитки для начальников. Те потом просили «поиграть со шрифтами, сделать красиво», большинство не платило вовремя.
Я считал копейки и спивался.
Моя идея — мистический триллер лежал в папке «Проекты» третий год. Рабочее название — «Черви на твоей могиле» — и два абзаца текста. Открыл файл, перечитал. Первый кусок — ничего. Второй — дерьмо. Переписал. Снова дерьмо. Слова застревали, как волосы Лены в сливе душа.
Курсор мигал. Белый лист. Белый шум в голове. Закрыл ноутбук. Внутри разрасталась тоска. Такая глубокая, что можно утонуть. Я сидел и смотрел в стену, пока за окном не начало темнеть.
Нужно выпить.
Вчерашний коньяк стоял на кухне в холодильнике. Дешёвый, пить такой можно только холодным. Да и плевать на консистенцию и вкус — для меня всегда на первом месте стоял результат. Достал бутылку, плеснул в стакан — грамм сто, не меньше. Выпил. Ещё. Ещё. Горло обожгло, внутри разлилось тепло.
Стемнело быстро — зимний день короткий. Солнце скатилось за крыши. В комнате стало мрачно, но свет включать не стал. Через час бутылка почти опустела. Я сидел на диване и смотрел в потолок.
Узор на плитке напоминал волны. Я завидовал этим линиям. У них имелись форма, направление, цель. У меня не было ничего. Лена права. Никто. Даже книгу назвал «Черви на твоей могиле» — потому что сам был червём и копошился в своей небольшой ямке.
Без костей, без воли, без будущего. Допил коньяк прямо из горла — последние глотки, обжигающие, горькие. Голова закружилась и я провалился в темноту.
*****
Приснился коридор. Длинный, бесконечный, с рядами дверей по обе стороны. Студенческое общежитие — сразу узнал облупившуюся краску на стенах. Запах дешёвых сигарет и жареной картошки въелся в штукатурку. Лампы гудели под потолком.
Я стоял и не мог пошевелиться. В конце прохода кто-то стоял. Молодая девушка.
Подняла руку и поманила. — Любимый, приди.
Голос тихий, почти нежный, но эхо разнесло его по всему пространству.
Хотел повернуться и уйти, только ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Фигура сделала шаг. Ещё один. Тело плыло над полом. А потом она запрокинула голову.
Коридор заполонил гул воды, все двери распахнулись, и мне навстречу ринулись красные, пенящиеся потоки. Крик нечеловеческий, высокий, как гвоздём по стеклу, разрывал барабанные перепонки. Я зажал голову руками, но он не уходил — был внутри, под черепом.
Тяжёлая, горячая волна выбила землю из-под ног.
Проснулся в холодном поту; футболка прилипла к спине.
За окном — ночь. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Дышать получалось через силу. Я поднялся и несколько минут сидел, положив руку на грудь. Пошарил по карманам — сигареты кончились. Выпивка тоже.
У алкоголика дома никогда нет бухла.
Ближайший магазин — «Меркурий» через дорогу, круглосуточный. Тот самый, где продавщица разгадывает кроссворды и не смотрит на покупателей.
Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки туда же — лень завязывать. Вышел на площадку. В подъезде тихо.
Ноготь лежал у лифта, ближе к двери. Понял не сразу. Сперва заметил красное пятно на полу. Потом память щёлкнула: утром находился на балконе, в трёх метрах отсюда. Теперь — в метре от входа.
Я протёр глаза. Нет, лежит. Точно помню, что не трогал. Кто передвинул? Соседи? Уборщица — чего тогда не выкинула? Оглядел площадку — пусто. Лампа гудела под потолком и мигала через равные промежутки. Тени на стенах дёргались в такт.
Присел на корточки рассмотреть находку. Никаких следов вокруг, никакой грязи. Чистый — даже слишком. Будто только из упаковки.
Я посмотрел на ноготь, потом на дверь. Расстояние чуть больше метра.
Если он движется сам — то с какой скоростью? Сантиметров двадцать в час? Или быстрее? Может, пока я спал, он полз по бетону, как улитка. Может, прямо сейчас он сдвинулся ещё на миллиметр.
— Дебил, бля. — Я хохотнул от нелепых мыслей.
Нажал кнопку вызова — липкая от чужих грязных пальцев. Кабина пришла пустая. На первом этаже, у мусоропровода, шуршало. Остановился. Шорох тихий, но отчётливый — крыса скребла когтями по трубе.
А потом — стон. Тонкий, женский, протяжный. Доносился из шахты лифта. Прислушался. Тишина. Снова стон. На этот раз ближе. Я попятился.
Двери лифта затряслись рывками — невидимые руки колотили в них, что было силы. Будто кто-то изнутри пытался вырваться. Я слышал, как ногти скребли по металлу. Длинный, визгливый звук.
Представил себе женские пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, царапающие кабину изнутри. Меня передёрнуло.
Одним прыжком я оказался у выхода, толкнул дверь и выскочил на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно дышал, выпуская облака пара. Сердце колотилось. Руки дрожали. В голове звенело.
*****
Снег скрипел под ногами — колючий, сухой. Фонари горели через один, дорога тонула в полосах света и тьмы. Ветер со стороны озера гонял белые смерчи с сугробов. Хлестал по лицу, забирался под куртку и пронизывал до костей.
Я сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Мороз кусал уши. Так и не купил себе шапку. Лень. Где-то вдалеке тоскливо завыла собака. Вой оборвался резко, будто она подавилась, и превратился в жалобный писк.
Под фонарём у дороги кто-то стоял. Чёрный силуэт — неподвижный, чуть сгорбленный. Свет падал сверху, но лицо оставалось в тени. Вместо него чернело пятно.
Ускорил шаг. Фигура не двигалась, просто торчала на месте. Ветер трепал полы длинного пальто. Незнакомец смотрел в мою сторону — я чувствовал это. Хотя и не видел глаз.
Подумал о находке на балконе. О шорохе у мусоропровода. О стуке в двери лифта. О сне, всё ещё висевшем под рёбрами тяжёлым грузом.
Заставил себя двигаться дальше. Просто прохожий. Просто ждёт кого-то. Ага, ночью. Просто фонарь так падает. Ага, и стоять нужно именно под ним. Пальцы в карманах сжались в кулаки, и ногти впились в ладони. Я не сразу понял, что сам себя царапаю.
В магазине тепло и пусто. Гудят лампы дневного света, радио играло что-то из девяностых. Продавщица — усталая женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами — мельком взглянула и вернулась к кроссворду. Я задержался у полок, разглядывая товары.
Взял три полторашки «Большой кружки» и чипсы с крабом. Руки дрожали. Уронил пакет — шлёпнулся на кафельный пол. Женщина за прилавком подняла глаза.
— Отходняк? — спросила без интереса. — А ещё только вторник.
— Можно пачку синего «Винстона»? — я шарил руками в карманах куртки. — А лучше сразу две.
— Ох, такой молодой, а лицо опухшее от пьянки. — продавщица искала сигареты в шкафу за прилавком.
Расплатился, рассыпая мелочь мимо ладони. Монеты катились и весело звенели. Одна упала на пол под стеллаж. Не стал поднимать. Зашагал в выходу.
— Мужчина, вы сигареты забыли, — окликнула продавщица.
Обернулся — две пачки лежали на прилавке.
Но я точно помнил, что забрал. Помнил, как убирал в карман куртки.
Вернулся, взял.
— Может, пора завязывать?» — собеседница смотрела с неприязнью.
— Да, просто не выспался, — ответил я. Она хмыкнула и снова уткнулась в кроссворд.
Вышел на мороз. Чёрный силуэт стоял под фонарём у магазина. Рука незнакомца плавно поднялась в приветственном жесте. Я замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле.
Человек застыл. Шаг вперёд — не шелохнулся. Ещё шаг — так и стоит. Я видел, как от него поднимается слабый пар значит дышит, обычный прохожий. Но от осознания легче не стало. Пошёл быстрее, почти побежал. Пакет бил по ногам.
Ветер хлестал лицо, выбивая слёзы. Те застывали на щеках ледяной коркой. Снег хрустел под ботинками. Вдруг из темноты мусорных баков метнулась тень.
— Эй, братан, сигареткой не угостишь? — бомж возник прямо передо мной, протягивая грязную руку — чёрные пальцы, обломанные ногти, с жёлтой каймой. Лицо серое, опухший нос с красными прожилками. В щетине застряли крошки.
Он тяжело дышал, и изо рта вырывался пар, пахнущий перегаром и гнилыми зубами. Замутило. Схватил за рукав крепко, неожиданно сильно. Пальцы как клещи.
— Пусти! — крикнул я и шарахнулся в сторону, выронив пакет. Бутылки бахнули о лёд, пакет чипсов с грохотом лопнул. Картофельные крошки высыпались на землю.
Подхватив ношу, я рванул к дому.
Сзади донеслись обиженное ворчание и проклятия. Добежал до двери, оглянулся: чёрная фигура под фонарём исчезла. На том месте кружился снег.
У подъезда были следы. Женские, маленькие, аккуратные — босых ног. Я ворвался внутрь и захлопнул дверь, щёлкнул кодовый замок. Дыхание выходило облаками пара.
В подъезде пахло мертвечиной. Густой, тошнотворный запах забивал ноздри, оседал на языке. Так воняет дохлая крыса за холодильником. Зажал нос рукавом — не помогало.
Вокруг тихо, слишком тихо. Ни телевизора за стеной, ни разговоров соседей. Ночь.
Медленно, размеренно. Каждый шлепок отдавался эхом в лестничном пролёте. Мокрый, липкий звук — будто шлёпали не по ступенькам, а по влажной грязи. Я представил мокрые следы, остающиеся на ступеньках от призрачных ног. Стоял, вжавшись в стену.
Шаги приближались. Третий этаж. Второй. Я бросился к лифту, нажал кнопку. Кабина пришла сразу — пустая. Заскочил внутрь, ударил по кнопке восьмого. Двери сомкнулись. Лифт пополз вверх, натужно гудя.
Сквозь створки слышал, как шлепки затихли на первом этаже — прямо у шахты. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. Пот заливал воротник, стекал по спине.
Считал этажи: третий... четвёртый... пятый... восьмой… На площадке вышел. Лампа гудела. Ноготь лежал у самого порога — вплотную к двери, будто пытался просочиться в щель. Внутри похолодело, по затылку побежали мурашки.
Теперь их было два. Рядом с первым, тёмно-красным, лежал второй — такой же, но чуть короче. Чуть светлее. С указательного пальца. Они лежали на расстоянии шага друг от друга.
Я перешагнул через них, стараясь не наступить. Сунул ключ в замок. Руки дрожали так, что едва попал в скважину. Металл скрежетал. Замок щёлкнул, дверь открылась.
В этот момент что-то толкнуло в спину — сильно, грубо. Порыв ледяного ветра, пахнущего подъездной гнилью, ворвался в квартиру. Я полетел на пол, ударился плечом о тумбу. Вспыхнули белые искры. Пиво покатилось из пакета.
Дверь захлопнулась; задребезжало зеркало. С вешалки сорвалась и упала куртка, накрыв сверху. Я остался лежать в темноте. Где-то на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап.
Сбросил куртку, поднялся, потирая ушибленное плечо — оно горело. Завтра будет синяк. Включил свет в прихожей. Замигал — раз, другой, третий — и погас. Щёлкнул выключателем ещё раз. Загорелся.
Прошёл в комнату, включил свет там. Загорелся. Налил пиво в кружку. Упал на диван. Руки дрожали. Сделал глоток — напиток ледяной, но помог.
— Ах… хорошо. — Ещё глоток.
И тут увидел зеркало.
В зеркале в прихожей кто-то стоял. Я замер с кружкой у губ. Отражалась пустая прихожая — вешалка, тумба, куртка на полу. А в отражении, у входной двери, стояла девушка. Белое лицо. Тёмные пряди — длинные, спутанные, мокрые, будто только что из воды.
Красный рот — разодранный, с неровными краями, воспалённый и влажный. Глаза — чёрные провалы, ни зрачков, ни белков. Медленно повернул голову. В прихожей никого.
Посмотрел в зеркало. Незнакомка стояла на месте.
Я видел лицо в деталях: тёмные разводы под веками. Следы от слез на щеках — засохшая тушь. На ней было то самое платье. С вечеринки. Девушка подняла руку медленно, плавно.
Она коснулась кривыми ногтями стекла изнутри. Раздался звук — длинный, протяжный скрип, от которого свело зубы. Мурашки побежали по спине табуном. На зеркале остались белые полосы.
А потом она улыбнулась. Медленно. Обломки зубов, влажный язык болтался внутри разорванного рта. Я закричал и швырнул кружку в зеркало.
Осколки брызнули на пол, застучали по плитке.
Стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустую раму. За ней — стена с обоями в цветочек, выцветшими, старыми. Никакой девушки. Только осколки и тишина.
Вышел в прихожую. Опустился на корточки и подобрал треугольный кусок. В нём отражался мой глаз — безумный, выпученный, с красными прожилками. Я не узнавал себя. Кто-то другой. Тот, кто медленно сходил с ума.
Разжал пальцы — осколок упал и разбился.
*****
Свет в квартире мигнул и погас. Я остался в темноте у дивана на полу. В углу комнаты что-то дышало — влажно, прерывисто. Я слышал каждый вдох и выдох, чужие, механические, неживые.
Нашарил телефон на журнальном столике, включил фонарик. Луч прорезал мрак — неяркий, белый, дрожащий. В углу никого. Обвёл лучом всю комнату: стол, ноутбук, книжная полка, окно, диван. Никого.
Поднялся, попытался включить свет — лампочка загорелась с третьей попытки. Зеркало в прихожей разбито, осколки валяются на полу. Выдохнул. Показалось. Перепил. Переутомился.
Но в глубине души знал — это не так.
Видел её. Улыбалась. Звук ногтя по стеклу до сих пор звенел в ушах — мерзкий до боли в зубах.
— Ахах, — вырвался нервный смешок. — Я схожу с ума. Или нет, — я сидел и грыз ногти.
Нужно выпить.
Не стал заморачиваться с кружкой, просто хлебал пиво из горла. Жадно глотал каждую каплю. Углекислый газ щекотал нос и щипал нёбо. Мысль билась о стенки черепа: я видел эту девушку раньше, помню её.
Призрак или проклятие?
Успокоиться не получалось, как бы бредово ни выглядела ситуация, я уже не мог взглянуть на неё трезво. А значит, нужно попробовать защититься.
Сел за ноутбук, открыл браузер. Набрал в поиске: «как защититься от призрака».
«Чтобы защититься от призрака, нужно думать как призрак» — выдал Гугл.
— Смешно, — глотнул из бутылки.
Под первой ироничной — ещё несколько разной степени полезности.
Кликал одну за другой, жадно вчитываясь. Форум «Мистика и Сверхъестественное» — тема с сотней страниц. Люди рассказывали о тенях в углах, шагах в пустых комнатах, голосах, зовущих по имени. Сайт «Паранормальные явления» — чёрный фон, белые буквы.
Блог ясновидящей из карельской глубинки обещал снять любое проклятие за три сеанса. Советы давались разные: молитвы, соляные круги, святая вода, серебро. Хватался за каждую рекомендацию, как утопающий за соломинку.
Какая чушь.
Но когда ты пьян и напуган по-настоящему, готов поверить во что угодно. Даже в святую воду. Даже в «Отче наш». Даже в то, что можно отгородиться от мёртвых линией из белых кристаллов. Соль. В шкафчике на кухне, начатая пачка.
Вышел в коридор, стараясь не смотреть на битое стекло. Взгляд сам скользнул туда. В одном из осколков мелькнули чёрные полосы. Отдёрнул ногу. Ничего. Просто отражение. Просто тень.
На кухне темно, включил свет. Достал пачку — руки дрожали, немного соли просыпалось на пол. Крупинки хрустнули под тапками. Вернулся в комнату.
Квартира, залитая светом, казалась безопасной.
Рассыпал соль на пороге — белый порошок лёг неровной линией. Прочитал «Отче наш». Слова помнил с детства — бабушка была набожной, часто таскала меня в церковь по воскресеньям. Голос казался чужим, фразы неуклюжими. Язык заплетался на каждой строчке.
— ...и прости нам долги наши... — запнулся. Долги. У меня был долг перед одной девушкой — огромный, неоплаченный.
Прочитал до конца через силу. Перекрестился — впервые за долгое время. На автомате.
Стало чуть спокойнее. Совсем чуть-чуть. Сел на диван, открыл новую бутылку, выпил треть залпом. Час. Два. Три.
Никаких изменений. Убедил себя, что сработало. Что поверил в какую-то глупость. Призрак — выдуманный воспалённым мозгом — отступил.
Задремал. Снилась бесконечная квартира, комнаты сменяли друг друга. В каждой что-то не так: мебель переставлена, окна выходят в кирпичные стены. Шёл и шёл, не в силах остановиться.
В каждом помещении на полу лежал ноготь — красный. С каждым разом ближе. В последней комнате — россыпь, как лепестки мёртвых цветов.
Проснулся оттого, что на кухне раздался смех. Женский, тихий, переливчатый, почти нежный. Замер. Выдохнул и пошёл на звук.
Старый пол скрипел под ногами. Дверь на кухню приоткрыта.
— Я же не трогал дверь. — Сердце забилось в горле.
Смех стих. Я стоял на входе и не мог заставить себя толкнуть створку. Ладонь вспотела.
— Вух… — Толкнул — дверь распахнулась с тихим скрипом.
Шагнул вперёд. В этот момент свет погас и кто-то прыгнул на меня из темноты.
Холодные пальцы вцепились в плечи — ледяные, мёртвые, с длинными ногтями. Почувствовал, как они впиваются в кожу сквозь футболку. Пять точек боли на каждом плече. Увидел лицо — белое, с разодранным ртом. С языка капала горячая слюна. Я завопил и рухнул на пол, прикрывая голову.
— Ты! — вырвался хрип, мои руки бесполезно молотили воздух.
Свет моргнул и зажёгся.
Надо мной — потолок с жёлтым пятном. Никого. Сел, потирая локоть.
На плечах — синяки. Две точки спереди, восемь сзади. Следы ногтей. Она была здесь. Я точно знал.
Соль на пороге комнаты рассыпана — будто кто-то прошёл босыми ногами. Следы вели к дивану. Призрак был рядом всё время, пока я спал.
Представил, как она смотрит. Белое лицо склоняется над моим. Разодранный рот растягивается в улыбке. Замотал головой, отгоняя образ. А он не уходил — вцепился в мозг.
Закрыл глаза и попытался думать. Рекомендации из интернета не помогли. Один пользователь писал: «Призраков притягивает чувство вины, их можно прогнать, попросив прощения, исповедавшись».
Теперь совет всплыл в голове. Признать вину перед ней.
Открыл рот, чтобы сказать хоть слово. «Прости». «Я мразь и урод».
Не успел. Стены начали меняться.
*****
По обоям ползли полосы — тонкие, белые. Будто кто-то провёл ногтями. Одна, вторая, третья, десятая, двадцатая. Следы от когтей покрывали стены, потолок, приближались.
Крутился на месте, пытаясь уследить. Полосы возникали быстрее, чем мог заметить. Звук стоял такой, будто крысы скреблись в картонной коробке. Непрерывный, сводящий с ума шум.
Зажал уши руками — звук проходил сквозь ладони.
По потолку кто-то бегал. Топот — частый, дробный, тяжёлые шаги. Вжал голову в плечи. Топот переместился в коридор, потом на кухню. Снова в комнату. Надо мной.
Прямо над головой.
Чувствовал, как вибрирует перекрытие. Части потолочной плитки падали на голову, плечи, дрожащие руки. Лопнула лампочка, осыпав меня стеклянной крошкой. Вторая замигала и загудела.
Под потолком появился бумажный квадрат — выцветшая фотография, с загнутыми углами. Медленно спланировала вниз, покачиваясь. На снимке молодая девушка в ярком платье. На губах озорная улыбка.
— Олеся! — Я её вспомнил.
Бумага покрылась чёрными волдырями. Изображение изменилось. Улыбка сползла. Глаза стали чёрными, рот разорвало.
Я отдёрнул руку — снимок упал на пол.
Студенческое общежитие. Вечеринка в честь сессии. Дешёвый портвейн, гитара.
Олеся — тихая, влюблённая, доверчивая. Смотрела на меня весь вечер. Чувствовал взгляд, даже когда отворачивался. Потом все разошлись. Она осталась. Махнула залпом бокал и призналась в любви.
— Я тебя… давно люблю… с первого курса — Девушка запиналась и краснела.
А я заулыбался глупо, по-пьяному. Поцеловал. Дальше всё случилось само. Пьяный секс. Ничего особенного. Очередная победа. Новый пунктик в списке.
Следующим вечером, за пивом, похвастался друзьям. Мол, смотри какая, даже разводить не пришлось, напилась и сама в койку прыгнула — шлюха. Сплетни разлетелись за день.
Кто-то добавил деталей, кто-то имён. Олеся перестала выходить из комнаты. Видел её раз — в коридоре, с пакетом из аптеки. В мою сторону не посмотрела.
Через несколько часов к общежитию подлетела скорая, девушку увезли, но спасти не смогли. Сосед рассказал. Я сбежал и неделю не возвращался. Не хотел видеть друзей, соседей. Никого. Потом перевёлся и забыл.
Теперь она вернулась за мной. Мстительный дух. Фотография вспыхнула, оставив пепел.
Почувствовал острую боль. Когти полоснули по щеке. Вскрикнул, схватился за лицо. На пальцах кровь.
Вторая царапина — по руке, глубокая, разорвала мышцы.
Третья — по груди. Края раны расходились, обнажая мясо. Бросился в коридор, но когти были везде.
Скребли по стенам, по полу, по мне. Крутился, отбивался, молотил кулаками воздух. Бесполезно — не видел их. Только чувствовал. Лезвия. Десятки лезвий. Кровь текла по голове, рукам, капала на пол.
Проводка заискрила. Ярко-синий язык пламени с треском вырвался из розетки. Лизнул обои, те занялись с тихим шелестом. Огонь побежал к потолку, пожирая бумагу.
Стало жарко.
Дым заполнил квартиру — едкий, чёрный. Забивал лёгкие. Закашлялся, опустился на четвереньки. Когти всё рвали тело. Чувствовал, как вгрызаются в грудь.
Что-то холодное пробиралось внутрь, раздвигая мышцы и кости.
Сосуды рвались, кровь хлестала толчками. Боль такая, что уже перестал кричать. Только хрипел, пуская кровавые пузыри. Во рту — железный вкус. Невидимые пальцы сомкнулись на сердце.
Горячее, бьющееся в чужой хватке. Трепыхалось, как пойманная птица. Пальцы сжались сильнее. Ещё сильнее. Каждый удар становился реже, слабее.
Сердце вырвалось наружу с влажным, чавкающим звуком. Повисло в воздухе, окружённое дымкой, всё ещё сокращаясь. Кровь хлестала на пол, на стены, на потолок.
Последнее, что увидел, — Олеся стоит надо мной. Глаза чёрные, две бездны. Улыбается. Сердце сжалось в последний раз и лопнуло, разбрызгивая кровь.
— Любимый, — прошептала она. — Теперь мы вместе.
Тьма.
*****
Следователь Николай Игнатьев перешагнул через обгоревший порог. В помещении пахло гарью и сладковатой гнилью. Этот запах он знал хорошо. Один из оперативников прижал платок ко рту и выскочил на лестницу.
В центре комнаты лежало тело. Грудная клетка разорвана — будто вскрыли изнутри. Рёбра торчали в стороны на фоне обгоревшей плоти. Лицо застыло в гримасе ужаса: рот открыт, глаза лопнули. На щеках глубокие царапины.
Стены покрыты следами ногтей — тысячи полос. Игнатьев присел на корточки. Что-то в чертах лица показалось знакомым.
Достал телефон, открыл базу данных. Антон Горелов, 32 года, фрилансер, ранее не судим.
На экране — старая студенческая фотография. Игнатьев замер. Помнил это лицо. Помнил фамилию. Антон Горелов — тот самый подонок, из-за которого его младшая сестра покончила с собой.
Олеся. Он искал его тогда, хотел посмотреть в глаза. Не нашёл. Горелов перевёлся, сменил номер, исчез. Теперь лежит здесь, с разорванной грудной клеткой. Игнатьев сунул телефон в карман и вышел на площадку.
В углу у двери валялись два накладных ногтя — красные. Точно такие же, какие носила сестра. Помнил, как она купила их на стипендию и хвасталась перед зеркалом.
— Смотри, Коля, красиво? — она вертела руками и смеялась.
Игнатьев подобрал находку, повертел в пальцах и сжал в кулаке. Костяшки побелели. Ногти впились в ладонь — он не заметил.
Рука скользнула в карман, пальцы сомкнулись на рукояти револьвера.
— Ты не знаешь, во что влез. — Продолжил грабитель. — Положи шкатулку на пол, медленно, и уходи. Мы тебя не тронем. Нам нужно только ожерелье.
— Зачем вам ожерелье? — лисьи глаза сверкнули.
— Не твоё дело. — сплюнул бандит с фонарём. — Клади. У тебя три секунды. Раз. Два…
Антон выстрелил. Пуля ударила в плечо первому, фонарь покатился и луч запрыгал по стенам, по гробам, по костям. Второй выстрелил в ответ — промахнулся, каменная крошка брызнула в лицо.
Лисьев бросился в сторону. Ещё выстрел. Эхо от грохота в замкнутом пространстве ударило по ушам.
Второй прыгнул, сбил бармена с ног.
Мужчины покатились по полу — мусор с костями трещал и хрустел.
Хрясь!
Антон ударил кулаком в челюсть, противник хрюкнул, ответил наотмашь локтем.
Висок взорвался болью. Бармен ударил ещё раз и ещё, перевернул противника на спину и сел сверху. Тяжёлый, холодный камень удобно лёг в руку.
Взмах.
Орудие обрушилось на голову врага. Тело под Лисьевым обмякло.
Тишина. Только дыхание — хриплое, частое.
Антон встал, подобрал револьвер, осмотрел двоих. Живы, но без сознания. Обыскал карманы: никаких документов, деньги, несколько патронов и спичечный коробок — чёрный, без надписей.
Лисьев взял улику.
Мужчина вышел из склепа и побежал между могил — кресты, ангелы, мокрая трава. За спиной тишина. Потом крик. Выстрелы. Снова тишина.
Бежал долго, петляя между оградами, и выскочил к Заводскому каналу. Остановился, отдышался. Дождь лил, плескалась вода в канале — чёрная, маслянистая. Ожерелье, через стенки шкатулки в нагрудном кармане, жгло грудь — тёплое, живое, пульсировало в такт сердцу.
Антон пошёл к бару. Где-то позади, на Волчьем кладбище, двое приходили в себя и не знали, что делать дальше.
*****
Бурундуков сидел у стойки. кот дремал на подоконнике. Дождь закончился и в баре было тихо. Патефон молчал, газовый рожок горел ровно, чучело лисы скалилось со стены.
Риэлтор смотрел на дверь и ждал. Часы на стене не тикали, время застыло. Сколько прошло — не знал: час, день, неделя. В баре время не имело значения — одно долгое «сейчас», как сказал кот.
Дверь открылась. Вошёл Лисьев — плащ в грязи, на скуле ссадина, на виске кровь. Глаза жёлтые, усталые. Подошёл к стойке, достал шкатулку, открыл её. Ожерелье засветилось — тринадцать тёплых, розовых жемчужин.
Бурундуков протянул руку, не отрывая глаз от шкатулки.
— Нашли, — выдохнул он.
— Да, — ответил Антон.
Бурундуков хотел взять ожерелье.
— Сначала оплата. — Бармен отодвинул шкатулку.
Гул, низкий и вибрирующий, пошёл из-под пола. Бутылки задрожали, бокал тонко зазвенел, чучело лисы качнулось. Бурундуков схватился за стойку, пальцы побелели. Холод пошёл изнутри его тела. Что-то вытягивало из мужчины жизнь, медленно, понемногу.
Пять лет.
Риэлтор чувствовал, как слабеют руки, сохнет кожа и седеют волосы. Время уходило безвозвратно.
— Господи, — прошептал он.
Гул стих. Бурундуков обмяк, упал лицом на руки. Потом поднял голову — морщины стали глубже, глаза потускнели, виски запорошило сединой. Мужчина постарел.
Бар взял своё.
— Всё. — Антон отдал ожерелье и убрал шкатулку.
Медленно открылась дверь, приглашая посетителя выйти на свежий воздух. Риэлтор встал, шатаясь, подошёл к выходу и остановился, оглянувшись.
— Я смогу помочь дочери? — спросил он.
Антон молчал.
— Иди. — кот зевнул.— Продай цацку и спаси своего ребёнка.
Бурундуков вышел. Дверь закрылась.
Бар «Лисьи уши» исчез.
*****
Бурундуков стоял в переулке, его встретили серое небо и мокрая брусчатка на мостовой. Рядом глухая стена — ни вывески, ни окон, ни двери. Пустой переулок. Ветер, всё так же, гнал обрывки афиши, зазывавшей на последний день гастролей гипнотизёра.
Риэлтор пошёл по переулку, думая о ребёнке, жене и деньгах. Нужно продать то, что нашёл Лисьев, тогда дочь будет жить.
Шаги за спиной — быстрые, тяжёлые. Обернулся. Двое. Лиц не разглядеть.
Удар.
Резкая боль в правом боку.
— Перо в печень, никто не вечен. — Прохрипел нападавший.
Бурундуков упал лицом в лужу. Вода залила рот и нос. Было холодно, но совсем не больно. Только пустота клубилась чёрной тучей.
Двое склонились, торопливо обыскали тело и забрали ожерелье. Ни один не заметил, как одна жемчужина зацепилась за рваную подкладку кармана пиджака, треснула и осталась внутри.
Шаги стихли вдалеке. Бурундуков лежал. Дождь начинался снова — холодный и колючий.
*****
Майор Костров вышел из пролётки. Переулок оцеплен. Городовые кутались в шинели, морось висела в воздухе. Фотограф установил треногу.
Вспышка магния — белый дым. Ещё вспышка.
Майор присел над телом. Высокий, худой, лицо строгое — как топором вырублено: скулы острые, нос с горбинкой, цепкие, серые глаза.
Мужчина лет сорока пяти или старше. Пальто приличное, но поношенное. Следов борьбы нет. Удар острым предметом в правый бок. Смерть мгновенная.
Костров осмотрел карманы: бумажник пуст, часы остановились, портсигар, две папиросы, носовой платок и спичечный коробок с золотым тиснением «Бар Лисьи уши» без адреса.
Повертел коробок, открыл. Три спички, серные головки. Древесина пахнет ладаном, чем-то сладким и тяжёлым. Костров сунул коробок не в пакет для улик, а в карман пальто. Во внутреннем кармане пиджака нашлась жемчужина, крупная, розоватая. Достал, подержал на ладони — внутри мутная сердцевина, напоминающая дым.
— Майор, свидетелей нет. Переулок глухой. Никто не видел, никто не слышал, — окликнул городовой.
— Кто обнаружил?
— Дворник из соседнего дома. — ответил служивый. — Говорит — вышел за дровами, увидел тело, позвал городового.
— Что ещё говорит?
— Больше ничего не сказал.
Костров записал в блокнот: «Бар Лисьи уши. Найти». Спрятал блокнот. Жемчужину — в пакет для улик и пошёл к пролётке.
— Тело в морг. Карманы — опись: найдена розовая жемчужина, судя по следам, вырвана из ожерелья.
— Одна жемчужина? — спросил городовой.
— Одна. Остальное ищите. Осмотрите всё, весь переулок, каждый камень, каждую лужу.
Майор сел в пролётку. Лошадь тронула, колёса застучали по брусчатке. Костров смотрел вперёд. Возникла новая тайна и он должен её разгадать.
*****
В баре было тихо. кот сидел на стойке, вылизывая лапу. Антон стоял у окна, смотрел на дождь. Шкатулка от ожерелья лежала на столе.
— Ушёл? — спросил кот.
— Ушёл.
— Пять лет. — мурлыкнул кот. — Много для такого. Трудно будет — жена, дочь, долги.
— Не мне судить.
— Я это понимаю. Но ещё, я чувствую, что случилась беда — животное спрыгнуло на пол.
кот посмотрел на хозяина пристальным взглядом зелёных глаз.
— Ты же понимаешь, что будет дальше? Они знали про ожерелье и вернутся за тобой.
— Пусть. — Антон повернулся. — Больше я не буду их жалеть. — Жёлтые глаза блеснули.
Лисьев подошёл к патефону, завёл механизм и опустил иглу. Мелодия заглушила дождь.
кот запрыгнул на подоконник, смотрел в окно. Дождь снова стучал в окно.
— Следующий, — сказал кот.
— Что? — спросил Антон.
— Я чувствую, скоро придёт следующий клиент и он будет интереснее. — животное облизнулось.
Бармен натирал бокал, а бар «Лисьи уши» ждал нового клиента.
Они всегда приходили не вовремя. Вот и сейчас — он сидел в своей холостяцкой квартире на Петроградской стороне, пил чай с баранками и перечитывал свежий номер «Наука и жизнь». За окном моросил ноябрьский дождь. В комнате было тепло, уютно. На столе горела лампа под зелёным абажуром. В такие вечера можно хорошенько отдохнуть — никто не дёргал, не звонил, не требовал отчётов.
В дверь постучали.
Зимин вздохнул, отложил журнал и пошёл открывать. На пороге стоял курьер в серой шинели. Протянул запечатанный конверт с грифом «Совершенно секретно».
— Распишитесь, товарищ Зимин.
Расписался. Вскрыл конверт. Пробежал глазами по строчкам.
«Биологу Зимину А.В. предписывается немедленно прибыть на Южный Олений остров, Онежское озеро, для консультации по неизвестному науке организму. Транспорт будет подан 7 ноября в 08:00. Явка обязательна».
— Уже завтра, эх, — пробормотал Андрей. — Опять дёргают из какого-нибудь заблудившегося сома.
Зимин был скептиком. За пятнадцать лет научной карьеры привык доверять только фактам. «Неизвестный организм» — скорее всего, очередная утка. В прошлом году его вызывали на Ладогу — оказалось, что «чудовище» было трупом сома, раздувшимся от газов. Позапрошлом году — на Байкал: «неизвестная форма жизни» оказалась колонией ленточных бактерий, которые уже были описаны в литературе. Биолог устал от ложных тревог.
Но телеграмма с грифом. А это означало одно: отказаться нельзя.
Андрей вздохнул и начал собирать вещи. Тёплые носки, свитер, ватные штаны — на Онежском озере в ноябре не курорт. Микроскоп в кофре. Полевой дневник. Пару банок консервов — на всякий случай. Мужчина не знал, что ждёт на острове, но предпочитал быть готовым ко всему.
Утром прибыла чёрная «Волга». За рулём сидел молодой солдат. Он не проронил ни слова за всю дорогу до военного аэродрома. Только один раз, когда Зимин спросил, долго ли ещё, коротко ответил: «Приехали».
На аэродроме ждал гидросамолёт — старенький Ан-2 с поплавками. Пилот, пожилой мужчина в кожаной куртке, пожал Зимину руку и представился:
— Николай. Летаю здесь уже двадцать лет. Не бойтесь, доставим в лучшем виде.
— Я и не боюсь, — ответил Зимин.
— Зря, — усмехнулся пилот. — Онега — озеро суровое. Особенно в ноябре. Шторма, туманы. Неделю назад рыбаки видели что-то странное под водой. Говорят, со дна шёл свет.
— Что за сказки?
— Никакие не сказки. Зелёный свет. Как будто изнутри. Я, конечно, сам не видел, но рыбаки — народ суеверный. — Пилот поправил шапку. — Может, это всё и бредни пьяные, кто знает.
Зимин не придал значения словам Николая. Мало ли что болтают рыбаки под градусом. У страха глаза велики.
*****
Самолёт взлетел. Три часа полёта над бескрайними лесами Карелии. Деревья стояли чёрные, припорошённые первым снегом. Озёра и реки блестели внизу, как осколки зеркала. Зимин смотрел в иллюминатор и думал о том, что его ждёт.
Южный Олений остров вынырнул из тумана. Голый и неприветливый — серые скалы, поросшие лишайником, пара деревянных бараков, серый, деревянный причал. Взгляд привлекала массивная металлическая конструкция в центре — купол высотой метра три, с отходящим от него толстым гофрированным шлангом, что уходил прямо в воду под небольшим углом.
Самолёт сел на воду. Пилот Николай подрулил к причалу. Зимин выбрался на берег. Его встретили двое — майор Ковалёв и молодая женщина в сером ватнике.
— Товарищ Зимин, — Ковалёв пожал руку. — Спасибо, что прибыли так быстро. Это Ирина Волкова, наш лимнолог.
— Андрей, — представился Зимин. — Можно просто Андрей. Что у вас тут происходит?
— Пойдёмте, — сказала Ирина. — Лучше увидеть своими глазами.
Они прошли в один из бараков. Внутри было оборудовано что-то вроде временной лаборатории — столы, заваленные приборами, микроскопы, пробирки. Стены увешаны картами. Ирина подвела Зимина к микроскопу и жестом пригласила посмотреть.
— Что я должен увидеть? — спросил Андрей.
— Смотрите.
Зимин наклонился к окуляру. В поле зрения находилась тёмная масса. Сначала учёный подумал, что это просто грязь — мало ли что попало в препарат. Но потом заметил движение. Микроскопические нити переплетались, извивались, тянулись друг к другу. Двигались целенаправленно. Словно искали что-то.
— Этого не может быть, — прошептал биолог.
— Может, — ответила Ирина. — Этот организм ещё не был описан учёными.
Зимин оторвался от микроскопа. Сердце колотилось. Андрей пытался найти рациональное объяснение — и не находил. Таких организмов на Земле ещё не видели, может быть, внеземная форма жизни? Глупость, конечно. Люди ещё так мало изучили собственный дом. Эти нити двигались согласованно, были живыми.
— Откуда это? — спросил мужчина.
Ковалёв развернул карту. Онежское озеро, глубина сто двадцать семь метров. Примерно в пятнадцати метрах под слоем ила находилась аномалия — плотное образование, по структуре напоминающее метеорит.
— Онежское озеро образовалось на месте прохождения ледника около 13 тысяч лет назад, — объяснила Ирина. — Если метеорит упал сюда во время движения тектонических плит, лёд сдвинул его глубже и законсервировал. Микроорганизм, который был внутри, оказался в анабиозе. А теперь, когда мы пробурили скважину...
— Вы его разбудили, — закончил Зимин.
— Да.
Андрей снова посмотрел в микроскоп. Нити продолжали двигаться и удлиняться. Зрелище было прекрасным и отвратительным одновременно. Зимин чувствовал, как внутри нарастает волнение — тот самый азарт учёного, который заставляет забыть об опасности.
— Мне нужно спускаться на станцию? — спросил биолог.
— Да, завтра, — ответил Ковалёв. — Сегодня уже поздно. Переночуете здесь.
Ночь Зимин провёл почти без сна. Лежал на жёсткой койке и слушал, как ветер завывает над озером. Когда сознание отключалось, приходили видения станции и тёмной массы, что поглощает всё вокруг, крики людей сливались в один неразборчивый рёв.
Проснулся Андрей в холодном поту. За окном занимался серый рассвет.
*****
Утром Зимин, Ковалёв и Ирина подошли к куполу. Внутри находился вход в тоннель — массивный шлюз с герметичной дверью. Ковалёв нажал рычаг, дверь открылась с шипением. За ней начинался проход — гофрированный, с мягким полом, по которому можно было идти почти как по обычному коридору. Стены тоннеля были полупрозрачными — сквозь них виднелась коричневатая вода Онежского озера.
— Здесь около километра, — сказал Ковалёв. — Идти примерно полчаса. Не отставайте.
— А как устроен тоннель? — спросил Андрей. — Стены необычные, насколько я знаю, мы не используем полупрозрачные целлофановые материалы для прокладки ходов под водой.
— Ну, тут небольшая глубина. Материал — военная разработка, а избыточное давление воздуха держит стенки, — ответил Ковалёв. — Если компрессоры откажут — тоннель схлопнется за секунду. Но они не откажут. Наш инженер Сергеев следит за техникой лично.
Начали спуск. Стены и пол плавно уходили вниз. С каждым шагом становилось темнее, но вдоль потолка тянулись небольшие лампы — тусклые, жёлтые, они давали достаточно света, чтобы видеть дорогу. Где-то снаружи, за полупрозрачными стенами, проплывали рыбы. Зимин заметил стайку окуней, потом — одинокую щуку.
— Красиво, — пробормотал биолог.
— Вы тут ещё недолго, — ответила Ирина. — Я уже месяц. Сначала было красиво, а теперь — жутковато и стены давят, если не выходить на поверхность раз в день.
— Уже месяц? — спросил Андрей. — Когда вы нашли этот организм, почему решили вызвать меня только сейчас?
— Пару недель назад, — призналась Волкова. — Мы бы вызвали вас раньше, но не было острой необходимости. Думали, обнаружили обычную грязь в иле под дном. Изучали находку, а когда зашли в тупик, сразу решили, что нам необходима ваша помощь.
Прошли ещё несколько сотен метров. Тоннель становился всё более горизонтальным. Зимин чувствовал, как нарастает давление. Воздух стал спёртым, тяжёлым. В ушах звенело. Потёр виски.
— Это нормально, — сказала Ирина. — Давление здесь выше, чем на поверхности. Со временем привыкнете.
— А если нет?
— Тогда медик Петренко даст вам таблетки. У него целая аптека.
*****
Впереди показалась герметичная дверь. Ковалёв крутанул большой вентиль и группа вошла в шлюзовой отсек. Станция «Нептун-1» встретила их ярким светом. Белые стены, свежая краска, блестящие переборки. Пахло озоном и соляркой — генераторы работали на полную мощность.
Инженер Сергеев ждал у входа. Крепкий мужик лет сорока пяти, с руками, испачканными машинным маслом, широко улыбнулся и протянул руку.
— Сергеев. Инженер. Если что сломается — зовите, пока не поздно.
— Андрей, — Зимин пожал руку. — Надеюсь, ничего не сломается.
— Мы все на это надеемся, — усмехнулся Сергеев. — Ладно, идёмте, покажу станцию.
Инженер повёл биолога по коридорам. Станция, хоть небольшая, но грамотно спланированная. Центральный пост — мозг станции, напичканный приборами и мониторами. Лаборатория — стерильное помещение с микроскопами, центрифугами, холодильными камерами. Жилой модуль — шесть кают, камбуз, душевая, склад, шлюзовая камера для выхода наружу.
— А это что? — Зимин указал на массивную герметичную дверь в конце коридора.
— Реакторный отсек. Туда лучше не заходить без необходимости. Там жарко, шумно и вообще не курорт.
Команда собралась на центральном посту. Андрей насчитал семь человек. Ковалёв представил каждого.
— Врач Петренко. Гидролог Михайлов. Радист Глушко. Техник Клоп. Геолог Фёдоров. И Нина Васильевна — наш повар. Без неё мы бы все умерли с голоду… или от сухих пайков.
— Ой, да ладно вам, — отмахнулась Нина Васильевна. — Гречка с тушёнкой — невелика наука.
Все рассмеялись. Зимин почувствовал, как напряжение немного отпускает. Эти люди были обычными. Работали, шутили.
После брифинга Андрей и Ирина прошли в лабораторию. Волкова открыла холодильную камеру и достала чашку Петри. Внутри лежал тёмный комок размером с грецкий орех. Пульсировал. Зимин наклонился ближе и увидел, что комок покрыт тонкими волосками, которые медленно шевелились.
— Мы взяли новый образец три дня назад, — сказала Ирина. — Он был размером с булавочную головку.
Биолог выпрямился. В голове пронеслась мысль: если организм растёт так быстро, сколько времени у них есть на изучение субстанции?
— Мне нужно больше данных, — сказал Андрей. — Всё, что у вас есть.
— У меня есть журналы. — Волкова кивнула на стопку тетрадей. — Я фиксировала каждое наблюдение.
— Отлично. Будем работать.
*****
Следующие несколько часов Зимин изучал записи Ирины. Картина вырисовывалась пугающая. Организм, который они назвали «Слизень», демонстрировал свойства, нехарактерные для большинства земных форм жизни. Поглощал питательные вещества с невероятной скоростью. Реагировал на раздражители — отдёргивался от нагретой проволоки, сжимался при ярком свете. Казалось, он изучал окружающую среду своими волосками-щупальцами.
— Скорость роста увеличивается экспоненциально, — сказал Зимин, отрываясь от тетради. — Если так продолжится, через неделю он заполнит всю станцию. Нужно ввести его в анабиоз или уничтожить и взять новый образец.
— Я знаю, — ответила Ирина. — Мы пытались замедлить рост, понижая температуру. Бесполезно. Организм адаптируется.
— К любой температуре?
— К любой, кроме экстремально высокой. При нагреве до двухсот восьмидесяти градусов клетки начинают разрушаться. Но временно.
Андрей задумался. Значит, тепло — его слабость, но временная. Чтобы уничтожить организм, нужна температура, которая не оставит ему шансов.
Вечером Зимин ужинал в камбузе. За столом собрались почти все. Говорили о пустяках — о погоде, футболе, о том, что Нина Васильевна опять пересолила гречку. Андрей смеялся вместе со всеми, но внутренности сводило, а по коже бегали мурашки.
— Что-то не так? — спросил Петренко, присаживаясь рядом.
— Всё в порядке. Просто устал.
— Понимаю. Работа в замкнутом пространстве — всегда стресс. Хотите снотворное или успокоительное?
— Нет, спасибо. — Андрей покачал головой. — Я справлюсь.
Ночью Зимин проснулся от странного звука. Тихий, ритмичный скрежет. Словно что-то тёрлось о металл. Встал, вышел в коридор. В тусклом свете дежурных ламп было видно, что стены покрыты каким-то налётом. Зимин провёл пальцем — тёмный, влажный. Слизь. Он поднёс палец к глазам и увидел, что налёт состоит из микроскопических нитей. Они двигались.
— Проклятье, — выругался Андрей.
Мужчина бросился в лабораторию. Чашка Петри пуста. Крышка сорвана изнутри. На столе — слизистый след, уходящий к вентиляционной решётке. Зимин побежал, ворвался в каюту Ковалёва.
— Он сбежал, — кричал биолог. — Организм где-то на станции.
Ковалёв слушал молча. Потом нажал на кнопку.
Взвыла сирена.
Станция проснулась.
*****
Люди метались по станции и осматривали каюты. Пропал один из членов научной экспедиции — Клоп.
Его койка была пуста. Одежда аккуратно сложена в рундук, ботинки стояли ровно у кровати. На подушке темнело влажное пятно. Зимин осмотрел каюту и нашёл слизистый след, уходящий под дверь. След был тоньше, чем в лаборатории, но такой же — тёмный и пульсирующий.
Андрей пошёл по следу. Тот вёл через коридор, мимо жилого модуля, камбуза, к реакторному отсеку.
Дверь реакторного отсека была приоткрыта. Зимин толкнул её и вошёл. Внутри темно, только красные аварийные лампы горели по углам. И в их свете биолог увидел Клопа.
Техник сидел, прислонившись спиной к главному распределительному щиту. Голова свесилась на грудь. Руки лежали на коленях. На первый взгляд казалось, что спит. Но когда Петренко, вызванный Зиминым, осмотрел тело, лицо врача побелело.
— Он мёртв, — сказал Петренко. — Тело мягкое, внутренние органы отсутствуют. Без единого внешнего повреждения.
— Как это возможно? — спросил Ковалёв.
— Не знаю. Я никогда такого не видел. Как будто его высосали изнутри. Оставили одну оболочку.
Зимин присел рядом с телом. На тыльной стороне ладони Клопа виднелся круглый след — красный, воспалённый. Как от укола. Или от ожога.
— Это наш подопытный, — произнёс Андрей. — Организм. Как-то проник в тело и поглотил его изнутри.
— Как? — спросила Ирина.
— Не знаю. Может быть, жалом или своими волосками. Напал пока Клоп спал. Но есть два вопроса. Как тело оказалось тут и насколько вырос слизень.
— Нужно найти его. — Ковалёв повернулся к двери. — Обыскать каждый отсек!
Поиски заняли несколько часов. Команда прочесала каждый закуток, каюту, шкаф, складской ящик. Ничего. Люди находили лишь слизь. Везде — на стенах, на полу, на потолке. Тонкие, едва заметные нити, пульсировали в такт гулу генераторов.
Зимин заметил, что слизь распространяется от реакторного отсека. Словно организм рос из него, как грибница. К вечеру следующего дня слегли Михайлов и Фёдоров. Жаловались на слабость, головокружение, тошноту. Петренко осмотрел их и развёл руками.
— Симптомы как при отравлении, но анализы чистые. Я не понимаю.
Зимин понимал. Организм проник в них.
— Может, существо распространяет споры? — Андрей почесал подбородок.
Вдруг Михайлова застрясло. Он метался в горячем бреду, кричал от боли. Под кожей мужчины распространялись нити, перекатывались, будто черви.
— Он внутри меня! — кричал гидролог. — Убейте, убейте!
Петренко вколол ему успокоительное. Михайлов затих, но лицо осталось искажённым гримасой ужаса. Андрей осмотрел руки гидролога и отвёл Ковалёва в сторону.
— Вы видите, организм проникает в человека, как паразит, — сказал биолог. — Не просто нападает и поглощает. Развивается внутри носителя. Ещё я видел слизь с чёрными нитями на стенах. Это его часть. Тварь чувствует всё, что происходит на вокруг и знает, где мы.
— Что ты предлагаешь? — Ковалёв нахмурился.
— Эвакуацию. — Андрей махнул рукой. — Немедленную!
Ковалёв покачал головой.
— Не могу. Приказ из Москвы — продолжать исследования. Если я сейчас сверну станцию, меня отдадут под трибунал. Я военный, Зимин и выполняю приказы.
— Даже если из-за этих приказов все мы умрём?!
— Даже если так. — кивнул Ковалёв.
Андрей сжал кулаки. Хотел закричать, но сдержался.
Криком делу не поможешь.
— Тогда хотя бы раздайте оружие. Ещё, тварь можно убить высокой температурой. Разрешите подготовить реакторный отсек. Если что-то пойдёт не так... если… у нас должен быть запасной план!
Ковалёв помолчал. Потом кивнул.
— Сергеев! Покажи Зимину, как запустить аварийный разогрев реактора. На всякий случай.
Сергеев кивнул. Прошли в реакторный отсек, где нашли тело Клопа. Здесь было жарко и шумно. Гудели насосы, перегоняющие теплоноситель. Инженер показал, какие клапаны нужно переключить, чтобы температура внутри отсека поднялась до трёхсот градусов.
— Запомни, это крайняя мера, — сказал Сергеев. — Если запустить аварийный разогрев изнутри, реакторный отсек станет печью. Всё живое рядом погибнет. Мы можем регулировать реактор и клапаны удалённо, если потребуется. Но… если температура выйдет за пределы отсека — станция взорвётся.
— Я понимаю. — Андрей положил руку на плечо инженера. — Надеюсь, до этого не дойдёт.
*****
Ночью Михайлов умер. Тело нашли в душевой. Оно было пустым — только кожа и кости. Из множества ран торчали чёрные нити, как волосы, что застряли в сливе ванны. Слизистый след на стене уходил в сторону вентиляции. Организм становился смелее. Видимо, он мог управлять заражёнными людьми, как гриб Кордицепс муравьями.
— Эта тварь растёт с каждой жертвой, — сказала Ирина. — Если так продолжится, через пару дней слизень заполнит всю станцию.
— Мы не дадим ему это сделать, — ответил Андрей. — У нас есть план.
Фёдоров продержался ещё сутки. Сидел в каюте, отказывался от еды и не отвечал на вопросы. Глаза остекленели. Смотрел в одну точку — на стену, покрытую слизью. Потом встал и пошёл. Мужчина не отвечал, когда его окликали. Просто медленно брёл к реакторному отсеку.
Зимин попытался его остановить, но Фёдоров оттолкнул его с нечеловеческой силой и вошёл в отсек. Дверь захлопнулась. Раздался душераздирающий крик.
Тишина.
— Он управляет ими, — прошептал Глушко. — Как марионетками.
— Да, — ответил биолог. — Управляет.
Станция менялась на глазах. Стены, которые ещё вчера были белыми и чистыми, покрылись ржавчиной и тёмными разводами. Краска вздувалась пузырями, отслаивалась и падала на пол. Лампы мерцали. Гул генераторов стал неровным, с перебоями — словно сердце, которое вот-вот остановится. В воздухе стоял запах гнили — тошнотворный, пробирающий, разрывал лёгкие при каждом вздохе.
— Эта тварь, — сказала Ирина. — Она перестраивает станцию под себя.
Небольшая группа людей стояла на центральном посту. Взгляды обводили стены. Ржавчина ползла медленно, но неуклонно, оставляя за собой тёмные влажные следы. Образовывала узоры — те самые переплетённые нити, которые Зимин видел под микроскопом. И нити пульсировали, будто дышали.
Андрей коснулся стены. Ржавчина была тёплой, не обычный оксид железа, нет. Поверхность больше напоминала тонкий слой рыжего мха. Она пульсировала под пальцами, словно живое существо. И реагировала на прикосновение — сжималась, подпрыгивала, отдёргивалась. Тянулась к теплу человеческой руки.
— Мы должны действовать быстро, — сказал биолог. — Ещё пара дней — и станция станет непригодной для жизни. Он поглотит всё. Стены, пол, потолок, коммуникации. А потом — нас.
В живых оставались Ковалёв, Зимин, Ирина и Сергеев. Глушко исчез ночью. Тело нашли у входа в тоннель. Он пытался бежать. Но чужеродный организм не пустил. Видимо, ещё не настало нужно время. Существо не развилось достаточно, чтобы выйти на поверхность. Слизь затянула дверь, как паутина. Глушко висел в ней, запутавшись, мёртвый и пустой.
— Тоннель заблокирован, — сказал Сергеев, вернувшись из разведки. — Там толстый слой сизи. Не пробиться.
— Значит, остаётся только одно, — ответил Зимин. — Уничтожить эту тварь.
Андрей изложил свой план. Заманить организм в реакторный отсек. Запустить аварийный разогрев. Поднять температуру до трёхсот градусов. Это убьёт тварь — наверняка, без шанса на восстановление. А вместе с ним — возможно, и их… но другого выхода не было.
— Я пойду, — вызвалась Волкова.
— Нет, — ответил Зимин. — Ты нужна здесь, так как знаешь станцию. Если что-то пойдёт не так, поможешь остальным. Я пойду.
— Почему? Ты же биолог, а не солдат.
— Именно поэтому я должен идти. Я… примерно… понимаю эту тварь. Знаю, чего от неё ожидать. Знаю, как она реагирует на тепло, свет и движение. У меня больше шансов.
Ирина хотела возразить, но Ковалёв остановил её.
— Он прав, — сказал майор. — Пусть идёт. А мы будем готовы запустить разогрев по его сигналу.
*****
Зимин взял фонарь, рацию, баллончик с аварийным огнетушителем — просто на всякий случай — и пошёл к реакторному отсеку. Коридоры станции изменились до неузнаваемости. Стены были покрыты толстым слоем слизи, которая пульсировала, дышала, следила за ним. Лампы почти не горели — только редкие всполохи аварийного освещения выхватывали из темноты фрагменты кошмара. Зимин шёл и чувствовал, как слизь чавкает под ногами.
Слизняк был огромным — метра два в высоту, полупрозрачный, перетекающий, меняющий форму. Колыхался, словно медуза, выброшенная на берег. Щупальца тянулись к Зимину со всех сторон. В глубине пульсировало что-то тёмное, похожее на сердце. Тварь издавала звук — низкий, вибрирующий гул, что проникал прямо в мозг.
— Ну давай, — прошептал Андрей. — Я готов.
Организм двинулся. Он перетекал по полу, по стенам, по потолку — одновременно. Окружал биолога. Щупальца уже смыкались за спиной, отрезая путь к отступлению. Зимин попятился, прижимаясь спиной к стене, чтобы не пустить тварь.
— Ты ещё внутри! — раздался голос Ирины. — Мы не можем!
— Запускай!!! — закричал Андрей.
Раздался гул. Клапаны открылись. Горячий теплоноситель хлынул в трубы реактора. Температура начала расти — сначала медленно, потом всё быстрее. Организм замер. Почувствовал жар. Щупальца задёргались, отдёргиваясь от раскаляющихся стен. Существо попыталось отступить, утечь обратно в вентиляцию, но Зимин преградил путь. Схватил огнетушитель, направил на ближайшее щупальце и нажал на кран клапана. Пена окутала плоть организма, и тот задрожал.
— Не уйдёшь! — крикнул Андрей. — Не в этот раз!
Щупальце хлестнуло его по груди. Зимин отлетел к противоположной стене. Боль обожгла рёбра. Перед глазами поплыли круги. Попытался встать, но ноги не слушались.
Жар нарастал.
Пот заливал глаза. Тварь металась по отсеку, пытаясь найти выход. Но выхода не было. Все вентиляционные отверстия закрыты. Дверь заблокирована.
Чьи-то руки схватили Зимина за плечи. Биолог попытался сопротивляться.
— Я здесь. — Крикнула ему в ухо Волкова. — Я тебя вытащу!
Ира пришла за ним. Несмотря на приказ, несмотря на опасность. Она пришла. Тащила Андрея к двери, а за их спинами организм корчился в агонии. Жар становился невыносимым. Зимин чувствовал, как кожа на лице начинает гореть. Ирина вытолкнула его в шлюз и захлопнула дверь.
С той стороны раздался высокий, пронзительный вой. Тварь умирала. Клетки закипали, плоть плавилась. Слизень кричал всем телом — и этот крик был полон боли и ярости.
— Получилось, — прошептал Андрей и потерял сознание.
*****
Очнулся биолог на центральном посту. Ира сидела рядом, держа его руку. Ковалёв и Сергеев стояли у пульта. Лица у всех были бледными.
— Ты жив, — сказала Волкова. — Реакторный отсек разогрет до трёхсот градусов. Организм уничтожен. Мы проверили — слизи больше нет. Ржавчина остановилась. Всё кончено.
— Станция?
— Держится, — ответил Сергеев. — Компрессоры работают. Тоннель цел. Но долго она не протянет. Реактор перегрет, системы охлаждения на пределе. Нужно уходить. Сейчас.
Команда быстро собрала вещи — немногое, что осталось. Документы, образцы. Тело Нины Васильевны нашли самым последним под кроватью в каюте. По ощущениям, женщина умерла дня четыре назад. Никаких следов слизи и чёрных нитей не было.
— Вероятно, сердечный приступ. — проронил Ковалёв.
Тоннель был чист. Слизь исчезла, ржавчина потускнела. Организм действительно погиб. Люди шли по тоннелю вверх, к свету. Зимин опирался на плечо Ирины. Спина болела, рёбра ныли. Но мужчина шёл. Шаг за шагом. Метр за метром.
Через полчаса вышли на поверхность. Серое небо, холодный ветер, запах дождя и хвои. Стояли на берегу и смотрели друг на друга. Трое из девяти.
Выжившие.
— Что теперь? — спросила Ира.
— Не знаю, — ответил Андрей. — Мы живы — это главное.
*****
Через неделю его отпустили из больницы. Военные засекретили проект «Нептун-1». Зимину официально рекомендовали забыть всё, что он видел. Биолог пытался. Ходил на работу, пил чай, читал газеты, гулял по набережной. Старался жить как раньше. Но по ночам ему снилась станция. Снились лица погибших коллег, полупрозрачная масса, меняющая форму.
А потом начался зуд. В левом глазу. Сначала — едва заметный. Потом — сильнее. Андрей пошёл к врачу: аллергия. Прописали капли.
Но капли не помогали. Зуд усиливался. К нему добавилось ощущение, будто в глазу и под кожей лица что-то движется.
Однажды утром Зимин подошёл к зеркалу. Оттянул веко.
И увидел.
По глазному яблоку, медленно, словно амёба, ползла микроскопическая чёрная нить.
