Pink.Paprika

Мы привлекли внимание милиции и были отведены в отделение. А после возвращены в интернат, где были биты, наказаны и побриты наголо. Посажены под домашний арест и теперь по пять раз в день отмечались у воспитателей. Но желание не угасло.

На следующий год, в период увлечения книгами Жюль Верна, начали готовиться с зимы. Сушили сухари и дольки яблок, продумывали план и маршруты. Мы особо не таились, на чем и погорели. И, наверное, последний бобер уже знал о наших планах.

Мы были снова наказаны и подстрижены наголо. Такой фасон стрижки всегда привлекал внимание в толпе и вызывал настороженность. Все лето нас оболванивали, не давая обзавестись приличной короткой стрижкой. Мы так и просидели в пределах забора интерната.

На будущий год, справедливо рассудив, что с мешком сухарей не имеет смысла путешествовать, начали с зимы копить деньги. Ходили искали по городу монетки и использовали другие "сравнительно честные способы заработка". Заодно это подтолкнуло нас к рукоделию. Мы плели фенечки и браслеты, делали бусы на продажу. Но проблема была не столько накопить, сколько сберечь деньги от старших и не потратить на мороженое, шоколад и печенье.

Но ближе к весне завуч вызвала нас в кабинет и раздражённо предупредила, что ещё одна попытка побега и нас отправят на все лето в местную психушку. Должно быть, мы прокололись на географии, к коей у нас возник живой интерес, особенно в части изучения маршрутов на юг.

- Я вас, шалавы малолетние, в "девятке" сгною! - орала завуч Лилия Фёдоровна. - Вы и так на учёте в ПДН стоите! Я вас в колонию упеку!

И мы ей поверили. О порядках, царивших в психбольнице номер девять, ходили страшные истории. Что там кормили таблетками, от которых болела голова и пропадало всякое желание жить, и привязывали на весь день к кроватям. Её угроз нам хватило на два года. Нас по-прежнему каждую весну и лето стригли. Правда, теперь "под мальчишку" - и на том спасибо. И на месяц отправляли в летний лагерь - порознь. Не самое лучшее место. Вроде не интернат, а порядки почти те же, разве что мягче. Да и среди домашних детей я чувствовала, что не из их круга.

В период увлечения Стругацкими и Киром Булычевым у нас даже сложилась теория, что известный нам мир ограничен горизонтом. А все, что за ним, - это Терра Инкогнита. И это ещё больше распаляло  желание посмотреть, что там находится. Мы выбирались загорать на крышу, мечтали и сочиняли истории о людях, живущих там.

С крыши мы видели реку, уходившую за горизонт, и беленький домик на вершине холма, на самой границе видимого мира. Он  и притягивал наши взгляды. Для нас там находился форпост разведчиков уходивших, исследовать мир. И нам очень хотелось примкнуть к ним. Но реальная угроза экстраординарных наказаний и огромное расстояние сдерживала наши порывы.

Все решилось в один день. Настало время Великой Летней Жары. За день солнце прожаривало толстые стены, а ночью они отдавали тепло. С девяти утра и до десяти вечера все было настеж. Но ни прохлады, ни сквозняков это не приносило. Вся дневная жизнь вымирала. И мы, и воспитатели разбредались по комнатам в ожидании вечера.

После обеда я  маялась на кровати от безделья, вяло подумывая, а не переползти ли мне вместе с матрасом в коридор или на черную лестницу в поисках прохлады, как в комнату влетела Сара.

- Ты одна?

- Одна...

Она выглянула за дверь и плотно её закрыла. Она была из тех детей, у которых в попе шило. В нашем твиксе она была Коломбиной, а я - Пьеро.

- Ведьма, открой дверь, дышать нечем...

Сара не слышала. Она так близко наклонилась к моему лицу, что я почувствовала запах мятных конфет.

- Я плот нашла...

- Плот?

- Большой... Огромный... Побежали, покажу!

Несмотря на сиесту, мы, соблюдая конспирацию, бодрым спортивным шагом пронеслись по коридорам и выскочили под солнце. Только тут Сара припустила бегом, я - за ней.

На границе плаца и чащи парка остановилась и подождала меня. Харкнула на правую руку и растерла о ближайшее дерево.

- Сейчас закрой глаза и десять шагов задом наперед по тропинке.

- Зачем?

- Не спрашивай. Так надо.

Она развернула меня и взяла за руку обмусляканной ладонью.

- Раз, два, три...

Ох уж эта Ведьма со своими ритуалами...

- Четыре, пять, шесть...

Сара - подруга, но обмусляканная ладонь это - фу.

- Семь, восемь, девять, десять. Поворачивайся!

- И зачем это было? 

Мы стояли на той же тропинке в десяти шагах от меченого Сарой дерева.

- Так надо, теперь пойдём.

Шли по тропинке ещё минут пять. Меня уколола обида: подруга где-то шлялась одна так далеко и не позвала меня с собой. Наконец вышли к реке и Сара жестом фокусника показала на плот:

- Але-оп!

Это был не плот и не большой плот, как показывала Сара, разводя руки в стороны - это был корабль. Две круглые ржавые железные цистерны соединял деревянный настил.

Плот одним концом завяз в иле. Другой качался на волнах.

Поднимая босыми ногами речную муть, добрались до него и взобрались на платформу. Ноги оказались вымазаны черным илом.

- Смотри, Ведьма, у меня сапоги!

- Это у тебя сапоги, у меня ботфорты!

Деревянный настил был огромен для нас. И я живо представила, где можно соорудить шалаш, место под костер и ещё останется кусочек разложить полотенца, что б загорать.

Мы переглянулись - это был наш шанс.

Села на край ополоснуть ноги:

- А как назовём?

- "Эспаньола". Я сразу придумала.

Стивенсон - последнее увлечение подруги. Он у неё под подушкой спит. Я ещё не читала и знала историю со слов Сары.

Я кивнула, соглашаясь: красивое название - море, пираты, сокровища... И тут же представила подругу Джимом и хихикнула. Она удивленно посмотрела на меня.

- Я тебя представила Джимом на "Эспаньоле".

- А ты тогда... Как этого, которого они на острове нашли?

- Робинзон?

- Не, это из другой оперы. Не помню, но вот им и будешь.

На обратном пути в интернат мы обсудили, что надо взять с собой: воду, зажигалку, соль, ножи, перекус возьмём утром из столовой. Вроде ничего важного не забыли. Ах, да! Шесты для управления сломаем утром. Потом мизинцами скрепили нашу тайну, памятуя золотое правило: что знают двое - тайна, что трое - никогда не узнаешь, кто проболтался.

Перед выходом из чащи на плац, Саре потребовалось повторить ритуал с харканьем и задом наперед.

- Ведьма, только дай мне другую руку...

Наступила ночь. Уличная жара спала, но стены отдавали накопленное тепло. Смесь пестрых переживаний заставляла меня ходить из угла в угол, пританцовывать. Меня потряхивало. И я пошла искать Сару.

Нашла её на крыше. Она сидела, завернувшись в одеяло. Я присела рядом, и от ночной прохлады по голым ногам побежали мурашки.

- Сарчик, пусти меня к себе.

Она откинула край одеяла и накинула на меня.

Прижавшись, я почувствовала, что она мелко дрожит. Замёрзла? Тоже боится?

- Сарчик, а если Лиля нас в психушку сдаст за побег?

- Какой побег, Паприка? Мы же не на море бежим, а вон туда. Это рядом, недалеко отсюда, из окна видно. К тому же Лиля в отпуске, а завтра дежурит Очкастая, ей вообще все пофигу. Все складывается в нашу пользу, Варчик!

- А вдруг его кто-нибудь найдёт или течением унесёт?

- Не унесёт. Это наш плот, и он там стоит для нас. Пойдём спать. А то уже на небе громыхает.

Начинающаяся гроза прогнала нас с крыши. По дороге в спальню встретили ещё одну неспящую - девочку из старших Миру.

Наверное, от возбуждения предстоящего приключения мы искрились.

- Стоять!

Мы остановились.

- Идите сюда! Вы чего пьяные?

- Нет, Мир, ты чего?

И по очереди дыхнули на неё.

- Ладно, идите спать.

Мы с Сарой обнялись и, тролля Миру, пошли по коридору, покачиваясь, словно пьяные матросы. Как же ещё? Последняя ночь в порту, ёпти, завтра в плавание.

- Йо-хо-хо. И бутылка ром... - во весь голос попыталась затянуть Сара.

- Цыц! - раздалось из темноты. - Я сказала - спать!

(продолжение следует)

....................................................

Мелочи жизни. Мелочь тридцать четвёртая. "Майская зарисовка"

Договорились с сыном встретиться по делам в центре.

Когда все решено. Расслаблено фланируем по Старому Арбату. Май. Сыну двадцать. Я на каблуках, он все равно выше. Лёгкий сарафан, в руке роза, которую я стащила на работе. Идём под руку.

- И я — человек, а не зверь и не птица, Мне тоже хотится, Мне тоже хотится. Весной по бульвару Под ручку пройтиться; - цитирую по памяти сыну стихи Багрицкого, перевираю безбожно.

Он непонимающе смотрит на меня.

- Ты не понимаешь как мы смотримся со стороны? - улыбаюсь я.

- Фу, мам! - и начинает судорожно пытаться отделаться от моей руки.

- Не дергайся, ребёнок! Сейчас поведешь меня в кафе, я дам тебе свою карточку - расплатишься.

......................................................

Мелочи жизни.

Мелочь тридцать пятая. "Богема".

Договорились с дочерью поехать в центр за билетами в Дом Музыки. Встречаемся у "Щуки". Она приходит.

"Матерь  божья...": один чулок синий, другой розовый. Свитер надет вверх ногами, так, чтобы плечи были открыты, а высокая горловина обтягивала бедра. Бретелек от бюстика не видно. В руках косуха, на ногах балморалы.

Будущая богема. Называю её так с художки - она засиживалась за работами за полночь. И пробует на вкус образы - от институтки благородных девиц до Пеппи Длинныйчулок.

Дочь считывает мои эмоции и работает на опережение:

- Мам, тебе за меня не стыдно?

- Мне за тебя холодно. - проснулся во мне Челентано. - Видела бы ты свою мать в семнадцать лет... Юбка из куска джинсы внатяг скрепленная брошью. И - на школьную дискотеку. Влетело же мне тогда...

- Мы бы с тобой прекрасно смотрелись вместе.

- Считаешь? Ладно, доча, поехали...

- Я считал слонов и в нечет и в чёт, и всё-таки я не уснул...

Пауза. Она поворачивает голову к стулу, через спинку которого перекинут её сарафан.

- И где же ты, Черт?

Стул остаётся пустым. Варя подмигивает кому-то невидимому и отворачивается к окну.

Голубой луч скользит по стене, медленно, как крадётся. Сейчас, за лучом, и Луна появится в окне. Потом в следующем, а когда доплывет до углового настанет утро.

Надо о чём-нибудь подумать. Представила сигарету, её резкий, сладковатый запах. Ощущения от того, что поднесу огонек зажигалки и первую затяжку. Она всегда  самая...

Короткий вдох - как затяжка, задержала дыхание, представила, как голубой дымок наполняет легкие и  расходится тёмным туманом. Чего-чего, а фантазии Варе не занимать. Медленный выдох вверх в потолок, легкие освобождаются от дыма, дым растворяется в темноте.

Повторила ещё раз и ещё раз - ритм убаюкивал. Настолько явственно представила, что показалось, что слышит потрескивание и разгорание огонька при затяжке. Лёгкий и сухой звук: тсс-тсс-тсс...

Короткий вдох - задержка - длинный выдох в потолок. Огонек разгорается и потрескивает. Разгорается и потрескивает... Дым становится горячее. Сигарета догорает.

Сейчас огонек дойдёт до фильтра и погаснет. Последняя затяжка - самая маленькая, задержка, уже почти и дыма нет. И погаснет.

Последний дымок, как хвост дракончика взвился над погасшей сигаретой и устремился к потолку. А окурок, такой тёплый, тяжелый, выпал из расслабленных пальцев. И полетел вниз.

Провал

- А-А-А-А... - девичий крик переходящий в визг разом разбудил всех обитателей спальни.

Варя даже не вскочила - её подбросило с кровати. Подушка и одеяло полетели в разные стороны. Варя как кошка прыгала по кровати, визжа и молотя ладонями по матрасу. Представление продолжалось  полминуты - минуту.

Вдруг она замерла. Медленно села на край кровати. Сердце колотится. Дыхание - прерывисто.

- Ау, Паприка, это что было?

- Мне приснилось, - Варя проводит рукой по лицу, откидывая волосы, - что я курю в кровати, начинаю засыпать и окурок падает в матрас...

Выдохнула - и пошла собирать с пола подушку и одеяло.

За этим занятием, её застает дежурный воспитатель, у неё за спиной маячат головы любопытсвующих из соседних спален. Светлана Владимировна, включает свет и резкая вспышка заставляет всех зажмуриться и замереть в немой сцене. Кто зажмуривается, кто-то прикрывает глаза рукой или одеялом. А Паприка стоит столбом посредине комнаты, прижимая к себе одеяло и уткнувшись лицом в подушку.

- Что у вас тут происходит?! - спросонья у Светланы Владимировны голос низкий, хриплый. На ней длинная ночная рубашка, тапки-зайцы.

- Паприковой страшный сон приснился, Светлана Владимировна, - отвечает за всех Лиса.

- Дуры малолетние, в гроб меня сведёте. А вы чего здесь столпились? - обращается она к любопытствующим, - а ну брысь по спальням.

Выключает свет и стоит, в ожидании пока все улягутся. Варя падает в кровать и зарывается с головой в одеяло. Светлана Владимировна ждёт ещё немного, потом бесшумно закрывает дверь.

После её ухода тишина стоит ещё пару минут. Потом в темноте кто-то фыркает, кто-то давится под одеялом смешком, по соседству с Варей, даже всхлипывают...

- Пипец, Паприка, ты если учудишь, так учудишь...

В ответ из вороха одеяла появляется кулак, из которого медленно разгибается один-единственный палец. И быстро прячется обратно под одеяло.

Воспитатель уже строила нам страшные глаза, но вмешался батюшка, который узнав причину шума, сказал,  что в своей детской простоте и непосредственности мы подняли важный богословский вопрос о том что происходит со "старым" при наступления "нового". И обязательно нам это в будущем расскажет.

- Тётя Оль, обожди меня, я тебя провожу.

- Проводи, проводи, доченька.

От её приторного "доченька" меня каждый раз передергивало, будто я кусала кислое, зелёное, незрелое яблоко.

Единственной отдушиной в наших встречах была возможность выйти за пределы интерната не отчитываясь куда иду и когда вернусь - я провожаю тётю.

Отойдя за угол, сказала тёте "Пока" и никуда не пошла.

Идти было некуда. Весной в городе особенно тоскливо, в парках грязь и слякоть, аттракционы закрыты, а тратить неожиданную свободу на читальный зал - казалось нелепой затеей. И пока раздумывала над тем, куда пойти, смотрела вслед тёте Оле. А та, походкой хромой утки, не спешно направилась к автобусной остановке.

Мне было безумно жаль тетю, вероятно, она сама не отдавала себе отчёт о начинающемся у неё расстройстве.

Сейчас я понимаю, тётя и так была не шибко здорова психически, а смерть моей мамы, её сестры, мы с братом, свалившиеся ей на голову - не прошло для неё бесследно. Но это я понимаю сейчас. А тогда, подростком, я смотрела ей вслед и жалость к ней смешивалась со стыдом и брезгливостью. И чем-то ещё, что заставляло ставить ей в вину всю мою неустроенность и то, что я оказалась в интернате для детей с ЗПР.

Тётю забрал автобус, и я вспомнила, как по пятницам родители забирают на выходные подруг домой и с какой радостью они вместе идут на эту остановку. Я видела это тысячу тысяч раз. Видела, но ни разу не испытывала этой радости. Представила, как это - когда берут за руку, и говорят: "Ну, что пойдём?".

И тут мой взгляд зацепился за женщину подходящую на роль моей "мамы". И я начала свою любимую игру, в которой кроме фантазии не требовалось ничего.

Женщина не спеша шла с сумками обходя весенние лужи. Я пристроилась за ней шагах в пяти - десяти. Сейчас бы ей обернуться и сказать: "Варя, смотри под ноги, что ты по лужам шлепаешь...". Невысокая, русая, красивая волна волос, у меня бы были такие же, если бы не регулярная стрижка под мальчишку. Она легко встряхнула головой поправляя причёску, я повторила её жест, хотя мои волосы давно не отрастали больше, чем на длину ладони. Короткое пальто, прямая юбка, чёрные сапожки - интересно, что бы сказал Шерлок Холмс взглянув на неё? Кем она работает? Точно не воспитателем, моя "мама" хороший человек.

Прошли один квартал и свернули к серой пятиэтажке.

Не доходя до подъезда, я свернула на детскую площадку и залезла на горку. В воздухе чувствовалась весна. Сумерки перешли в вечер, зажглись фонари и свет в подъездах. Я устроилась поудобнее и наблюдала как женщина вошла в подъезд и начала подниматься по лестнице пятиэтажки.

Вот в окне на площадке между первым и вторым этажом появляется её тень, вот она сама, вот снова тень. Между вторым и третьим этажом все повторяется. Она медленно поднималась по лестнице на свой этаж, сказывались тяжелые сумки в руках. Наверное она ещё останавливалась и отдыхала на этажах. Представила как поднимаюсь вместе с ней, вот она говорит мне: "Варя, возьми у меня одну сумку... Вот эту, она полегче...". Я беру из её руки сумку и узкие тряпочные ручки больно впивается в мои ладошки. На мне же школьная сумка через плечо, я резким движением закидываю её за спину. И обхватываю ладонь другой ладонью, так тащить тяжёлую сумку легче.

- Заяц белый. Куда бегал? - проговариваю считалочку, делая на каждое слово шаг на ступеньку. Так делала моя мама, когда я была совсем маленькой и мы поднимались по лестнице домой, что бы отвлечь меня и я бы не запросилась на руки вместо того чтобы подниматься самой.

- В лес дубовый. - отвечает мама. .

- Что там делал?

- Лыко драл.

- Куда клал?

- Под колоду.

- Кто украл?

- Миша, медведь украл. - говорим хором на этом месте считалочки мы всегда смеемся.

Между четвёртым и пятым этажом женщина не появилась. Мы подошли к двери. Здесь самый лучший момент, я пришла домой.

-Ты чего здесь делаешь?

Мальчишеский окрик вывел меня из транса и как ветром сдул мои фантазии о маме и доме. А ведь так хорошо все начиналось. Я оглядела грязный мокрый двор зажатый между пятиэтажками. Под горкой стоял и смотрел на меня пацан, может и ровесник.

"Сука, - подумала я, - а ведь я дошла до двери и настроение у мамы хорошее было...".

Пацан стоял перед горкой и у меня в голове созрел хитрый план мести за прерванные фантазии.

- Иди в жопу!

- Чё ты сказал? - угрожающе спросил пацан и сделал пару шагов к горке.

Я скатилась с горки и с силой ударила ногами по луже, скопившейся в яме выдолбленной ногами катавшихся с горки детей. Лужи хватило, что бы откатить мальчишку грязной водой с ног до головы, а мои ноги и так были мокрые. Это вечная беда выдаваемой в интернате обуви - промокает через пять минут после выхода на улицу.

Я стояла перед ним руки в карманы джинс, а он реально был на голову ниже меня.

- И чё ты мне сделаешь? Драться будем?

- Не будем, я с девчонками не дерусь.

- Ты кого девчонкой назвал?

- Ты девчонка, хоть ты и одеваешься как мальчишка. Я тебя знаю, видел, ты из интерната.

- Да, пошёл ты... - развернулась и побежала к себе. Надо было как можно быстрее убежать из двора, к горлу подкатывал ком и наворачивались слезы.

Я бежала пока не начала задыхаться, а в боку появилось неприятное покалывание. Только тогда перешла на шаг, вытерла рукавом лицо и опустилась на ближайшую лавочку перевести дух.

По фасаду многоэтажки рассыпались как звезды по небу огоньки окон. Были холодные белые, тёплые жёлтые всевозможных оттенков, были голубые, красные и даже зелёные. Светящиеся окна составляли созвездия и звёздные скопления.

Каждое окно отдельный мир со своей историей. Вот например то, с ярким голубым светом. Во всей квартире свет горит только на кухне. Я только что встала с дивана, ёжусь, наверное форточка открыта, босиком, иду на свет, вхожу на кухню, встряхиваю головой откидывая волосы назад. "Привет, а я уснула, не слышала когда ты пришла...", ее не вижу, но чувствую тепло, как-будто меня погладили по голове, а на столе чашка с какао.

Или вон то окно, тусклый свет идёт из нижнего угла. Это понятно, это моя комната, я вижу её стоя в дверном проёме - справа кровать, слева платяной шкаф, напротив на стене книжные полки, у окна стол с настольной лампой. Окна занавешны плотными шторами от сквозняков, но по ногам все равно тянет холодом, надо бы форточку закрыть...

Интересно, а где окна давешнего пацана? Наверное вон там, в квартире где во всех окнах горит свет. С ехидной радостью представляю какую взбучку ему устроили родители, за то, что он вернулся с улицы мокрым и грязным.

Мокрые ноги окончательно замёрзли,

Я встала, потянулась, надо было возвращаться в интернат. «Погуляв среди созвездий, душа просит вернуться туда, где пахнет дождём и травой», вспомнилась вычитанная из какой-то книги цитата. Я невольно вдохнула поглубже. Ну, да пахнет талым снегом, сырой землёй и весной.

Подумала: “В следующий раз попрошу у тёти Оли новые кроссовки. Может найдётся что-то подходящее, среди ее барахла... Или не найдётся... Или украду, кеды тоже не её подарок".

Я  и сама понимала, что это полный отстой, от бессилия  хотелось плакать. И тут Миру осеняет идея.

- Держи, Плакса, - и кидает мне пару небольших апельсинов.

Я вложила апельсины в чашечки бюстика. Они сильно отвисали из-за растянувшихся бретелек.

- Спокойствие, только спокойствие, это дело житейское, - Сара ловко завязала на вытянувшихся бретельках по узлу и стянула их дополнительно на спине шнурком.

Я накинула футболку и посмотрелась в зеркало, и, о Боже, - я выгляжу ПОТРЯСАЮЩЕ! Походила по спальне,  и побежала на первый этаж в холл.

У большого зеркала убедилась, что выгляжу совершенно естественно и по-подростковому. Система из апельсинов и лифчика доставляла сильный дискомфорт, но зато у меня появилась вполне достойная грудь, где-то второго или третьего размера. Боже, Боже, я просто великолепно выгляжу с этой грудью. Немного потанцевала перед зеркалом, наблюдая, что грудь вполне реально подпрыгивает.

Даже Старая Мойра, убиравшаяся в холле, оценила - потрогала через футболку мою "грудь" и осталась довольна, заметив уважительно

- Хорошие сиськи получились, упругие. Чего засунула?

- Апельсины, - гордо ответила я ей.

- Перед танцами зайди ко мне, я тебя подкрашу, а то вечно как клоуны себя размалевываете .

Она, бабка, хорошая, если ей не гадить, и уважительно относиться.

И вот вечером дискотека. Я в джинсовой миниюбке, в блузке у которой пуговицы в натяг, что б подчеркнуть "грудь". Уже потанцевала с мальчиком и мы стояли разговаривали у стены, когда заметила в дверях Сару. Вскидываю руку и энергично машу  подруге привлекая её внимание. Она машет мне... И тут происходит череда неприятностей - отрывается, невыдержавшая мою "грудь" пуговица на блузке, развязывается на спине шнурок, ползёт  узел на бретельке, на пол со стуком выпадает апельсин и медленно катиться на середину танцпола. Я в ступоре. Я умираю со стыда.

Под всеобщий ржать Сара за руку,  как тряпичную куклу, тащит меня к выходу. Я еле переставляю ноги. На пол вываливается второй апельсин. Ржачь не прекращается, уже в дверях, кто-то из мальчишек кричит: "эй, ты сиськи свои забыла!" и швыряет апельсины нам вслед.

- Нет, - вяло упираюсь я, - не хочу домой...

Подруга молча продолжает тащить по взлетке мимо закрытых дверей спален к черной лестнице. А там выше и выше подальше от всех к чердачной двери. Но даже туда долетели звуки музыки.

Мы просидели в темноте далеко за полночь. Приходил кто-то из девочек, молча принёс нам пару шерстяных одеял и сигареты. Все это время подруга меня успокаивала, а я плакала и курила, в надежде сдохнуть от никотина как та лошадь.

- Да, ладно, Варчик, мы в следующий раз скотчем примотаем...

- Нет, -  отвечала я вяло, - следующего раза не бу-у-у-удет...

Еще долгое время, когда в интернате заходила про меня речь, то говорили: "Ну, это та, которая "два апельсина..."

Мы с подругой родились с разницей в два дня, и всегда отмечали дни рождения вместе. В тот раз отмечали тринадцать лет. И вот в пятницу, когда все у кого есть родители разъехались, а воспитатели ослабили присмотр. Мы, маленькой такой компанией, замутили праздник, даже бухла нашли, которое нам тогда казалось чем-то очень важным, включили негромко музыку.

А за одной девочкой родители не приехали и она осталась до субботы. Осталась и осталась, такое бывает, когда родители работают. Мы позвали её к себе, не такая она и близкая подруга, но и не сидеть же ей одной в спальне. Веселись как могли, стараясь не привлекать внимание дежурного воспитателя. Наш девичник был в самом разгаре, мы были разгорячены алкоголем, когда услышали как в двери интерната кто-то ломится. Не каждый день такое случается и мы побежали смотреть на это зрелище.

Ломившимся в закрытые двери оказался отец этой самой девочки. Пьяный в дугу. Тяжёлый запах перегара заполнил холл. Он явился сказать своей дочери, что её  мама умерла, и теперь не собирается забирать дочь из интерната, потому что она ему не нужна и никогда не была нужна.

Тут, по законам жанра, следует сказать, что все кинулись поддерживать девочку, которая нам даже не подруга... Нет.

Дежурный воспитатель вместе с техничкой выпроводил буянившего отца и распорядился не оставлять девочку одну в её состоянии. Однако никто из нас не хотел находиться рядом с ней, и не потому что, мы были злыми и черствыми. Просто горе постигшее её, отбрасывало длинную тень, которая, казалось, могла дотянуться и до нас, если стоять слишком близко, или как болезнь, которая может передаться другим.

Мы кинули жребий. Не повезло мне.

Вот меня и отправили следить, что б она с собой чего-нибудь не сделала. И вот я не всю ночь, но мне показалось, что целую вечность, сидела и слушала её плачь.