Тётя Оля навестила меня в середине весны. Мы сидели в комнате свиданий, она снова рассказывала все о том же - о ремонте, козах, собаках, огороде... Её речь текла монотонным потоком, обтекая меня, не находя отклика. Я могла даже не скрывать скуку, разглядывая свои старенькие кеды, жизнерадостные плакаты о жизни в интернате, ворон, раскачивающихся на ветках тополя. Мной она вообще не интересовалась, начни я ей рассказывать про себя, она с таким же, как и я, скучающим видом перебирала пальцами платок на коленях и смотрела в окно на ворон. Вороны, явно, были нам более интересны, чем мы друг другу. В первые годы наших редких встреч меня это очень огорчало, теперь нет, я просто отсиживала время. Мой взгляд снова упал на кеды. "Может попросить её купить мне новые кроссовки? Кеды почти развалились..." - пришла мне в голову неожиданная мысль. Я подняла взгляд на тётю - китайский поношенный пуховик у которого весь пух свалялся в подоле, какие-то несуразные леопардовые штаны, ботинки, не менее разбитые, чем у меня. Потом взгляд невольно зацепился за её полинявший платок, одним концом свесившийся до пола, - и всплыло воспоминание о её захламленных комнатах бабки-старьевщицы: груды тряпья, пыльные банки... "Гадость какая, - я тряхнула головой отгоняя наваждение, - а ведь я там жила...". Наконец ей надоело болтать, и она вручила мне обязательный пакет с конфетами.
- Тётя Оль, обожди меня, я тебя провожу.
- Проводи, проводи, доченька.
От её приторного "доченька" меня каждый раз передергивало, будто я кусала кислое, зелёное, незрелое яблоко.
Единственной отдушиной в наших встречах была возможность выйти за пределы интерната не отчитываясь куда иду и когда вернусь - я провожаю тётю.
Отойдя за угол, сказала тёте "Пока" и никуда не пошла.
Идти было некуда. Весной в городе особенно тоскливо, в парках грязь и слякоть, аттракционы закрыты, а тратить неожиданную свободу на читальный зал - казалось нелепой затеей. И пока раздумывала над тем, куда пойти, смотрела вслед тёте Оле. А та, походкой хромой утки, не спешно направилась к автобусной остановке.
Мне было безумно жаль тетю, вероятно, она сама не отдавала себе отчёт о начинающемся у неё расстройстве.
Сейчас я понимаю, тётя и так была не шибко здорова психически, а смерть моей мамы, её сестры, мы с братом, свалившиеся ей на голову - не прошло для неё бесследно. Но это я понимаю сейчас. А тогда, подростком, я смотрела ей вслед и жалость к ней смешивалась со стыдом и брезгливостью. И чем-то ещё, что заставляло ставить ей в вину всю мою неустроенность и то, что я оказалась в интернате для детей с ЗПР.
Тётю забрал автобус, и я вспомнила, как по пятницам родители забирают на выходные подруг домой и с какой радостью они вместе идут на эту остановку. Я видела это тысячу тысяч раз. Видела, но ни разу не испытывала этой радости. Представила, как это - когда берут за руку, и говорят: "Ну, что пойдём?".
И тут мой взгляд зацепился за женщину подходящую на роль моей "мамы". И я начала свою любимую игру, в которой кроме фантазии не требовалось ничего.
Женщина не спеша шла с сумками обходя весенние лужи. Я пристроилась за ней шагах в пяти - десяти. Сейчас бы ей обернуться и сказать: "Варя, смотри под ноги, что ты по лужам шлепаешь...". Невысокая, русая, красивая волна волос, у меня бы были такие же, если бы не регулярная стрижка под мальчишку. Она легко встряхнула головой поправляя причёску, я повторила её жест, хотя мои волосы давно не отрастали больше, чем на длину ладони. Короткое пальто, прямая юбка, чёрные сапожки - интересно, что бы сказал Шерлок Холмс взглянув на неё? Кем она работает? Точно не воспитателем, моя "мама" хороший человек.
Прошли один квартал и свернули к серой пятиэтажке.
Не доходя до подъезда, я свернула на детскую площадку и залезла на горку. В воздухе чувствовалась весна. Сумерки перешли в вечер, зажглись фонари и свет в подъездах. Я устроилась поудобнее и наблюдала как женщина вошла в подъезд и начала подниматься по лестнице пятиэтажки.
Вот в окне на площадке между первым и вторым этажом появляется её тень, вот она сама, вот снова тень. Между вторым и третьим этажом все повторяется. Она медленно поднималась по лестнице на свой этаж, сказывались тяжелые сумки в руках. Наверное она ещё останавливалась и отдыхала на этажах. Представила как поднимаюсь вместе с ней, вот она говорит мне: "Варя, возьми у меня одну сумку... Вот эту, она полегче...". Я беру из её руки сумку и узкие тряпочные ручки больно впивается в мои ладошки. На мне же школьная сумка через плечо, я резким движением закидываю её за спину. И обхватываю ладонь другой ладонью, так тащить тяжёлую сумку легче.
- Заяц белый. Куда бегал? - проговариваю считалочку, делая на каждое слово шаг на ступеньку. Так делала моя мама, когда я была совсем маленькой и мы поднимались по лестнице домой, что бы отвлечь меня и я бы не запросилась на руки вместо того чтобы подниматься самой.
- В лес дубовый. - отвечает мама. .
- Миша, медведь украл. - говорим хором на этом месте считалочки мы всегда смеемся.
Между четвёртым и пятым этажом женщина не появилась. Мы подошли к двери. Здесь самый лучший момент, я пришла домой.
Мальчишеский окрик вывел меня из транса и как ветром сдул мои фантазии о маме и доме. А ведь так хорошо все начиналось. Я оглядела грязный мокрый двор зажатый между пятиэтажками. Под горкой стоял и смотрел на меня пацан, может и ровесник.
"Сука, - подумала я, - а ведь я дошла до двери и настроение у мамы хорошее было...".
Пацан стоял перед горкой и у меня в голове созрел хитрый план мести за прерванные фантазии.
- Чё ты сказал? - угрожающе спросил пацан и сделал пару шагов к горке.
Я скатилась с горки и с силой ударила ногами по луже, скопившейся в яме выдолбленной ногами катавшихся с горки детей. Лужи хватило, что бы откатить мальчишку грязной водой с ног до головы, а мои ноги и так были мокрые. Это вечная беда выдаваемой в интернате обуви - промокает через пять минут после выхода на улицу.
Я стояла перед ним руки в карманы джинс, а он реально был на голову ниже меня.
- И чё ты мне сделаешь? Драться будем?
- Не будем, я с девчонками не дерусь.
- Ты кого девчонкой назвал?
- Ты девчонка, хоть ты и одеваешься как мальчишка. Я тебя знаю, видел, ты из интерната.
- Да, пошёл ты... - развернулась и побежала к себе. Надо было как можно быстрее убежать из двора, к горлу подкатывал ком и наворачивались слезы.
Я бежала пока не начала задыхаться, а в боку появилось неприятное покалывание. Только тогда перешла на шаг, вытерла рукавом лицо и опустилась на ближайшую лавочку перевести дух.
По фасаду многоэтажки рассыпались как звезды по небу огоньки окон. Были холодные белые, тёплые жёлтые всевозможных оттенков, были голубые, красные и даже зелёные. Светящиеся окна составляли созвездия и звёздные скопления.
Каждое окно отдельный мир со своей историей. Вот например то, с ярким голубым светом. Во всей квартире свет горит только на кухне. Я только что встала с дивана, ёжусь, наверное форточка открыта, босиком, иду на свет, вхожу на кухню, встряхиваю головой откидывая волосы назад. "Привет, а я уснула, не слышала когда ты пришла...", ее не вижу, но чувствую тепло, как-будто меня погладили по голове, а на столе чашка с какао.
Или вон то окно, тусклый свет идёт из нижнего угла. Это понятно, это моя комната, я вижу её стоя в дверном проёме - справа кровать, слева платяной шкаф, напротив на стене книжные полки, у окна стол с настольной лампой. Окна занавешны плотными шторами от сквозняков, но по ногам все равно тянет холодом, надо бы форточку закрыть...
Интересно, а где окна давешнего пацана? Наверное вон там, в квартире где во всех окнах горит свет. С ехидной радостью представляю какую взбучку ему устроили родители, за то, что он вернулся с улицы мокрым и грязным.
Мокрые ноги окончательно замёрзли,
Я встала, потянулась, надо было возвращаться в интернат. «Погуляв среди созвездий, душа просит вернуться туда, где пахнет дождём и травой», вспомнилась вычитанная из какой-то книги цитата. Я невольно вдохнула поглубже. Ну, да пахнет талым снегом, сырой землёй и весной.
Подумала: “В следующий раз попрошу у тёти Оли новые кроссовки. Может найдётся что-то подходящее, среди ее барахла... Или не найдётся... Или украду, кеды тоже не её подарок".
