Pilzchen

На прошлой неделе ехала я из Миндена (городишко такой в Северный Рейн-Вестфалии) в Берлин. Интерсити-экспресс, на минуточку, идет почти три часа. И, как вы думаете, сколько раз за эти три часа у меня спросили билет? Нисколько. Вот вообще, ни разу, хотя персонал в поезде был и даже периодически курсировал мимо. И мне обидно не то, что билет, который стоит очень хороших денег, не пригодился. А то, что теоретически любой может вот так сесть на поезд и приехать в центр столицы. И ладно уж, черт с ним, с контролем безопасности. Если бы кто-то захотел совершить *Роскомнадзор* на берлинском вокзале, то такие мелочи бы его не остановили - и билет имелся бы, и документы были бы в порядке.

Но сегодня утром, как обычно, собираясь на работу, слушаю радио. В Баварии семнадцатилетний афганец напал на пассажиров регионального экспресса с ножом и, внимание, топором. С топором, Карл! Четверо тяжело ранены, еще четырнадцать отделались испугом. После экстренной остановки преступник попытался сбежать, но был застрелен полицией при задержании. Перед тем, как быть убитым, парень выкрикнул что-то, отдаленно напоминавшее "Акбар-вомбат!" или "Базар-вокзал!". Сейчас спецслужбы выясняют его возможную принадлежность к организованным группировкам.

Люди. Не надо так. К сожалению, поезда, на которых кто угодно может без билета поехать куда угодно, и аеропорты, в которых без контроля можно пронести что угодно до самой стойки регистрации, вошли тут в привычку. А соблюдая элементарные правила безопасности можно сохранить людям жизни. Я, понятно, ни к кому сейчас не обращаюсь... Но следующим сообщением новостей может стать то, что белая девушка в общественном месте подорвалась на собственном горящем пукане.

Вы вот рассказываете, как в детском садике малышню обижают, есть заставляют всякое несъедобное… А мне вспомнилась моя первая учительница.

В начальных классах преподавала у нас эдакая гром-баба в кружевных воротничках, с прической, напоминавшей осиный улей. Уже далеко не молодая, заслуженный учитель с кучей разных наград. Могла она и накричать на учеников, и «придурками пустоголовыми» обозвать, и подзатыльник влепить. Но коронным приемом было впиться несчастному карапузу пальцами в плечо и вытрясти из него весь дух, попутно крича что-нибудь вроде «Сначала выполняются умножение и деление!!! А потом – сложение и вычитание!!! В том порядке!.. В том порядке!.. В том порядке!!! Как они записаны!!!!!». До сих пор не понимаю, почему все родители в ней души не чаяли. Правда, ряд положительных качеств у нее тоже был. И для того, чтобы не огребать на ее уроках, достаточно было просто идеально учиться. Но стоило даже отличнику хоть раз оступиться, и он тут же оказывался втоптанным в грязь…

Был у нас в классе один мальчик. Воспитанный, спокойный, учился хорошо. Родители его принадлежали к какой-то секте. Их периодически можно было встретить на улице одетыми в строгие костюмы и белые рубашки, они раздавали какие-то брошюры и, кажется, стандартно предлагали «поговорить о Боге». На школьной жизни их сына это никак не отражалось. Единственное что – они не отмечали дней рождения, вообще никак. А у нас в начальной школе был обычай – на свой день рождения ученики приносили угощение для всего класса, конфеты там, печенье, фрукты – кто что мог. И однажды кто-то притащил огромный торт. Всем детям раздали по кусочку, а мальчонка тот спокойнейшим, вежливейшим образом отказался, мотивируя отказ традициями своей семьи.

Учительница подошла к нему. Учительница пристально всмотрелась ему в глаза. Она не кричала, не била его, не макала, как можно было бы подумать, лицом в злополучный торт. Но в ее абсолютно серьезном голосе отчетливо зазвучали стальные нотки.

- Ешь свой торт. Иначе я тебя убью.

Вот уж не помню, чем эта история закончилась. Но, исходя из того, что мальчик тот с нами спокойно проучился до девятого класса, тортик он все-таки съел.

В прошлом своем посте (http://pikabu.ru/story/ukradennoe_detstvo_4289227) я поделилась историей своей бабушки, которой пришлось еще ребенком пережить фашистский плен, но это не сломало ее и не помешало вырасти сильным, достойным человеком. Теперь же я хочу поведать о второй героине (см. первую часть, на фото справа).

Ее зовут Анна Михайловна. Но это имя принадлежало ей не всегда. Она не знает даты и места своего рождения, своих родителей, своей национальности. Она равно могла родиться русской, еврейкой, полячкой – это не имеет уже никакого значения. Единственный опознавательный знак, который она вынуждена была носить с тех самых пор, как себя помнит – вытатуированный на руке номер. Номер узника Освенцима.

В начале войны Анну, который на тот момент было не больше полутора-двух лет, заключили в концентрационный лагерь Аушвиц-Биркенау. Предположительно, вместе с родителями, но о них никакой информации не сохранилось. Скорее всего, взрослые были сразу убиты, а малышку определили в «детский лагерь». В этом кошмаре наяву содержались дети разных возрастов, из них отбирали подопытных для медицинских экспериментов, но основной функцией, которой служили малолетние узники, было донорство крови. Детей специально поддерживали в живом состоянии, чтобы снова и снова забирать у них порции крови, которые позже должны были переливаться раненым солдатам Вермахта.

Анна Михайловна практически ничего не может вспомнить из своего пребывания в живом банке крови. И это хорошо, ведь таких воспоминаний даже врагу не пожелаешь, не говоря уже о том, чтобы пережить хоть день из этого ужаса на собственной шкуре. «Меня спасла редкая группа крови – четвертая положительная, - утверждает она. – Только потом, когда я начала учить биологию, то поняла, почему кровь у меня забирали намного реже, чем у других детей». Выжить в подобных условиях было настоящим чудом. Советские солдаты, освободившие Освенцим, нашли Анну среди трупов детей, которым не повзло дожить последние несколько дней до конца войны.

Горстку уцелевших детей сразу же направили в военный госпиталь, где им была оказана первая помощь. А как только ребята достаточно окрепли для дальней дороги, их повезли в УССР. В больнице Киева их ожидали еще месяцы лечения. «Смотри, это моя первая детская фотография, - показывает Анна Михайловна черно-белый снимок истощенной девчушки лет пяти-шести. – Это я уже в больнице отъелась. Щеки-то какие толстенные!». И снова удача улыбнулась девочке. На этот раз судьба наградила ее приемной семьей. Нашу героиню удочерила бездетная киевская пара. Анна Михайловна серьезно утверждает, что у нее три дня рождения. О дне своего появления на свет она ничего не знает. Вторым днем рождения она считает день освобождения Освенцима. А третьим – день удочерения.

Новые родители дали ей имя и постарались сделать все, чтобы Анечка забыла об ужасах, которые ей пришлось пережить. Они стали для нее самыми родными людьми и обеспечили ей самое светлое и счастливое детство, которое было возможно после войны. Только одного они исправить так и не смогли. Дочка невероятно боялась врачей, особенно любых манипуляций, связанных с иголками. В кабинете врача Аня просто впадала в ступор и хотела забиться подальше в угол. На заверения матери о том, что врач не сделает ничего плохого, а если уж очень страшно, то можно поплакать и сразу станет легче, девочка только мотала головой и бормотала: «Плакать нельзя – будут бить».

Каково же было удивление родителей, когда в довольно юном возрасте дочь увлеклась наукой и твердо выбрала себе профессию, которая требует белого халата. Анна поступила на биологический факультет, защитила диссертацию и 42 года проработала в НИИ микробиологом. Мне самой было приятно узнать, что эта женщина практически моя коллега. С каким неподражаемым блеском в глазах она рассказывала о изумрудно-зеленых гноеродных бактериях в чашках Петри и о улучшении показателей продукции антибиотиков… Так может говорить только человек, поистине влюбленный в свое дело, даже после выхода на пенсию.

Помимо же научной деятельности Анна Михайловна была и является председателем киевского общества малолетних узников войны. Своей работой она старается отделить образ потерпевшего от коллаборациониста, а жертвы – от предателя и передать молодым людям мудрость и горечь своего поколения.

Статья моя. Бабушка на этот раз не моя.

Очень надеюсь, не разочаровала людей, подписавшихся на меня ради этого поста.

Спасибо за внимание!

Посмотрите на этих нарядных, улыбающихся бабушек. Несмотря на то, что они давно разменяли восьмой десяток, обе лучатся жизненными силами. Можно было бы представить, как они вяжут носки, сидя по вечерам в стареньком кресле, и пекут вкусные пироги для любимых внуков... Но они не так просты, как кажутся. Эти женщины в самом начале их жизни перенесли то, что сломало и уничтожило морально или физически многих взрослых. Они обе являются председателями обществ малолетних узников и жертв нацизма в Донецке и в Киеве.

Первая героиня этой статьи (слева) - Вера Ивановна, родилась в 1933 году в небольшой деревушке под Псковом и была четвертым ребенком в семье, состоящей из матери-одиночки и шестерых детей. Отец скончался одной зимой от болезни. Небольшое хозяйство - куры, огород, - где дети помогали работать сызмальства; в школу - пешком в соседнюю деревню. Обычное детство - не лучше и не хуже, чем у многих. Маленькая Вера звезд с неба не хватала и была самой простой девочкой. И ей, семилетней, было невдомек, что происходит, когда лучи прожекторов выхватили в предрассветном небе черные крестики самолетов. Но то, что случилось что-то ужасное, девочка поняла по страху и обреченности в голосе матери, произнесшей: "Это война". Уже на следующий день в деревне появились немцы на машинах и мотоциклах. "Хэй, матка! Курка, млеко, яйка! Дафай-дафай!" - механически зазубренная фраза раздавалась в каждом дворе. Фашисты вытягивали продовольствие из сельских жителей, чтобы пополнить свои запасы. В это время мать нашей героини просто пыталась жить дальше и кормить детей. А Вера вспоминает, как солдаты давали детворе кусочки хлеба и сахара из собственных пайков, в то время, как отбирали последнее молоко и мясо у их родителей. Причем горькая ирония происходящего дошла до нее лишь спустя много лет.

Когда немцы почувствовали, что сдают свои позиции в этом регионе, то начали спешное отступление. За собой они угоняли пленное население. Старых, молодых, совсем еще детей - все равно, на месте разберутся и рассортируют, - грузили в вагоны, как скот, и везли на запад. А где-то в восточной Германии их так же, как скот, согнали в открытые загоны, где обезумевшие от страха люди были выставлены на обзор "покупателям". И "покупатели" не заставили себя ждать. В основном на "рынок рабов" сошлись зажиточные бауэры - фермеры, или руководители цехов, которые были не прочь обзавестись дешевой, практически бесплатной рабочей силой. В первую очередь разбирали крепких, сильных, молодых. А к вечеру в загоне не осталось практически никого, кроме женщины со сгрудившимися вокруг нее, как птенцы, шестью детьми. Никому не хотелось брать такую обузу. И "работорговцам" пришлось "пристраивать" пленную семью по собственному усмотрению. Старшую девочку 15 лет и 14летнего брата сразу отделили и куда-то забрали, а мать с оставшимися детьми увезли в трудовой лагерь в городе Лаута.

"Мы тогда были совсем еще детьми и не могли полностью осознать весь ужас происходящего, - вспоминает Вера Ивановна. - С взрослыми мы не общались. Там вообще никому не разрешали особо общаться между собой, да и не до этого было. Каждый день мама уходила на рассвете, и не было ее до позднего вечера. А когда она возвращалась, мы обнимали ее и плакали. Потом ложились спать. И так каждый день. Когда не было бомбежек". Во время бомбежек ворота лагеря открывали, и подневольные рабочие убегали прятаться в лес. А после, как ни странно, всегда возвращались обратно. Детский мозг работал удивительным образом, защищаясь от безумных потрясений. Детали природы - зелень листвы на деревьев, рельеф замшелой коры, полет перепуганных птиц, - Вера запомнила намного четче, чем части тел, вытаскиваемые из разрушенных бараков.

Маленькая Вера хорошо запомнила русскую старушку-кухарку, которая всегда старалась пронести голодным детям немного сырой картошки или яблочных очистков. Запомнила она и фрица-надзирателя по прозвищу Vater ("Oтец"). Тот был старым и хромым, возможно, контуженным. Он много курил, громко кашлял и хорошо относился к детям, иногда даже тоже тайно подкармливал. Только со временем он стал меньше курить, больше кашлять, а позже и вовсе пропал. А потом на его место пришел другой, моложе и злее. Тот уже ни с кем не церемонился. У него дети приучились отзываться на "russisches Schwein!" и привыкли к тому, что за малейшую провинность можно получить удар плеткой или пинок сапогом. А провинностью считалась не только оплошность при выполнении простейшей работы - мойка посуды, уборка бараков, - но и просто шаг или взгляд не в ту сторону. Новый надзиратель носил иссиня-черные, до блеска начишенные и мерно поскрипывающие при ходьбе сапоги. Вера про себя так и называла его - Сапоги. С ее детского роста она не могла разглядеть его лица, а глаза поднимать боялась. Уже будучи пожилой женщиной, Вера Ивановна посетила музей Вермахта. И когда, по ее словам, она увидела за стеклом те самые черные высокие сапоги, то испытала животный, подсознательный страх.

Вера запомнила и алюминиевый завод, на котором работала ее мать, а позже - когда ей исполнилось десять, - и она сама. Но лучше всего она запомнила погожее майское утро, в которое их никто не стал будить. Выйдя из своих бараков, заключенные с удивлением увидели, что кругом нет ни одного немца, ветер гоняет по двору разбросанные бумаги, а ворота распахнуты настежь. По улице шествовала колонна красноармейцев. "Мать, война закончилась! Не идите за нами, идите в противоположную сторону! - вспоминает Вера Ивановна, как кричали ее матери солдаты. - А мы все пытались увязаться за ними, потому что думали, что уж с такими сильными и смелыми ребятами нас больше никто никогда не обидит, они нас точно от всего защитят. Один солдат еще дал мне кусочек рафинада. Это было самое вкусное, что я пробовала за последние годы".

Тут следует отдать должное матери Веры Ивановны. Эта женщина сумела отыскать старших детей - сын оказался чернорабочим, а дочь - кухаркой и прачкой в немецкой семье, - и, не имея при себе ни денег, ни документов, ни даже еды или сменной одежды, вернуть семью в полном составе в родную деревню. Дорога домой заняла долгих четыре месяца. Но мать и шестеро детей избежали участи врагов народа и вернулись в пусти и полуразрушенный, но свой собственный дом. Восстановления требовало абсолютно все. О возвращении старших брата и сестры в школу не было и речи, а 12летняя Вера пошла в третий класс. После школы же она попросила у матери разрешения поступить в институт в Ленинграде и, пусть рабочие руки были бы тогда предпочтительнее ученой головы, стала первым в своей семье человеком, получившим высшее образование.

По распределению Вера Ивановна переехала в Донецк, где больше сорока лет проработала инженером в НИИ. Там же она вышла замуж и родила дочь. Там же, как только тема перестала быть табу, с несколькими единомышленниками организовала общество узников и жертв нацизма. Десятки лет она поддерживала связи с немецким фондом "Память. Примирение. Будущее" и другими благотворительными организациями, помогала добывать полноценную информацию для бывших узников и их семей, оформляла справки для получения компенсаций и разоблачала гнусных фальсификаторов с поддельными документами. И она успешно занимается этим по сей день, помогает своим ровесникам и берет под свою опеку более молодых, но немощных стариков, пусть ее и без того небольшая организация с каждым годом становится все меньше и меньше...

Спасибо всем, кто прочитал! История получилась настолько объемной, что вторую ее часть я лучше выложу отдельным постом.

Вера Ивановна - моя бабушка. Статья моя. Минусов мне (комментарии), а не ей.

Саломон "Салли" Перель родился в 1925 году в Германии, в федеральной земле Нижняя Саксония. Набожная еврейская семья - отец раввин, домохозяйка-мать и трое детей никогда не доставляли никому проблем, до тех пор, пока к власти не пришла национал-социалистическая партия. Началом конца семейства Перелей стал день, когда десятилетний Салли вернулся из школы в слезах и принес справку о том, что из-за еврейского происхождения ему запрещено продолжать обучение. Происходившие с обществом метаморфозы были слишком сложны для детского ума. "Я был слишком юн, - говорит Саломон, - и мало что понимал. Я просто хотел спокойно учиться и играть. Хотел счастливого детства". Но родители отреагировали на эти изменения очень быстро и перевезли семью в Польшу, где на тот момент была развита еврейская община, чтобы начать все сначала. Новая школа, новый язык, новые друзья. К сожалению, новая жизнь окончилась так же внезапно, как и началась. В 1939 году Перели двинулись дальше на восток. Понимая, что безопасно не будет уже нигде, родители приняли тяжелое решение разослать детей, младшим из которых был Саломон, по разным городам, чтобы увеличить их шансы на выживание. Так Салли оказался в сиротском интернате в Гродно. Юного беженца ожидал теплый прием, о нем позаботились и обеспечили всем необходимым. Но брошенный в новую среду, вынужденный учить очередной язык, остро переживающий разлуку с семьей подросток впал в уныние и замкнулся в себе.

В 1941 году интернат спешно эвакуировали и перевели в Минск. Но столица Белорусской ССР была оккупирована практически сразу после начала Великой Отечественной Войны. Фашистские солдаты, захватившие пленных детей и воспитателей, были очень удивлены тем, что один юноша безупречно владел немецким языком. "А не еврей ли ты, парень?" - строго спросил один из них. "Мне показалось, что между его вопросом и моим ответом прошла целая вечность, - вспоминает 91летний Салли. - У меня перед глазами отчетливо прошла сцена прощания с родителями - тогда я еще не осознавал, что вижу их в последний рез. Отец сказал мне, что я всегда должен оставаться евреем, быть верным своему народу и религии, и Бог мне поможет. Но помог ли Бог миллионам верующих евреев, загубленных позже в концентрационных лагерях?.. Мать же сказала мне только то, что я должен выжить, во что бы то ни стало. К ней я и прислушался. Вряд ли мои родители хотели бы, чтоб меня застрелили на месте...". "Никак нет! Я этнический немец!" - прозвучал уверенный ответ из уст пленного мальчишки. Так Саломон Перель, успевший предусмотрительно сжечь все свои документы, стал Йозефом Петерсом, надел форму со свастикой и был принят в ряды захватчиков в качестве русско-немецкого переводчика.

Саломон Перель умалчивает о том, сколько ненависти было адресовано "Йозефу" от бывших товарищей, внезапно оказавшимся с ним по разные стороны баррикад, и лишь вскользь упоминает о том, как жил в ежедневном страхе разоблачения. Все подробности его жизни изложены в автобиографической книге. Чего в ней только ни имело место, даже продолжительные домогательства от немецкого офицера, которые невинный юноша не мог поначалу даже правильно истолковать. "Лето выдалось очень жарким, и я был рад любой возможности искупаться. И как-то за купанием меня застал этот офицер - не буду называть его имя, хотя помню до сих пор. Не при девушках, конечно, будет сказано... Хотя вы уже всего насмотрелись в интернетах, - посмеивается старик. - Так вот по мне сразу заметно, что я не немец. "Йозеф! Так ты что, еврей?!" - воскликнул офицер. "Не кричите так, а то нас услышат. И если кому-то расскажете, я доложу начальству, что вы гомосексуалист!". А с педерастами и прочими "отклонениями" в Третьем Рейхе обходились не лучше, чем с иудеями...". Полевая служба "Йозефа Петерса" продолжалась до глубокой осени, пока не ударили холода. Немцы не были готовы ни к зиме, ни вообще к тому, что война затянется так надолго. Силы были перераспределены, а Салли как еще несовершеннолетнего отправили на родину. В Брауншвайге, вблизи от его родного городка, он поступил в закрытую мужскую школу Гитлерюгенд.

Казалось бы, Салли был хорошо обеспечен и получал лучшее образование, доступное по тем временам немецкой молодежи. Но каждый его день был бесконечным адом, полным страха и тотального контроля. И трудно сказать, какой контроль был строже, внешний, или внутренний. Саломон был вынужден постоянно следить за тем, как он выглядит, что говорит и даже за тем, что думает. Он должен был изображать гордость, нося форму с ненавистной ему свастикой, прославлять Гитлера и спокойно реагировать на возмутительную пропаганду. "Нацистская пропаганда была настолько сильна и имела настолько гипнотическое действие, что я и сам постепенно начал ей поддаваться. Я начал бояться за свое душевное здоровье - во мне сосуществовали еврей и воспитанник Гитлерюгенд. Неудивительно, что молодежь так загоралась идеями фашизма, когда их называли высшей расой и избранными. И удивительно, как я не возненавидел себя за то, что меня угораздило родиться "недочеловеком". А на одном из уроков антропологии меня чуть не разобрал смех, когда учитель рассказывал, что на территории Германии существует шесть подтипов арийской расы, а я являюсь идеальным примером одного из них".

"Вы можете назвать меня трусом и предателем. Я вас пойму и не обижусь. Возможно, меня нельзя поставить в один ряд с моими собратьями, пережившими войну в гетто и концентрационных лагерях. Но я тоже пострадал. И я делал то, что делал, чтобы выжить. От еврея под свастикой пользы гораздо больше, чем от мертвого еврея". Саломон Перель уже 68 лет живет в Израиле, который называет "духовной родиной", но не забывает о своем немецком происхождении. "Гитлер мог выгнать меня из школы и из дома, он мог унизить меня, запугать и даже убить. Единственное, что он не мог отнять у меня - это мою Родину. Как бы ни противно это было нацистам, я тоже гражданин Германии и с гордостью говорю на немецком языке". Салли Перель часто наведывается в Германию, где является персоной знаменитой в узких кругах. О его непростой жизни написано две книги, пьеса и даже снят один немецко-польско-французский фильм. Перель регулярно участвует в культурно-исторических мероприятиях, особенно в школах и университетах. На университетской встрече с ним вчера довелось побывать и мне. "Я уже очень стар. Возможно, вы последние, кому удастся пообщаться со мной в живую, - скромничает этот энергичный, сохранивший полную ясность ума старик. - И я прошу вас не забывать и не замалчивать реальную историю, какой бы страшной она ни была. Учите истории своих детей и внуков. Человечеству нужна прививка от фашизма, прививка пеплом полутора миллиона сожженных в Освенциме еврейских детей. Самые страшные преступления были совершены не какими-нибудь вымышленными монстрами, а самыми обычными людьми. Днем они сжигали евреев в печи, а после работы шли домой, воспитывали детей, играли с котиками и гуляли с собачками. Помните это и не дайте их ошибкам повториться".

Фото не мое. Статья моя, основана на живом рассказе живого участника событий.