Однозначного мнения по поводу распределения после вуза так и нет, описываю только свой не очень позитивный опыт.

Апрель 1985 года.

Конец этапу студенчества. Позади 2 стройотряда в Коми, участие в строительстве Кантемировского моста в Ленинграде, 2 "шабашки" в Смоленской области , работа кочегаром на последних двух курсах.

С набором рабочих специальностей кровельщик, плотник-бетонщик, монтажник металлических конструкций, машинист-кочегар (перелистывая трудовую книжку) я становлюсь "прослойкой", а именно молодым специалистом с окладом 130 рублей и обязанностью отработать на одном месте 3 года.

При этом, уволить молодого специалиста было почти невозможно.

130 рублей минус подоходный налог (13%), минус налог на бездетность (6%) - итого 105 рублей на руки. Все три года. Потом ставка автоматически повышается до 140 рублей. Еще на 3 года. К выходу на пенсию есть перспектива получать 2/3 от зарплаты водителя автобуса.

Место работы - НИИ Точной механики (ТМ), существующее до сих пор, одел автоматизации систем управления (АСУ), состоящий из меня и моего начальника-физика, "передвинутого" по каким-то причинам из соответствующего отдела, и абсолютно не разбирающегося ни в программировании, ни в ЭВМ, ни в АСУ. Но, как кандидату физических наук, ему было положено дополнительно 50 рублей.

Реальной, кому-либо нужной работы не было, поэтому, когда появилась возможность поехать в пионерлагерь вожатым, я даже не раздумывал. Привык я летом быть на воздухе.

После возвращения из лагеря мне предложили поработать в совхозе "за себя и за того парня". Что я и сделал почти до конца октября. Да еще и 2 недели отгулов заработал.

После чего потянулись "трудовые будни".

8:00 - начало трудового дня. Опоздание даже на секунду дисциплинарно каралось.

8:00 - 8:30 - все досыпали на рабочих местах. Некоторые женщины докрашивались.

8:30 - 9:00 - совместное чаепитие в нашей или соседней комнате.

9:00 - 9:30 - чаепитие в отделе программистов.

Далее я звонил знакомому из другого подразделения, и если он был свободен, то мы шли на чердак играть в шахматы.

Если он был "занят", то я изображал некую деятельность на своем рабочем месте или за монитором ЭВМ (если пускали).

11:30 - 11:45 - время официального обеда в его подразделении. Открыто играли в шахматы у него.

11:45 - 12:30 - время официального обеда в нашем подразделении. Открыто играл в шахматы со своими содрудниками.

12:30 - ... Шел обедать в столовую, где всегда была большая очередь.

13:30 - ... очередная "волна" чаепитий.

Далее та же программа, что и утром.

17:00 - конец трудового дня.

Потом оказалось, что есть вторая смена и надо изображать деятельность и во время ее.

Тогда будни выглядили так:

15:00 начало трудового дня.

Стандартная шахматная программа.

17:00 - ... Чаепитие с вечерней сменой.

19:00 - 19:30 - официальный обедо-ужин. Столовая работала до 20:00.

19:30 - ... изображение деятельности, игра на ЭВМ, "ля-ля" с программистами, участие в шахматном турнире.

Официально смена заканчивалась в 23:30, неофициально - в 22:30. Иногда для меня смена заканчивалась почти сразу после 18:00 (как только уходило все начальство).

Май 1986 года.

Я снова в пионерском лагере, но пока на его подготовке к сезону. Далее - снова вожатым на все лето.

Осенью я пошел по совместительству в школу преподавать "Основы информатики и вычислительной техники (ОИиВТ)", но там меня попросили еще математику в двух классах вести.

Пошел по призыву "партии и правительства", который дошел и до НИИ ТМ. Эти "партия и правительство" ввели в школу новый предмет, но материальной части и о преподавателях совсем не позаботились. Тогда и появился призыв.

Так что, теперь мой распорядок, обычно, был следующим:

Утро - уроки в школе.

День-вечер - проверки тетрадей на рабочем месте НИИ ТМ, подготовка к урокам.

Иногда пописывал программки, но по мелочи. Физикам помогал математические модели строить, программистам - с алгоритмами.

...

Отпуска же мне еще были положены!

Август 1987 года.

Меня досрочно выпускают на волю! Правда, через министерство какого-то там машиностроения.

За что мне такое счастье?

У программистов был заместитель начальника (Александр) , с которым мы совместно составили программу, сократившую проверку разводки платы с 2-х часов до нескольких минут. То есть, мы съэкономили для государства огромные деньги, так как минута на ЕС ЭВМ "стоила" 100 рублей (моя месячная зарплата). В то перестроечное время вовсю внедрялся хозрасчет, и жена Александра (тоже программист) в своей конторе стала получать по 300 рублей. Вот мы и предложили в НИИ тоже ввести хозрасчет, сформировать собственную команду...

Не разрешили. Типа, НИИ ТМ - оборонное предприятие, а там свои законы.

После этого был "бунт на корабле" и меня, как главного бунтовщика, решили отпустить.

На самом деле, это был уже второй случай в НИИ.

До этого на моем рабочем месте сидел молодой специалист, который заклеивал портрет Брежнева автобусными билетами с таким расчетом, чтобы покрыть его полностью за 3 года. Клеить начал снизу, но где-то на уровне глаз его отпустили в аспирантуру.

«Искра» могла ответить на любой вопрос.

Не почти на любой. Не с погрешностью в рамках партийной линии. Вообще на любой.

Если обычный гражданин в синих спортивных штанах спрашивал ее, где лежит второй югославский носок, «Искра» печатала на узкой бумажной ленте:

— За чугунной батареей. Правый. Моль доедает пятку.

Если спросить, кто украл триллион рублей из пенсионного фонда, она выдавала список из двенадцати фамилий с домашними адресами и телефонами их любовниц в Сочи.

Если спросить, существует ли Бог, «Искра» начинала бешено крутить бобины с магнитной лентой, после чего выдавала густой сизый дым и стук, похожий на азбуку Морзе. Стук означал: «Бог есть, но Он уехал на дачу и просил Его не беспокоить до понедельника».

Если спросить, почему мама больше любила старшего брата, который сейчас сидит в тюрьме за кражу трех бидонов сгущенки, «Искра» выдавала сухую справку о дефиците витаминов в марте 1974 года.

Особенно советским людям это не понравилось.

Через три месяца Временное правительство строго-настрого запретило гражданам задавать машине вопросы о том, что случилось до Беловежской пущи. Официально — ради сохранения гражданского мира. Неофициально — потому что миллионы людей в шерстяных беретах внезапно обнаружили, что вся их гордость, все их семейные мифы и кухонные споры были основаны на чистом вранье.

Человеческая память в бывшем СССР — как старый черно-белый телевизор «Рекорд»: показывает с помехами, звук шипит, а если стукнуть сверху кулаком, то и Великая Отечественная война начинает выглядеть более оптимистично.

Некоторые браки распались. Некоторые пары, наоборот, сошлись от безысходности.

Один ветеран труда из ЖЭКа №4 выяснил, что двадцать пять лет писал анонимные доносы на соседа за то, что тот якобы подслушивал «Голос Америки» через розетку. «Искра» выдала архивную справку: сосед был глух на оба уха с детства, а доносы ветеран писал потому, что ему очень нравилась соседская чеснокодавилка. Сосед получил бутылку водки в качестве извинения и инсульт в тот же вечер.

Я работал в Комитете по урегулированию исторической справедливости. Наша контора располагалась в бывшем Дворце культуры текстильщиков. Там пахло сыростью, старым паркетом и нереализованными надеждами. Мы принимали заявления от граждан, которым правда Октябрьской революции или их собственного развода показалась слишком неудобной.

Заявлений было море. Граждане несли их в серых картонных папках с завязочками, на которых было написано «Дело №». Люди верили, что завязочки делают их мелкие обиды важными для истории.

Вот что там писали:

«Прошу пересмотреть заключение ЭВМ. Не может быть, чтобы я в июле 1982 года на даче в Малаховке украл у зятя лобовое стекло от „Москвича“. Я ударник пятилетки, интеллигент, и у меня зрение минус шесть».

«Прошу провести проверку. Компьютер утверждает, что рецепт моих домашних хрустящих маринованных огурцов я подсмотрела в журнале „Работница“ за 1971 год. Утверждаю, что рецепт явился мне во сне, а журнал я использовала исключительно для растопки печи».

«Мама перед смертью божилась, что отписала чехословацкий гарнитур „Живана“ мне, а не сестре Люське. ИИ говорит, что гарнитур вообще был куплен на ворованные профсоюзные деньги. Прошу расстрелять ИИ».

Люди удивительно редко просили расстрелять маму. В основном они хотели сжечь вычислительную технику, на которую ушло три годовых бюджета области.

Такие дела.

Однажды к моему облупленному столу пришел мужчина лет сорока. Обычный советский инженер, который внезапно проснулся в несоветском мире. Уставший. В сером пиджаке с пузырями на локтях. Таких лиц было полно в очередях за подсолнечным маслом, пока очереди еще существовали, а масло не продавали в красивых пластиковых бутылках с портретами американских президентов.

Он положил на стол заявление на пожелтевшем бланке. В графе «Суть претензии» было написано карандашом: «Хочу вернуть ошибку».

Я подумал, что он перебрал портвейна «Агдам». Мой начальник, товарищ Глушко, прошедший войну и три партийных чистки, часто говорил, что человеческий мозг — это просто кочан капусты, который пытается казаться сложным прибором. Но этот инженер был трезв и не шутил.

— Какую ошибку, товарищ? — спросил я.

— Самую главную.

— Обычно люди просят переписать анкету, чтобы казаться чище перед профкомом.

— Я знаю. — Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые поняли, что поезд коммунизма ушел, а рельсы разобрали на металлолом. — В 1971 году я испугался, — сказал он. — Не поехал поступать в МФТИ. Побоялся, что срежут на экзамене по физике. Из-за этого не встретил девушку в красном берете на платформе в Долгопрудном. Из-за этого остался в нашем политехе. Из-за этого женился на Вале из планового отдела. Из-за этого у нас двое пацанов, которые сейчас торгуют турецкими куртками на рынке.

Он потер лоб ладонью.

— Я спросил эту вашу «Искру», что было бы, если бы я тогда сел в электричку.

— И что?

— Лучше.

Я покивал. К нам часто приходили после таких вопросов. Компьютеры любили голые цифры. Людям эти цифры казались холодными, как сибирская зима.

— Намного лучше?

— Намного. Там я академик. Живу в подмосковном поселке. У меня «Волга» М-24 с оленем на капоте и финская сантехника. И печень не болит от дешевого пива.

— Так в чем же загвоздка?

Инженер долго смотрел в окно, за которым на площади стоял памятник Ленину. У Ленина кто-то отбил нос, и теперь вождь мирового пролетариата выглядел так, будто тоже хотел задать «Искре» пару неприятных вопросов.

— В той жизни, где я академик, — тихо сказал он, — не было моих пацанов. Моих оболтусов, которые вчера принесли мне мешок картошки и польский одеколон.

Я промолчал. В Высшей партийной школе не учили, что говорить человеку, который выбирает между академическим пайком и двумя рыночными торговцами в вареных джинсах.

Он продолжил:

— Теперь я точно знаю, что прожил бракованную жизнь. «Искра» вывела это на перфокарту.

— Все мы живем как придется, — сказал я.

— Нет. Другие думают, что могли бы стать маршалами. А я знаю, что мог. Машина посчитала вероятность — девяносто восемь процентов.

Он достал из кармана потертую фотографию. Двое мальчишек на фоне ковра с оленями. У одного в руках пластмассовый автомат, у другого — сломанный луноход. Они улыбались так, как улыбаются только дети, не знающие, что рубль упал, а их страна испарилась.

— Я хочу забыть этот расчет, — сказал инженер.

— Технически невозможно, — ответил я. — Данные записаны на жесткий диск производства ГДР, его топором не прошибешь.

— Тогда удалите это.

— Что именно?

— Мою глупость.

Он забрал заявление, порвал его на мелкие клочки и пустил их по ветру прямо в открытую форточку. Клочки полетели над площадью, похожие на серый мартовский снег. Потом он ушел, немного сутулясь, как все советские инженеры, которые слишком долго носили в портфелях тяжелые чертежи.

Через неделю в Комитет пришла открытка с видом Гагр 1980 года.

На обороте было накарябано химическим карандашом:

«Передайте вашим академикам, что они дураки. Они создали аппарат, который знает всё. Но человеку не нужно знать всё. Человеку нужно верить, что завтра дадут премию, жена перестанет пилить, а на кустах в саду вырастут настоящие рубли. Без этого мы просто вымрем, как мамонты».

Подписи не было. Только та самая фотография пацанов на фоне ковра. И жирный круг, обведенный пальцем вокруг их лиц. Наверное, это была его личная высшая категория качества.

Я приколол эту открытку кнопкой к стене, прямо под портретом Карла Маркса. У Маркса на портрете был такой вид, будто он тоже хотел бы вернуть какую-то свою старую ошибку, совершенную в Лондоне.

Через год наш Комитет по урегулированию закрыли за неуплату аренды. В помещении устроили магазин по продаже импортных унитазов и немецкого шоколада.

Через два года сломалась «ЭВМ-Искра-93». Из нее вытащили все золотые контакты и сдали в ломбард, а цветной металл увезли в Китай. Перед тем как сдохнуть окончательно, машина напечатала на последнем куске ленты: «Граждане, выключайте за собой свет в туалете».

Никто, конечно, не выключил.

Через три года люди снова начали спорить на кухнях до хрипоты о том, кто у кого украл дрель в 1978 году. Начали путать даты, врать про свои подвиги на целине, преувеличивать зарплаты, прощать старые долги и любить друг друга вопреки здравому смыслу.

Весь этот привычный абсурд вернулся, и в квартирах снова стало грязно, шумно и тепло.

Компьютеры оставили только в банках и на ракетных базах, где военные до сих пор целились в Америку, которой тоже было не до них. Там людям действительно нужны были точные координаты.

А для жизни они оставили себе старые добрые ошибки. И это, пожалуй, было самое разумное, что они сделали с тех пор, как научились делать водку из опилок.

Первые исследования аномалий привели к высоким потерям среди сотрудников НИИ-95.

Для особо опасных работ была создана программа «Аргонавты», к которой привлекали осуждённых за тяжкие преступления.

После первых неудач программу усовершенствовали: ввели подготовку, аттестацию и категории допуска.

Это позволило увеличить скорость исследований и сократить потери среди квалифицированного персонала НИИ-95